Не беспокой мёртвых

Депрессия… как нещадящее животное, ест тебя по кусочкам… Медленно… Ты начинаешь становиться социопатом, чувства обостряются, всё начинает становиться неимоверно раздражительным. А то, что когда-то казалось прекрасным — отвратительно… Даже идиотские выходки, которых не понимали другие, не помогают… Неумолимая боль и пустота в груди — вот всё, что там осталось. По идее, на её месте должна была зиять чёрная дыра, засасывающая в себя всё безвозвратно. Которая бы сеяла хаос и разруху… Поток нескончаемых, вгоняющих в безнадёгу мыслей, забивал голову, лился смрадным потоком. Вы наверное подумаете, что сейчас будет что-то наподобии: «но что-то их остановило…» или «его вытащило что-то из мыслей…»? Нет. Они всё так же лились мутной, черной водой. Безкрайний поток размышлений, так и кричащих о безысходности, отчаянии и иссушливости его хозяина. Беловолосый парень, с бело-красным флагом, сидел на лавочке у перрона. Бедолага вернулся сюда после работы, заткнув уши наушниками, как кусками ваты. Хорошо и обтягивающе на нём сидел пиджак, рубашка с галстуком и брюки. Но вся эта одежда будто была чужая, будто не для его тела. Он уже устал. Устал видеть однотонные серые офисы, одни и те же выводящие из себя лица, которые даже не сделали ничего плохого. Хоть и депрессивного, но каждое утро, поляка встречала чья-то милая улыбка, говорящая «Добрый день!» или «Доброе утро!». Их улыбки казались тошнотно-приторными. Последние два года таковым кажется всё. Свет для него казался слишком ярким. Звуки слишком громкие и раздражительные. Каждая эмоция человека фальш. Просто маска… Мимо проезжали электрички, но не его. Парень ждал свою. Помнится, он как-то раз заснул и пропустил её, пришлось ждать минут 40 до следующей. Но если честно, Польше было как-то откровенно «насрать». Те же последние два года, над ним преобладала апатия. Когда-то у него была такая же потерянная душа, как он. Они хорошо друг друга понимали. Всегда были вместе. Данной избранницей стала Украина. Но в последнее время они начали отдаляться друг от друга. Та стала больше интересоваться другими странами, их политикой, построением с ними отношений. Помнится день, когда она пришла в слезах, рассказывая поляку, насколько ей было больно от сделанного братом. Как тот с особой жестокостью вырезал ей глаз, из которого по сей день, как по лунному циклу, льётся багровая жидкость… Польше не совсем нравилось, что украинка перестраивается на другие линии отношений. Она была для него как сиамский близнец, которого небрежно отделили с корнем. Но Польша понимал, что ей сейчас больно, она нуждается в поддержке. А он так эгоистично думает про их прошлое, как они вместе проводили одиночество в сопровождении депрессии. Она старалась развиваться, идти к дальним берегам возможностей, а поляк только тянул её на дно, принуждал там оставаться. Он отбросил эти попытки во благо подруги. Он старался ей помогать через не хочу, через дурацкую депрессию. Он не мог её оставить. У поляка всё так же обстояли дела. Тот тихо, не издавая ни звука, стоял у входа в скоростной транспорт. Его тело было укутано в темно-бежевое пальто, подчёркивающие плечи. Толстая ткань делала шов угловатым, из-за чего плечи казались острыми, но всё такими же узкими и элегантными. Ворот, высотой по нос, поднятый вверх, концентрируясь сзади у затылка. По бокам ниже талии, были длинные разрезы по бедра, отделяя переднюю часть и заднюю. Загадочно смотрелось, когда одежда развивалась на ветру, в моменты когда проезжающий поезд беспокоил ветер. На шее виднелся тёмно-синий шарф, в руках черный дипломат с блестящей, в отличие от матовой кожи изделия — ручкой. На депрессивного человека он не слишком походил. Он молодо выглядел, в принципе как и все воплощения стран. Но Польша был по-своему красивым. Тёмно-зелёные глаза, наполненные сочностью травы, слегка косые, как у азиатов, но веки присутствовали. Взгляд был более холодным, бесчувственным, с мешками, показывающие усталость. Зрачки как лезвия бритвы, готовые распороть вены, стоит ему лишь глянуть. Они не были узкими как у кошек, просто иногда, его взгляд убивал. Иногда они отдавали тоской, неимоверной грустью, одиночеством, безразличием или безумством. Белые, льняные волосы, переплывали волнами. Шли интересной чёлкой, вперёд за пределы лица и загибаясь вверх. Были похожи на три возвышения, как у гор, у которых средняя была самой низкой. Или как их называли другие: рожки или совиные уши, только смотрят чётко вверх. Голос, был хрипловатым, показывая слышащим о не первом срыве хозяина. Но красивым и полным сил, будто принадлежащий какой-то крупной птице, что могла издать как и симфонию, так и истошный вопль. Сидя в электричке, он напевал, слушая песню, написанную одним из авторов в библиотеке треков, от которого ему понравилась одиночная песня. Польша давно хотел спеть эту песню на публике, и каждый раз, страшился опять попасться всем на глаза. Он её хотел спеть где-то за пределами дома, где возможно её хоть кто-то услышит. Кому-то кто поймёт и не осудит. Кто-то чужой. — Как же все достало — томно вздыхая сказал тот себе, зная что и так никто не ответит, не подбодрит, да и кому есть вообще дело до его страданий? Пшеничный откинул голову на сиденье из пластика, чувствуя нудящую боль в шее. Ну конечно болит, ведь как тут не горбиться? Восемь часов в офисе проработал над бумагами как-никак…

***

С грохотом, тот буквально ввалился в дом, откидывая лакированные туфли в сторону, снимая с себя по ощущению такую тяжелую одежду, кладя дипломат на стол в комнате, более аккуратным движением. Тот как закодированный, по инструкции пошёл заварить себе кофе, чтобы окончательно не умереть от усталости. Для такого работяги как Польша, это была бы слишком простая и глупая смерть. Устать. Было большое желание сейчас просто усесться в кровати, опереться о подушку, включить любимый сериал и пить кофе, а документы подождут. К счастью у него начались выходные. У мальчишки слипались глаза, он ужасно хотел спать, но желание посмотреть хотя бы одну или две серии секретных материалов, перерастало на каких-то жалких пару сантиметров. С иронией он вспоминал моменты в школе, когда был чуть ниже сверстников. Как же те радостно хохотали, а Польша возмущался что это в порядке природы. Откинув воспоминания прошлого, уже переодетый сел в кровать, захватив с собой пачку мармеладок и ноутбук. Ах, как он любил заставку этого сериала. Наиболее легендарной музыки он больше никогда не найдет. А ведь даже не все знают, откуда она. Готов был каждый раз её слушать, вглядываясь в нарезку странных кадров.

***

Польша сам даже не понял, как уснул у ноутбука. Глаза противно болели. Яблочник покрутил головой в разные стороны, чтобы разработать позвонки шеи, которые отозвались с хрустом, мол: «Добрый день, вы живы?» А они тебе отвечают ехидным голосом: «Неее, блять, сдохли нахер!» Эти странные мысли вызвали улыбку на лице двухколора. Забавно получилось. Он сразу же использовал своё привычное грустно-безразличное лицо. Польша давно не улыбался от чужих слов или шуток. Чаще всего он сам себя развлекает. Он не всегда может различить в своих мыслях, что может быть безобидным развлечением, а что ужасным потоком мыслей, наполненным не всегда яркими цветами. Польша давно понимал, что потихоньку катится в бездну сумасшествия. Такой мёртвый, но такой красивый…