Всё, что осталось

Ольга приезжала сюда каждую осень с того самого года, как вышла на пенсию. Ей нравился этот крохотный городок, затаившийся до лета в ожидании туристов. Никто не шумел, никто не мешал думать. В пологих горах отцветали растения, и казавшиеся из-за этого пёстрыми склоны резко контрастировали с хмурым небом и штормящим морем. В санатории, где она останавливалась ежегодно, её знал весь персонал и немногие постояльцы. Она тоже знала их — по именам, отчествам, фамилиям, городам, но, в первую очередь, конечно, по собакам. Этому способствовала Барбара — такса. Она преображалась здесь также, как и хозяйка. Вела себя спокойнее, интеллигентнее, чем обычно, и всё время тянулась к морю, обеспечивая Ольге повод отправиться на новую затяжную прогулку. Повод покинуть санаторий, его светло-голубые стены, тихих официантов и немногочисленных постояльцев, чьи лица напоминали ей, что сама она тоже не молодеет. Выходя на пляж, Ольга отпускала Барбару с поводка и шла вдоль линии прибоя. Когда ветер дул чуть сильнее, волны с силой разбивались о волнорезы, но между ними вода казалась почти такой же спокойной, как в штиль. Собака наматывала вокруг Ольги широкие круги и иногда облаивала грязно-белых, под цвет пены на волнах, чаек. Если было не слишком холодно и не начинало моросить, они поднимались на смотровую площадку. К ней надо было идти по обочине серпантина, поворот за поворотом. Такса, снова на поводке, семенила впереди, сосредоточенно уставившись перед собой, а Ольга смотрела то вверх, прикидывая, сколько осталось идти, то на море. В самом начале подъёма можно было различить волны, потом они сливались в свинцовую гладь, на которой кое-где маячили пенные шапки, а со смотровой площадки даже их было толком не разглядеть. Усаживаясь на одну из скамеек смотровой площадки, Ольга мысленно обзывала себя сначала Ассолью, затем старой дурой, а потом успокаивалась. Усилием воли она возвращала себя в то блаженное довольное состояние, в котором пребывала уже сорок с небольшим лет после рождения дочери. Она точно знала, что забиралась сюда просто полюбоваться видом и заодно не дать себе разжиреть. Немного посидев на удобных скамейках на смотровой площадке, Ольга с Барбарой возвращались в санаторий. Так было каждый день, из года в год, уже двенадцать лет, и это полностью устраивало Ольгу. Тишина, спокойствие, завтрак в девять утра, ужин — в семь вечера, где-то между — обед в одном из немногих работающих кафе. Она возвращалась сюда с удовольствием, зная, что, за редким исключением, найдёт здесь то же, что и оставила. Когда над морем начинали кружиться первые снежинки, а оставленные прибоем между камней лужицы замерзали, Ольга брала под мышку таксу, и они вместе возвращались в Москву, где Барбара превращалась в «Барбариску», а Ольга — в «баб-Олю». Однако в тот день, когда Ольга встретила Ярослава, до холодов ещё было далеко. Поднимаясь по серпантину, она привычно повернула голову, оценивая расстояние, которое они уже преодолели и увидела у самого края площадки силуэт, и вдруг почувствовала вокруг запястья, там, где вилась её метка, мягкое тепло. Будто невесомое, нежное прикосновение — сжали и отпустили. Мама была права. Когда прикасается судьба, невозможно ни с чем спутать. Она, прикрывая ладонью глаза от света, прищурилась, стараясь разглядеть стоявшего на площадке человека, но её глаза не справились. Черты расплывались, и она даже не могла понять, кто это — мужчина или женщина. Барбара неожиданно звонко тявкнула. Ольга спохватилась. Надо было что-то сделать… Привлечь внимание, чтобы её душа тоже поняла, что это случилось, хотя бы крикнуть… Барбара тявкнула второй раз, на этот раз — вопросительно. Она не понимала, что с хозяйкой, что её беспокоит, но изо всех своих собачьих сил хотела помочь. — Простите… — вышло тихо. Ольга прокашлялась и замахала рукой. — Эй… Такса залилась лаем, показавшимся Ольге оглушительным. Возможно, она хотела отпугнуть то, что заставило хозяйку кричать. Ольга отвлеклась на неё, а когда подняла глаза наверх, никого на площадке уже не было. Оказалось, всё это время у неё жутко колотилось сердце. В её возрасте подобные волнения были уже излишни. Она оперлась об ограждение, не заботясь о том, что запачкает перчатку. И поняла, что, если заплачет сейчас, то, скорее всего, вообще не спустится с этой горы. Она сглотнула вязкую слюну и принялась думать о хорошем. У её души всё-таки была вторая половина. Она нашла её, увидела, а значит, ей больше не в чем было винить свою по-настоящему прекрасную жизнь. Всего лишь жалкая сотня метров в высоту — ближе, чем когда-либо… Разве это не прекрасно? Конечно, прекрасно. Она поняла это и всё-таки заплакала. Только не от счастья, а зло и навзрыд, от обиды, утирая лицо второй неиспачканной перчаткой. Не смогла, не удержалась, старая дура, которая дождалась алого паруса на смотровой площадке, чтобы он мелькнул на горизонте, и тут же исчез проклятой фата-морганой. Будь она моложе, она бы птицей взлетела по этому серпантину… Но ей было семьдесят два, и это кое-что значило. По серпантину над ней прошуршали шины. Автомобиль заворачивал. Тут не было другой дороги, водителю предстояло в любом случае увидеть Ольгу. А ей не особенно хотелось сейчас слышать предложения помощи. Она заставила себя отцепиться от ограждения, выпрямиться и перестать рыдать. Подозвала притихшую Барбару, взяла её на руки и отвернулась вместе с ней к морю. Это должно было помочь. Автомобиль повернул ещё дважды, приблизился мимо и остановился. Послышался звук открываемой двери. — Простите… — человек, вышедший из машины, так и остался возле двери. — Вы мне крикнули. Я посмотрел… Ольга плотнее прижала к себе Барбару. Такса ободряюще ткнулась ей в руку мокрым носом, в зазор между перчаткой и рукавом. — Я тоже посмотрела. — ответила Ольга. — Если разговор о душах, то вы, кажется, не ошиблись. — О душах. — твёрдо и решительно ответил человек. Она повернулась. В конце концов, если этот человек был ей родной душой, то разве должны были его волновать какие-то слёзы? Это был невысокий старик — из тех, что с возрастом усохли, а не расплылись. Наверное, примерно её ровесник. Должно быть, он много улыбался за свою жизнь, по крайней мере морщины вокруг глаз говорили именно об этом. — Ольга. — сказала она, смаргивая слёзы. — Вы не боитесь собак? Я могу её отпустить? — Не боюсь. — он всё-таки улыбнулся — облегчённо. — Меня зовут Ярослав. Она опустила Барбару на землю и потянулась за платком: — Простите, думала, что вы не заметили меня. — Я подумал, что на машине будет быстрее до вас добраться. — за платком у Ольги не получалось разглядеть его выражение лица. — Я очень рада, честно. — Ольга снова подняла на Ярослава глаза. — Просто расчувствовалась… — Я сам едва не… Но мне надо было вести машину. Я рад встрече. Просто не могу описать, насколько. Наверное, он был из какой-нибудь творческой интеллигенции. Может, актёр или писатель, по крайней мере, речь была хорошо поставлена. Она смотрела на него, и волей-неволей замечала всё больше деталей, составляя их в цельный портрет с какой-то судорожной, неестественно сильной нежностью. Она слышала, как дочка спрашивала у Вити, что именно говорить своей душе, когда его встретит. Не хотела беспокоить маму, ведь та никак не смогла бы ей ответить. Внучка, должно быть, этот вопрос просто задала Гуглу. Сейчас Ольга понимала, что зря никогда не спрашивала у дочери о том, что она сказала будущему мужу при первой встрече. Она не знала, что говорить, и их разговор казался бессвязным набором вопросов и ответов. Санаторий, номер мобильного телефона, имя её замечательной собаки, разумеется… — Я должен спросить, вы… — взгляд Ярослава беспокойно метнулся к её левой руке. — Вы замужем? — Да. — Ольга кивнула. — У меня есть дочь и недавно появилась внучка. Ей показалось, что взгляд собеседника тут же потускнел, он накрыл левую кисть правой, но Ольга всё равно уже успела увидеть, что кольца у него нет. — Вы сказали, что живёте в Шингари? У меня тоже путёвка туда. — Ярослав собрался с мыслями на удивление быстро. — Разрешите подвести вас? — Мы будем очень благодарны. — Ольга подозвала Барбару, и вместе с собакой уселась на заднее сидение.