Всё, что осталось

— Да, Валерий Сергеевич, мне уже рассказали. — Ольга прижала ладонь к динамику. — Да, Витя тоже знает… Извините, он сейчас не может разговаривать. Валерий Сергеевич понимающе покашлял в трубку и отключился. Ольга аккуратно поставила трубку домашнего телефона обратно на подставку. Присела напротив окна, сложила руки на коленях. Друзья, коллеги… Телефон звонил, не прекращая. Лучший друг Виктора, великий композитор, его родственная душа, умер. Это не было неожиданностью. Он был старше её мужа на четыре года, и, к тому же, тяжело болел. Однако новость всё равно ошеломила даже её, что уж говорить о Викторе. Она оказалась рядом, когда позвонили из больницы: «Олег Лахтин умер, приносим наши соболезнования». На один короткий миг лицо Виктора озарилось облегчённой улыбкой, а после — стало каменным. Он как будто перестал видеть, осознавать себя. Только иногда уходил в зал — наигрывал что-то отрывистое, неритмичное, неизвестное Ольге. Может быть, из оставленных ему Олегом черновиков. Мама не прожила долго после такой потери. Всего год с небольшим. Тихо угасла. Указанная в документах причина смерти казалась Ольге несущественной. Она тосковала по отцу. Ольга была старше мамы на восемь лет. Теперь медицина была лучше, к тому же, она дышала здоровым морским воздухом каждую осень. Врачи одобряли такой отдых. Ольга не трогала его. Не знала, когда он ест, и когда приходит спать. Отвечала на телефон, уже механически — одними и теми же фразами. Это было большее, что она могла сделать. «Теперь я снова тебя понимаю. — сказал Виктор. — У меня теперь тоже нет души» Он не знал. Было глупо обижаться, и Ольга не стала. Только внутри вдруг шевельнулось неуместное, неправильное торжество. У неё была душа. Пускай виделись они всего раз в год, в маленьком городке на море. Они с Ярославом бродили вдоль берега в компании Барбары, морда которой с каждым годом всё сильнее и сильнее седела. Порой забирались пешком или же доезжали на машине до смотровой площадки. И с каждым годом всё меньше и меньше хотелось покидать этот городок. Казалось, это возможно. И всё же, когда кажется, надо было креститься. Ольга делала это украдкой, в самолёте, перед взлётом. Ярослав не понимал этого, как не понимал многого ещё. Она верила в благосклонность судьбы, в то, что душам, предназначенным идти рука об руку, так или иначе, будет уготована лучшая доля из возможных. Он верил в жестокость этой самой судьбы. Они, скорее всего, проспорили бы до хрипоты, встреться здесь в юности, когда Ольга приезжала в студенческий лагерь, а Ярослав ночевал на пляже вместе с хиппи, которых гоняли из города. С той первой ссоры, они больше не повышали друг на друга голос. Ольге казалось, что она делает это из низменного страха одиночества, который пробудила фраза Ярослава. Он же, похоже, слишком долго её искал. Годы уходили. Здесь, в Москве, это было заметнее, а в том маленьком городе менялась разве что окантовка афиш дельфинария и мягкие игрушки в закрытых киосках. Когда друзья уходили в иной мир, Ольгу неумолимой хваткой на запястье тянуло туда, к Чёрному морю, на свет маяка. Каждая смерть служила напоминанием, что однажды она может приехать и не встретить там свою родственную душу. Или, ещё хуже — получить звонок, подобный тому, что получил Виктор. Родственным душам, при наличии, всегда звонили первыми. Она представила на своём лице то выражение облегчения, которое увидела на лице Виктора, радовавшегося, что друг больше не будет мучаться. Нет, подобная роскошь не будет доступна ей. В этом не будет радости. Только мерзкое ощущение упущенного шанса. Чужой окончательно сломанной судьбы. Иллюзорной вины за то, что обязана была выбрать одну из подлостей. Без возможности что-то исправить, без возможности поступить правильно. Быть может, будь на её месте кто-то другая, она бы обязательно нашла выход, но Ольге даже не с кем было посоветоваться. «Мы встретимся, у нас будет всё, что останется» — обещала она себе, заталкивая поглубже и торжество, и отвратительное ожидание, продиктованное не разумом и честью, а глупыми инстинктами. Ей хотелось отмотать ещё несколько лет вперёд, наконец освободиться от этого груза. Пускай ей будет уже за восемьдесят или девяносто. Пускай она будет похожа на ссохшийся лимон… Пускай она будет прахом, развеянным над морем, лишь бы поскорее. Неужели она мало ждала всю свою жизнь? От мыслей отвлёк треск. Какой-то подросток хрустнул веткой росшей перед их окном сирени и, заметив вззгляд Ольги, рванул прочь, размахивая на ходу роняющей лепестки добычей. Она ещё никогда не ждала осени так сильно.