Контракт ценой души

Граница Ривии. Дождь, начавшийся ещё днем, к вечеру превратился в настоящую бурю. Ливневые капли барабанили по крыше постоялого двора «У Трёх Сосен» — старого, покосившегося здания на самой окраине никому не нужной деревушки. Воздух в комнате был сырым и промозглым, пахло пылью, старым деревом и мокрой шерстью. Единственная свеча на столе коптила, отбрасывая пляшущие тени на голые стены. Они ехали почти без отдыха, спасаясь от возможной погони и от собственных мыслей. Усталость въелась в кости, стала физической болью. Акисе сидел на краю жёсткой кровати, уставившись в тёмное, залитое потоками воды окно. В голове — хаос. Обрывки разговоров с Рандомитом, ледяной взгляд Лираэля, ярость Кармел, её слова о тренировках… Кому верить? Кармел, которая использует его? Себе, который не помнит, на что способен? Своему телу, которое жаждет насилия? Он схватился за голову, где боль пульсировала в такт ударам дождя по крыше. И тогда, в полумраке, он посмотрел на свою правую руку и ясно увидел, как его пальцы сжимают не воздух, а длинную, шелковистую прядь волос цвета увядающей розы. Ощущение было настолько реальным — прохлада, мягкость, а затем и знакомое, властное удовлетворение от этого обладания, — что он ахнул. И в тот же миг в ноздри ударил резкий, медный запах крови. Свежей. Горячей. С криком, больше похожим на стон, он сорвался с кровати и бросился к окну, с силой распахнул его. Ледяной поток дождя и ветра ударил ему в лицо, смывая кошмарные ощущения. Его стошнило пустотой, лишь горькой желчью. Он, тяжело дыша, вцепился в подоконник, вбирая в лёгкие чистый, промозглый воздух грозы. Кармел, заселяя их, лишь бросила: «Три комнаты. Не шуми ночью». Больше ничего. Ни планов, ни колкостей. Такое её молчание было страшнее любой ругани. Когда пульсация в висках немного утихла, Акисе закрыл окно и обернулся к комнате. Его взгляд упал на стол в углу, где лежали его вещи: доспехи, похожие на панцирь чужой жизни, тяжёлые, ненавистные сапоги, плащ с роскошным, нелепым здесь мехом чёрной лисицы. Символы того, кем он был. Или тем, во что его одели. Тишина в комнате стала давить. Шум дождя и ветра не заглушал, а подчёркивал её. И тогда в его голове, яснее, чем когда-либо, возник вопрос, от которого застыло дыхание: «О чём вообще думает Ямурайха? Что она чувствует, когда превращается в меч? И что именно я с ней делал в прошлом?» Вопросы были страшными, но теперь они не вызывали паники. Была лишь тяжёлая, тоскливая пустота и потребность узнать. Хотя бы что-то. Его ноги сами понесли его к двери. Он остановился перед ней, ладонь уже на холодной ручке. «А вдруг она спит?» Но что-то сильнее страха и разума тянуло его дальше. Он вышел в тёмный, скрипучий коридор и оказался перед её дверью. Стоял так долго, почти в трансе, прислушиваясь к рёву бури снаружи и тишине за тонкой деревянной преградой. Потом, почти не осознавая движения, тихо постучал костяшками пальцев. Ответа не было. Только шум дождя. Он постучал снова, чуть настойчивее. Пауза. И дверь бесшумно приоткрылась настолько, чтобы в щели можно было увидеть полоску темноты внутри и краешек ее волос. Ни лица, ни вопроса. Акисе замер. Он не приготовил слов. Они сгорели у него на языке. — Я… — голос сорвался. Он сглотнул. — Не спишь? Из темноты не последовало ни звука. Но дверь открылась чуть шире. Теперь он видел её силуэт, стоящий в глубине комнаты, у такого же окна, залитого дождём. Она не приглашала войти, но и не закрывала дверь. Акисе сделал шаг внутрь. Воздух здесь пахнул по-другому — не сыростью и пылью, а чем-то холодным, чистым, почти минеральным, как запах снега или отполированного камня. — Мне… нужно спросить, — начал он, запинаясь, не в силах отвести взгляд от её неподвижной фигуры. — Раньше… когда я был другим. Что я… что мы… — слова путались, превращаясь в бессвязный ком. Он сдался и выдохнул то, что мучило его сильнее всего: — Что ты чувствуешь, когда превращаешься в меч? Тишина после его вопроса казалась оглушительной. Даже дождь за окном на мгновение стих, будто притаился. Потом, из темноты, донёсся её голос. Тихий, ровный, лишённый всякой интонации, но от этого ещё более пронзительный: — Я перестаю чувствовать. Акисе застыл. — Что? — Перестаю чувствовать, — повторила она так же монотонно. — Остаётся только… осознание. Сдавленное. Как будто тебя залили жидким металлом. Он течёт по венам вместо крови, тяжелеет, твердеет. Ты видишь, но как сквозь толстое, мутное стекло. Ты слышишь — только удары, скрежет, команды. А потом… пустота. Пока не вернёшься обратно. И тогда чувствуешь всё. Каждую трещину, которую оставил в тебе металл. Каждое движение, которое ты совершил не по своей воле. Она сделала паузу, и Акисе услышал, как она тише прошептала, больше себе, чем ему: — Хуже всего — первый момент. Когда связь дёргается, и тело понимает, что его снова сломают. Оно пытается сопротивляться. Кричит. Изнутри. Но его не слышно. Акисе почувствовал, как по его спине побежали ледяные мурашки. Он представлял это как некое волшебное, мгновенное превращение. А это было… насилие. Медленное, мучительное насилие над самой её сутью. — Я… я не знал, — пробормотал он, и это прозвучало жалко и ничтожно. — Вы не спрашивали, — просто констатировала она. — Вам нужно было оружие. Орудие не должно чувствовать. Вы так и говорили. Её слова висели в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Акисе стоял, не в силах двинуться, сжав кулаки, чувствуя, как стыд и отвращение к самому себе подступают к горлу. — А что… что было раньше? — выдохнул он. — До меча? Я… я ведь не сразу… Она снова замолчала. Так долго, что он подумал, что она не ответит. Потом, едва слышно: — Была боль. И страх. А потом… пустота. Вы сделали и это. Сначала сломали то, что было. Потом сделали то, что нужно вам. Удобное. Функциональное. Она не сказала «я». Она говорила «то, что было», «то, что нужно». Как будто и себя считала уже не человеком, а неким объектом, прошедшим переделку. Акисе больше не находил слов. Любое «прости» было бы оскорблением. Любой вопрос — новым вторжением. Он стоял в темноте чужой комнаты, под вой бури, лицом к лицу с живым воплощением всех своих самых чудовищных поступков, и понимал, что никакие тренировки, никакая борьба с Лираэлем не искупят и сотой доли этого. Единственное, что он мог сделать, — это перестать причинять боль прямо сейчас. Уйти. Он кивнул, поняв, что она в темноте этого не видит, и повернулся к двери. — Спасибо, — прошептал он, и это слово тоже звучало фальшиво, но другого у него не было. Вдруг её вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, как укол ледяной иглы. — Вам больно от этого? По телу Акисе пробежали мурашки. Горло сжалось так, что он не мог вымолвить ни звука. Конечно, ему было больно. Эта боль пожирала его изнутри с того самого момента, как он начал прозревать. Она была хуже любой физической раны. Ямурайха, не дождавшись ответа, продолжила тем же ровным, бесцветным голосом: — Вы все равно ничего не сможете сделать. И вдруг что-то щелкнуло внутри Акисе. Словно туман отчаяния на мгновение рассеялся, обнажив тлеющий под ним уголёк воли. Он очнулся. — Такого больше никогда не повторится, — вырвалось у него, голос хриплый, но твёрдый. — Я постараюсь дать тебе хоть что-то из того, что я забрал. В темноте он почувствовал, как её взгляд, ненавидящий и отчаянный, впивается в него. — Хотите воскресить из мёртвых людей прошлого? Он чётко уловил этот тонкий, как лезвие бритвы, подтекст. Она говорила не только о других. Она говорила о себе. О той, что была до того, как её сломали и перелили в металл. — Не уверен, что я смогу это, — тихо сказал Акисе, и его слова прозвучали не как отговорка, а как горькое признание собственных пределов. — Но дай мне шанс. Я понимаю, что это звучит очень глупо, да и в целом я очень глупый для этого всего, но позволь мне хотя бы немного приложить усилий, хорошо? Она промолчала. Долго. В полумраке, в лунной полоске света от окна, он увидел, как в её глазах, всегда пустых и отстранённых, промелькнула тяжелейшая боль и скорбь. Это была первая яркая эмоция за всё это время. Что-то в них дрогнуло, запеклось, будто она сейчас не заплачет, а исторгнет из себя пепел. Складывалось ощущение, будто под тонким слоем льда вдруг бурно закипела лава воспоминаний. Его собственное тело задрожало от этого взгляда. И прежде чем разум успел остановить его, он сделал шаг вперёд. Его руки, неуклюжие и нерешительные, обвили её хрупкое тело. Он слабо обнял её, так бережно, будто она и вправду была сделана из хрусталя и в любой момент могла рассыпаться осколками. Под его ладонями он почувствовал, как она дрожит — мелкой, частой, почти неосязаемой дрожью, которую нельзя было назвать ни плачем, ни страхом. Это было содрогание самой её сути. Он чуть сильнее, но всё так же осторожно прижал её к себе, чувствуя, как холод её плаща смешивается с теплом его собственного тела. И тихо, почти шёпотом, прямо в её холодные волосы, сказал: — Ямура, я не помню всего того, что я сделал с тобой, и мне стыдно за это. Но сейчас я уже совсем не тот человек, правда. Позволь мне хотя бы попытаться исправиться. Я сделаю всё, что будет в моих силах. Она не ответила. Не оттолкнула его, но и не обняла в ответ. Она просто стояла, замершая в его объятиях, словно не понимая, что это такое и что с этим делать. Её дрожь постепенно утихла, сменившись ледяной, неподвижной напряжённостью. Казалось, она вся превратилась в один большой вопрос, в одну сплошную рану, на которую только что наложили повязку из чужих, неумелых рук. Потом, очень медленно, она высвободилась из его объятий. Не резко, а словно отплыла, вернувшись в свою привычную дистанцию. В её глазах уже не было той краткой вспышки боли. Снова была пустота. Но теперь в этой пустоте, Акисе почудилось, зияла не просто отстранённость, а глубокая, всепоглощающая усталость. Она повернулась и снова посмотрела в окно, на потоки дождя, смывающие мир за стёклами. Её силуэт казался призрачным, почти невесомым. — Идите, — произнесла она беззвучно, но он уловил. Это был не приказ, не угроза. Это была простая констатация факта. Граница их странного, хрупкого перемирия, длившегося несколько минут. Акисе кивнул, хотя знал, что она не видит. Слова застряли комом в горле. Он развернулся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Он стоял в тёмном коридоре, прислушиваясь к буре внутри собственной груди и к затихающему шуму дождя снаружи. На ладонях всё ещё было то призрачное ощущение хрупкости её плеч, той мелкой дрожи. И он понял, что теперь у него есть не только долг, не только стыд и ярость. У него есть тихая, невысказанная клятва, данная в темноте под раскаты грома. Утро было холодным и серым, словно ночная буря вымыла из неба все краски. На удивление, Кармел не будила его. Акисе некоторое время провёл в кровати, сметая с себя сонливость, потянувшись всем телом, чувствуя, как ноют мышцы после дней в седле и вчерашних потрясений. Он медленно поднялся, растрёпал свои и без того небрежные длинные вьющиеся волосы и оделся в свою поношеную годами одежду. Он постучал в дверь Кармел, и та тут же открылась, будто она ждала. В комнате было почти так же пусто, как и в его. Кармел, уже одетая и собранная, стояла у окна. Перед ней в воздухе висел полупрозрачный лист пергамента, и её пальцы быстро выводили на нём светящиеся знаки, которые тут же таяли. Она спокойно, почти отрешённо посмотрела на Акисе. — О, уже проснулся. Акисе зашёл, неуверенно оглядываясь. Воздух пах озоном — след её магии. — Куда теперь мы идём? Кармел щёлкнула пальцами, и летающий лист исчез со слабым шипением. — Ну, теперь все наши планы рухнули, — констатировала она без эмоций. — Все сбережения потрачены на болтливого старика Рандомита, а толковой навигации о том, что нам теперь делать, нету. Мы в тупике, если что. Акисе поморщился, ощущая груз своей вины в её словах. — А если попросить о помощи Амаи? Он же тогда вроде как помогал нам. Кармел усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Он ещё тот меркантильный урод. Без личной выгоды или острой угрозы его благополучию он ничего и никому не сделает. Сейчас мы для него — ходячая проблема, от которой лучше держаться подальше. — То есть, ты его тогда подкупила, чтобы он пришёл? — Нет, — Кармел покачала головой. — Ему самому стало интересно. Я лишь намекнула, что ты, бывший Повелитель Бездны, потерял память и щеголяешь с живым артефактом невероятной силы. Этого хватило. Он вызвался в «добровольцы», чтобы посмотреть на диковинку вблизи. Теперь диковинка и интерес, полагаю, иссякли. Акисе потупил взгляд, затем поднял его, в голосе прозвучала решимость. — Когда мне уже приступать к тренировкам? Кармел оценивающе взглянула на него, её алые глаза сузились. — Раз ты уже так заговорил, то давай сначала выйдем отсюда. Это место и так слишком приметное для таких экспериментов. Они покинули постоялый двор, оставив за спиной убогие строения. Кармел повела их в чахлый перелесок за холмом, где земля была усеяна серыми камнями, а деревья стояли кривыми и голыми. Холодный ветер гудел в их ветвях. Кармел остановилась на небольшой поляне и встала напротив Акисе, скрестив руки на груди. — Для начала, не бойся, — её голос прозвучал почти насмешливо. — Твой меч тебя же не укусит. По крайней мере, если ты сам его не спровоцируешь. Акисе взглянул на Ямурайху, которая стояла в двух шагах, её серый плащ колыхался на ветру. Он встретился с её взглядом — пустым, но присутствующим. — Ямурайха, ты не против? — спросил он тихо. Она не кивнула, не ответила. Но её взгляд на долю секунды задержался на его лице, и он почувствовал не одобрение — это было бы слишком сильно, — а скорее… отсутствие запрета. Молчаливое допущение. В следующее мгновение в его руках возник знакомый, отяжелевший вес. Меч Ямурайхи лежал на его ладонях, холодный и безмолвный. Кармел проигнорировала этот странный, интимный диалог с оружием. — А теперь сделай его ещё больше. Акисе удивлённо посмотрел то на неё, то на клинок. — Как? Он ведь и так уже большой. — Ну так сделай ещё больше, — безжалостно повторила Кармел. — Вспоминай. Твоему мечу, если верить легендам и страхам Рандомита, нет равных в этом мире. Он может быть тем, чем захочет его хозяин. Так захоти. Сейчас. Пока Акисе, сжав рукоять, пытался сосредоточиться, представить, заставить что-то произойти, Кармел вдруг провела рукой по воздуху. Под ногами Акисе, с тихим шипением, возник тёмно-лиловый круг из искрящейся магии. Он медленно, неотвратимо начал сужаться, и там, где его край проходил по земле, трава чернела и рассыпалась в пыль. — Если ничего не сделаешь, то тебя просто поглотит моя магия, — голос Кармел был спокоен, как у хирурга, объясняющего ход операции. — И ты умрёшь. Медленно и болезненно. Стимул, я считаю, отличный. Паника ударила в виски. Акисе воскликнул, отшатнулся, но круг сужался со всех сторон. Он вцепился в меч, не зная, что делать. «Сделай его больше! Как?» В голове мелькали обрывки — не воспоминаний, а ощущений: тяжесть не только в руках, но и во всём теле, давление, растекающееся из груди в конечности, в сам клинок. — Я не фехтовальщик и даже не знаю, как ты этому всему учился, — сказала Кармел, отступая на шаг. Под её ногами сгустилось чёрное, дымное облако. Она приняла положение полулёжа на нём, подперев голову рукой, и наблюдала за ним с холодным, аналитическим интересом. — Поэтому оставлю это тебе. Выживешь — значит, что-то помнишь. Нет… Что ж, это сэкономит нам всем время. Круг был уже в полуметре. От его края исходил леденящий холод, высасывающий силы. Акисе зажмурился, отбросив мысли, отбросив страх. Он не думал о мече как об оружии. Он думал о нём как о продолжении той самой боли, того самого сдавленного осознания, о котором говорила Ямурайха. И в отчаянии он не потребовал, не приказал. Он… отпустил что-то внутри себя. Не власть, а барьер, сдерживающий что-то глубокое и тёмное. Меч в его руках дрогнул. Не физически, а как бы в самом восприятии. И затем он начал расти. Не увеличиваясь в длину, а становясь массивнее, тяжелее, плотнее. Тёмный металл клинка будто вобрал в себя свет поляны, вокруг его лезвия затрепетало марево искажённого воздуха. Вес стал почти неподъёмным, Акисе с трудом удерживал его, мышцы плеч и спины загорелись от натуги. Но в этом весе была странная, зловещая устойчивость. Он, не целясь, с рычанием отчаяния ткнул расширившимся, потяжелевшим клинком в сужающийся магический круг перед собой. Раздался не грохот, а глухой, всасывающий звук, будто пространство лопнуло. Тёмная магия Кармел, соприкоснувшись с клинком, не отрикошетила и не рассеялась — она будто схлопнулась, поглощённая той же тяжестью, что исходила от меча. Круг погас, оставив после себя лишь обугленный след на земле. Акисе тяжело дышал, почти роняя неподъёмное теперь оружие. Ощущение было чудовищным — будто он держал не меч, а кусок спрессованной тьмы. Он тут же, в ужасе, отпустил эту внутреннюю задвижку. Меч с тихим звоном вернулся к своим обычным, хотя и впечатляющим, размерам и весу, став снова просто очень острым куском металла. На облаке Кармел медленно привстала. В её алых глазах не было ни похвалы, ни разочарования. Был расчёт. — Интересно, — произнесла она задумчиво. — Ты не усилил удар. Ты усилил саму суть меча. Его тяжесть. Его способность… подавлять. Это даже не техника фехтования. Это грубая сила, доведённая до концепта. Память тела, говоришь? — Она усмехнулась. — Похоже, твоё тело помнит нечто весьма безрадостное. Но это начало. Теперь мы знаем, с чем работаем. И знаем, что ты не сдохнешь в первую же минуту. — Для сегодня достаточно, — проговорила Кармел, спрыгнув с облака, которое рассеялось у неё под ногами. — Но только для этого упражнения. Теперь проверим твою скорость и реакцию. Держи меч наготове. Она не стала ничего объяснять дальше. Просто отступила на несколько шагов, подняла руку ладонью вверх. Над её кожей сгустился фиолетовый туман, из которого с тихим шипением начали выкристаллизовываться небольшие, остроконечные сгустки тёмной энергии — фантомные пули. Они висели в воздухе, медленно вращаясь, нацеленные на Акисе. — Эти штуки не прожгут тебе плоть, — сказала Кармел бесстрастно. — Но они пройдут сквозь тебя и принесут с собой… ну, скажем так, самые неприятные ощущения, какие только может породить твой собственный мозг под воздействием моей магии. Страх, отчаяние, боль от старых ран — всё сразу. Условия те же: если хоть одна попадет в тебя, считай, что ты мёртв. Твоя психика не выдержит. Начинаем. Она щёлкнула пальцами. Пули рванулись с немыслимой скоростью, оставляя в воздухе лиловые следы. Акисе ахнул и инстинктивно взметнул меч, пытаясь прикрыться. Первая пуля с глухим чпоком разбилась о плоскость клинка, оставив на нём мимолётное тёмное пятно, от которого тут же побежал холод, знакомый и отвратительный. Вторая пролетела мимо виска, и Акисе почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот — магия Кармел уже будила в нём первобытный ужас, даже не коснувшись. Он закрутился на месте, работая мечом как огромным щитом. Меч, к его удивлению, слушался — тяжёлый, но не неуклюжий. Тело само вспоминало короткие, резкие движения парирования, сбивающие траекторию смертоносных сгустков. Пули разрывались о сталь с сухими хлопками, каждый из которых отдавался в его сознании вспышкой чужого страха или осколком забытой боли. Он отбивался, отступал, спотыкался о камни, но — ни одна не достигла цели. Через минуту Кармел опустила руку. Оставшиеся пули растаяли в воздухе. — Неплохо, — произнесла она, и в её голосе прозвучала тень чего-то, похожего на одобрение. — Для новичка. Но настоящий бой — не защита от мишеней. И прежде чем Акисе успел перевести дух, она исчезла с места. Не в буквальном смысле — просто её тело, тренированное годами выживания в подполье и дворцовых интригах, двинулось с такой плавной, кошачьей скоростью, что глаз едва успевал за ней. В её руке вспыхнул короткий, изогнутый кинжал с тёмным лезвием, похожий на ядовитый клык. Она рванулась к нему, не по прямой, а зигзагом, используя каждый камень, каждую кочку как точку для отталкивания. Акисе отпрыгнул назад, взметнув меч между ними. Преимущество в длине и мощи было на его стороне — Кармел, при всей её ловкости, физически уступала ему в разы. Ей приходилось постоянно кружить, выискивая брешь, в то время как он, широкими, размашистыми движениями, держал её на почтительном расстоянии. Но у неё была лёгкость. Она почти не касалась земли, её движения были непредсказуемы, а кинжал искал не броню, а сухожилия, глаза, горло — места, куда даже тяжёлый меч не всегда успеет заступить. В момент, когда она, пригнувшись, сделала обманный выпад и рванулась вперёд, почти впритык к нему, Акисе инстинктивно повторил трюк — отпустил внутренний заслон. Меч в его руках сгустился, стал шире, массивнее, превратившись в настоящую стену из тёмного металла. Кармел, уже занесшая кинжал для удара, увидела перед собой не лезвие, а почти непроницаемый барьер. Она резко отскочила, приняв оборонительную стойку, её лицо на миг исказилось от напряжения. — Даже с моими умениями мне не приблизиться, — выдохнула она, но в её голосе не было досады, лишь констатация. — Хорошо обороняешься. Но что насчёт наступления? Не будешь же ты, как зажатый волк, вечно прятаться в своём логове за этой железной дверью? Её слова, как раскалённая игла, кольнули что-то в его памяти. Внезапный, яркий обрывок: он, залитый яростью, не обороняется, а давит, его меч — не щит, а молот, обрушивающийся на хрупкую фигуру с бордовыми волосами… Ария. Боль, стыд, отчаяние ударили с новой силой. Он замешкался, и кинжал Кармел блеснул у самого его запястья, рассекая кожу. Острая, реальная боль встряхнула его. Нет. Не снова. Не отступление. Он встряхнул головой, сжал рукоять до хруста в костяшках, и в его глазах вспыхнула не злоба, а решимость. Грубая, простая, как удар кулаком. Он сделал шаг вперёд. Не бессистемный рывок, а тяжёлый, властный натиск. Меч, всё ещё усиленный, послушно пошёл за его движением, описывая широкие, сокрушительные дуги. Он не фехтовал, он расчищал пространство, заставляя Кармел отступать, отскакивать, терять инициативу. Его тело вспоминало. Не изящные приёмы, а силу, подавляющую всё на своём пути. Удары, которые не надо было наносить точно — они были такими мощными, что даже их близость заставляла противника терять равновесие. Кармел отпрыгивала от разящих взмахов, её лицо стало серьёзным, сосредоточенным. Она поняла — игра изменилась. И тогда она бросила кинжал. Он вонзился в землю у её ног. Её руки взметнулись, и пространство между ними наполнилось трепещущей, лиловой тьмой. Из неё вырвались клубящиеся облака, сотни острых, как бритва, осколков тёмной материи, шипящие потоки энергии. Она перешла к магии в полную силу. Акисе пришлось попотеть. Увеличивать меч постоянно было энергетически затратно, он чувствовал, как слабеет. Пришлось вернуться к обычному размеру и заняться грубым, но эффективным парированием. Он бил по облакам, рассеивая их тяжёлыми взмахами, сбивал пули плоской стороной клинка, отражал энергетические потоки. Магия Кармел была коварной и разнообразной, но, казалось, сталкивалась с неким фундаментальным свойством самого меча — способностью «давить» и разрушать магические конструкции при прямом контакте. Он отбивался, но это была тяжёлая, изнурительная работа. Пот заливал глаза, дыхание стало хриплым. Кармел, наблюдая за его яростной, но однообразной обороной, вдруг крикнула, уворачиваясь от ответного, неуклюжего взмаха: — Хорошо обороняешься! Но не думаешь уже научиться уклоняться, а не грубо блокировать? Силы-то не бесконечные, у тебя или у твоего меча! Акисе, отбив очередной лиловый снаряд, который разлетелся искрами, ухмыльнулся сквозь тяжёлое дыхание. В его улыбке было что-то от того старого, самоуверенного Акисе, но без жестокости. — А зачем? — крикнул он в ответ, делая шаг вперёд и рассекая надвое плывущее на него облако. — Если я и так хорошо справляюсь! Кармел в ответ лишь цокнула языком, но в уголках её губ дрогнуло. Не улыбка, а скорее признание факта. Он был упрям. И его метод, грубый и неэлегантный, работал. По крайней мере, против неё в данный момент. Она опустила руки. Магические атаки растаяли, как и не было. — Ладно, — сказала она, подходя к своему кинжалу и выдёргивая его из земли. — Хватит. Ты не труп. И даже кое-что можешь. Это уже что-то. Очищайся и собирай вещи. Нам нужно двигаться. Теперь, когда мы знаем, что ты не беспомощный младенец, пора подумать о настоящей навигации. Без денег, но с твоими внезапно всплывшими талантами, кое-какие варианты у меня есть. Акисе опустил меч, чувствуя, как дрожь от напряжения сменяется глубокой, пронизывающей усталостью. Он посмотрел на клинок, на едва заметное тёмное пятнышко от первой магической пули. Потом его взгляд нашёл Ямурайху, стоявшую в стороне под деревом. Она смотрела на него. И в этом взгляде, таком же пустом, как всегда, ему снова почудилось что-то… неоднозначное. Не одобрение, не страх. Просто констатация. Ты сделал это. Снова. Он глубоко вздохнул, преобразовал меч обратно в её человеческий облик, и пошёл за Кармел, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в натруженных мышцах. Дорога была долгой, а он только начал вспоминать её настоящую тяжесть.