Контракт ценой души

Дорога, казалось, не кончалась. Она вилась меж холмов, то спускаясь в заросшие папоротником лощины, то взбираясь на каменистые гряды, откуда открывался вид на бесконечные леса Ривии, сливающиеся на горизонте с серым небом. После первых изнурительных тренировок молчание Акисе стало не просто усталым, а глубоким, сосредоточенным. Он шёл, вслушиваясь в собственное тело, в его отклик на тяжесть сапог, на напряжение в плечах от недавней схватки с Кармел. Он пытался поймать ту самую грань, где естественная усталость переходила в знакомое, тягучее источение силы, в то самое состояние, которое позволяло ему «утяжелять» меч. Кармел, идя впереди, время от времени бросала на него короткие, оценивающие взгляды. Она не спрашивала, не комментировала. Просто наблюдала. Её собственное молчание было иным — напряжённым, полным невысказанных расчётов и планов, которые она вынашивала, как змея яйца. Ямурайха замыкала шествие. Её присутствие, всегда ощутимое, стало после ночного разговора каким-то… иным. Не менее далёким, но теперь в этой дистанции чувствовалось не просто служебное отчуждение, а нечто хрупкое, как тонкий лёд над чёрной водой. Акисе больше не пытался заговорить с ней без крайней нужды. Но теперь он иногда, не поворачивая головы, просто знал, что она там, и это знание было не грузом, а скорее… напоминанием. Тихим укором и одновременно точкой опоры в хаосе его собственной личности. К вечеру второго дня после тренировок они вышли к реке. Не широкой и полноводной, а узкой, стремительной, с каменистыми перекатами, которые ревели белой пеной. Через неё был перекинут старый, скрипучий мост из тёмного дерева, больше похожий на прихотливую конструкцию из корней и ветвей, чем на дело рук человеческих. С другого берега на них пахнуло запахом сырой глины, прелых листьев и чего-то ещё — сладковатого, неприятного, как запах гниющего мёда. — Здесь, — коротко бросила Кармел, останавливаясь у начала моста. Её нос чуть вздёрнулся, вдыхая странный аромат. — Болота Кровавого Мха. Граница становится ещё более условной. За этими трясинами начинаются земли, на которые не распространяется ничья власть, кроме власти того, кто сильнее. Туда нам и надо. — Зачем? — спросил Акисе, с недоверием глядя на зыбкую, поросшую бурым мхом гладь воды по сторонам от моста. В воздухе висели толстые, ленивые комары. — Потому что именно в таких местах, — ответила Кармел, ступая на скрипучую доску, — можно найти работу для людей с нашими… специфическими талантами. И информацию, за которую не надо платить золотом, а только риском. Мост прогнулся под их тяжестью, заскрипел, но выдержал. Посередине, где течение было особенно яростным, Акисе на миг заглянул вниз, в кипящую воду, и ему показалось, что среди камней мелькнуло что-то бледное, слишком большое для рыбы, и слишком быстрое. Он сглотнул и поспешил за Кармел. Другой берег встретил их стеной сырого, почти тропического леса. Деревья стояли так близко, что их корни переплетались над самой землёй, образуя естественные арки и ловушки. Воздух был густым, влажным, и тот сладковато-гнилостный запах стал лишь сильнее. Здесь царил полумрак, даже сквозь плотный полог лиан и листьев пробивался скупой свет угасающего дня. Кармел шла без колебаний, будто у неё под ногами была не скользкая, поросшая грибами почва, а знакомый городской мостовой. Она лишь изредка жестом указывала направление, обходя особенно топкие места, где чёрная вода поблёскивала в просветах корней. — Следи за ногами, — бросила она через плечо. — И не хватайся за лианы. Некоторые кусаются. Акисе кивнул, стараясь ступать точно в её следы. Чувство, что за ними наблюдают, росло с каждой минутой. Не звериное, а какое-то… вязкое, равнодушное. Будто сам лес был не скоплением деревьев, а единым, дремлющим существом. Даже Ямурайха, обычно бесшумная, теперь шла с особой осторожностью, её плащ не колыхался, а словно обтекал препятствия, не задевая их. Они шли так, может, час, может, больше — время в этом зелёном сумраке текло иначе. И вдруг лес расступился, открыв поляну. Но не ту, что поросла травой и цветами. Это была прогалина смерти. Земля здесь была чёрной, липкой, будто пропитанной старым маслом. Деревья по краям стояли голые, кривые, их кора отслаивалась лохмотьями, обнажая древесину цвета запёкшейся крови. В центре поляны зияла глубокая, заполненная мутной, неподвижной водой яма. Воздух над ней дрожал от жары, исходящей не от солнца, а от самой топи, и запах гнили здесь был таким сильным, что перехватывало дыхание. Но не это заставило Акисе остановиться как вкопанного. Вокруг ямы, на корнях и низко склонившихся ветвях, сидели они. Птицы. Или то, что от них осталось. Их перья были слипшимися, выпавшими, обнажая серую, покрытую язвами кожу. Глаза, тусклые и мутные, смотрели не на что-то из мира живых, а куда-то внутрь, в пустоту. Они не шевелились. Не издавали звуков. Просто сидели, как грязные, живые чучела, и от них веяло таким безнадёжным, законсервированным страданием, что по спине Акисе пробежал ледяной холод. — Что… что с ними? — прошептал он. — Болотная скверна, — так же тихо ответила Кармел. Её лицо было напряжённым. — Не Нойя. Что-то другое. Местная гниль. Она не убивает сразу. Она… консервирует. Высасывает жизнь, оставляя оболочку, которая медленно разлагается, но не умирает. Эти твари уже не живые. Они не мёртвые. Они… застряли. Она сделала шаг вперёд, и одна из птиц на ближайшей ветке медленно, с жутким, костяным скрежетом, повернула к ней голову. Её клюв беззвучно раскрылся, и из горла вырвался не крик, а тихое, булькающее шипение. — Не подходи ближе, — резко сказала Кармел, отступая. — Их трогать нельзя. Яд может быть заразным даже на расстоянии. Мы обходим. Она повела их по краю поляны, стараясь не смотреть на жутких стражей топи. Акисе шёл, чувствуя, как мурашки бегут по коже. Это было хуже, чем цзянши. Те хоть двигались, хоть были активным, пусть и ужасным, злом. Это же было пассивное, тлеющее страдание, вписанное в самый пейзаж. И оно отзывалось в нём чем-то глубоким, почти знакомым. Не воспоминанием, а… смутной тоской по чему-то такому же заблокированному внутри него самого. Они уже почти миновали проклятое место, когда из чащи слева, с треском ломаемых веток, вывалилось нечто. Это был кабан. Вернее, его останки. Шкура была покрыта такими же язвами и струпьями, что и у птиц, один клык обломан, из пустых глазниц сочилась чёрная жижа. Но он двигался. Медленно, неуклюже, но двигался, уставившись на них слепым взглядом. Из его горла вырвался хриплый, пузырящийся рёв, полный не боли, а слепой, животной ярости. Кармел мгновенно приняла боевую стойку, в её руках вспыхнули два коротких, изогнутых кинжала с лезвиями цвета тусклой стали. — Акисе, — её голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Не дай ему приблизиться. Но не убивай ударом. Если его плоть лопнет, яд разлетится. Отравишься сам и нас зацепишь. Кабан, хрипя, начал надвигаться, волоча одну заднюю ногу. Его движения были неестественно резкими, будто кто-то дёргал за невидимые нити. Акисе ощутил знакомый прилив адреналина. Но на этот раз не паники, а сосредоточенности. Он выдвинулся вперёд, между Кармел и тварью. Меч Ямурайхи материализовался в его руке почти без мысли — просто как продолжение его воли. — Ямурайха, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от кабана. — Помоги мне не убить его. Просто… остановить. Он не ждал ответа. Но в следующее мгновение почувствовал, как связь с мечом стала не просто каналом силы, а чем-то более тонким. В его сознание просочилось не слово, а ощущение: холодная ясность, фокусировка. Меч в его руках не стал тяжелее. Он стал… точнее. Кабан рванулся вперёд с неожиданной скоростью. Акисе не стал увеличивать клинок. Он сделал шаг навстречу, и меч, описывая короткую, резкую дугу, плоской стороной со всего размаха ударил тварь по боковой части черепа. Раздался глухой, костяной стук. Кабан рухнул на бок, забился в судорогах, издавая те же булькающие звуки. Он был не убит, но оглушён, выведен из строя. Акисе отскочил, не опуская меча, готовый к новому удару. Но тварь лишь продолжала биться в грязи, постепенно затихая. — Достаточно, — сказала Кармел, подходя. Она смотрела не на кабана, а на Акисе, и в её глазах было что-то новое. Не одобрение, не удивление. Скорее, переоценка. — Ты контролировал силу. Не переборщил. Хорошо. Она подошла к оглушённому кабану, осторожно, не касаясь, осмотрела его. Потом выпрямилась. — Ему уже не помочь. Эта скверна съела его изнутри. Лучшее, что можно сделать… — Она вздохнула и взмахнула рукой. Тёмная, маслянистая тень сорвалась с её ладони и обволокла голову кабана. Раздался тихий, влажный хруст. Судороги прекратились. — …дать покой. Быстро и без лишних мучений. Чтобы не мучился и не разносил заразу дальше. Акисе смотрел, как тёмная магия Кармел растворяется, оставив после себя лишь неподвижное тело. Он не чувствовал отвращения к её действию. Была лишь горькая, холодная ясность. Иногда милосердие выглядит именно так. — Идём, — сказала Кармел, уже поворачиваясь. — Это место отравлено. Чем дальше, тем лучше. Они снова углубились в лес, оставив позади поляну с её жуткими стражами и тишину, наступившую после короткой, безжалостной вспышки насилия. Но теперь молчание между ними было иным. В нём висело невысказанное признание: они могут работать вместе. Не как господин и оружие, не как сварливые попутчики, а как команда. Грубая, опасная, вынужденная, но команда. Лес, казалось, не собирался заканчиваться. Он лишь менял свой характер: редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь плотный полог, становились всё скупей, а воздух густел от влаги и того сладковато-гнилостного запаха, который въедался в одежду и кожу. Ноги вязли в чёрном, пузырящемся иле, каждый шаг давался с усилием. «Ну и дыра… — подумал Акисе, с трудом вытаскивая сапог из очередной хлюпающей лужи. — Коней бы сейчас. Хоть этих, убогих, но коней». Он вслух попытался возобновить эту мысль, но Кармел, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Услышали. И нет. Лошадь в этом месиве — первая жертва. А её крики и запах крови привлекут всё, что ползает в этих трясинах, включая то, с чем нам не справиться. Так что мужайся. Акисе проворчал что-то невнятное, но спорить не стал. Он украдкой взглянул на Ямурайху. Она шла, казалось, не обращая внимания на грязь — её ступни лишь слегка касались поверхности, словно она была легче пуха. Её взгляд, как обычно, был устремлён куда-то вдаль, сквозь чащу, но теперь Акисе ловил себя на мысли, что ищет в этом взгляде не просто пустоту, а… настороженность. Как будто и она чувствовала неестественность этого места. Он снова посмотрел на призрачный свет странных грибов, мерцающих у корней деревьев. Они излучали не тепло, а холодное, фосфоресцирующее сияние, отбрасывающее бледные, пляшущие тени. Эти огоньки не освещали путь, а лишь подчёркивали окружающий мрак, делая его более плотным, живым и чужим. Мысль о тварях с поляны не отпускала. «Им уже не помочь», — сказала Кармел. Но почему? Нойю можно было… в теории… упокоить. А это? Это было что-то иное. Не магия смерти, а магия гниения, застоя. — Кармел, — начал он, продираясь через завесу липких, свисающих лиан. — А если бы… если бы найти источник этой скверны. Нельзя ли как-то очистить их? Вылечить? Он ждал её обычного саркастичного ответа, отчёта о непрактичности, о трате времени. Но ответа не последовало. Кармел замерла на полшага впереди, её спина внезапно стала неестественно прямой. Её рука плавным, почти незаметным движением скользнула к рукояти кинжала за поясом. Акисе последовал за её взглядом. На небольшой, относительно сухой кочке посреди зыбкой топи стояла девушка. Она была неестественно, призрачно бледной. Её кожа отливала фарфоровой белизной, как будто никогда не знала солнца. Длинные, струящиеся волосы такого же белого, почти серебристого цвета были собраны в толстую косу, напоминающую спелый колос. Она наклонилась над пучком чёрных, блестящих, будто отлитых из обсидиана, трав. Её движения были плавными, ритуальными, лишёнными суеты. Рядом с ней, тычась мордой в её руку, стоял олень. Но это не было здоровое животное. Его шерсть была тусклой, в некоторых местах клочьями свисала, обнажая серую, покрытую струпьями кожу. Из ноздрей сочилась чёрная слизь, а глаза были мутными, полными той же застрявшей в вечных муках пустоты, что и у птиц на поляне. Но он не был агрессивен. Он был… покорным. Или просто слишком слабым, чтобы проявлять ярость. Девушка погладила его по шее, не обращая внимания на отвратительные язвы, и сорвала ещё несколько стеблей чёрной травы. Затем она медленно выпрямилась и повернула к ним лицо. Акисе почувствовал, как воздух вырывается из его лёгких. Её черты были тонкими, почти воздушными, но именно в них была какая-то ледяная, нечеловеческая завершённость. И алые глаза. Они горели, как два капли застывшей крови, но не было в них ни злобы, ни интереса, ни даже простого любопытства. Это был взгляд пустоты, смотрящей сквозь тебя на что-то, чего ты никогда не увидишь. Но самое главное, что заставило сердце Акисе бешено заколотиться, — это были два изящных, спиралевидных рога, растущих из её лба и устремлённых к небесам. Они были того же ослепительно-белого цвета, что и её волосы, и казались выточенными из древнего, благородного костяка. Это был демон. Кармел затаила дыхание. Её пальцы сомкнулись на рукояти кинжала, но она не выхватывала его. Наоборот, её поза стала неестественно скованной, почти подобострастной. — Простите, — тихо, но чётко произнесла Кармел. Голос её звучал странно — без привычной стали, с ноткой почтительного страха. — Я не уверена, что вы знаете мой язык, но… мы оказались здесь случайно. Не ищем конфликта. Акисе смотрел на Кармел с немым вопросом. Почему? Почему она извиняется? Почему говорит так, будто обращается к королеве? Девушка с рогами не ответила. Её алые зрачки скользнули с Кармел на Акисе, задержались на нём на долю секунды дольше, а затем вернулись к оленю. Она что-то тихо прошептала, звуки были незнакомыми, переливающимися, как журчание подземного ручья. Олень, повинуясь незримому приказу, тяжело переступил с ноги на ногу и медленно подошёл к путникам, остановившись прямо перед ними. Запах тления и болотной гнили стал почти невыносимым. Олень тяжело дышал, из его открытой пасти капала чёрная слюна. И вдруг его тело содрогнулось в спазме. Он низко опустил голову, его горло затрепетало, и с хриплым, булькающим звуком он выплюнул что-то к их ногам. Это был камень. Нет, не совсем. Это был сгусток чего-то тёмного, почти чёрного, испещрённый прожилками бледно-зелёного и лилового. Он был окутан густой, блестящей слизью, которая медленно стекала с него на чёрную землю. От него исходил концентрированный, удушающий запах той самой болотной скверны, но в тысячу раз сильнее. Казалось, сама суть этого проклятого места была сконцентрирована в этом небольшом, отвратительном объекте. Девушка-демон смотрела на них, не меняя выражения. Её пустой, алый взгляд казался вопрошающим. Или наблюдающим. Было невозможно понять, что она думает, чего хочет. Она стояла среди мерцающих холодным светом грибов, как хозяйка этого тленого царства, безупречная и чуждая, а перед ней лежало отвратительное «подношение» или «предупреждение» — сгусток болезни, выплюнутый её тленным слугой. Тишина повисла густая, тягучая, нарушаемая лишь булькающим дыханием оленя и далёкими, странными звуками болота. Кармел не двигалась, её взгляд был прикован к чёрному камню. Акисе стоял, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Он смотрел на девушку с рогами, на её белые, чистые руки, которые только что гладили заражённую шерсть, и понимал, что столкнулся с чем-то, что лежало за гранью его понимания мира. Это не был враг. Это была сила. Древняя, равнодушная, живущая по своим, непостижимым законам. И сейчас они нарушили её границы. Он медленно, стараясь не делать резких движений, перевёл взгляд с демонессы на Кармел, пытаясь прочесть в её застывшем лице подсказку. Что им делать? Поднять эту скверну? Уйти? Поблагодарить? Но ответа в её глазах не было. Была лишь глубокая, животная осторожность и знание того, что одно неверное движение здесь может стать последним. Тишина, последовавшая за низким, переливчатым голосом демонессы, была ещё страшнее её слов. Казалось, само болото затаило дыхание. — Давно я здесь не видела подобие людей, — произнесла она, и её голос звучал как шелест засохших листьев, смешанный с лёгким звоном льда. — Вам хватит этого камня, чтобы вы ушли? Она говорила на их языке. Безупречно. Без акцента, но с такой интонацией, будто вспоминала давно забытые, ненужные слова. Кармел сглотнула, её горло заметно дрогнуло. Она всё ещё не опускала руки от кинжала, но её поза говорила о крайней степени напряжения. — Мы не можем его взять, — прозвучал её голос, хриплый от сдавленных эмоций. — Скверны слишком много. Это… это самоубийство. Демон слегка наклонила голову, словно прислушиваясь к эху её слов. — Так вот почему здесь нет настоящих людей, — прошептала она больше для себя. И в её голосе прозвучала не насмешка, а какая-то странная, далёкая констатация факта. Затем она сделала несколько бесшумных шагов и подняла чёрный сгусток с земли. Она держала его в ладони, не боясь слизи, и изучала, будто любопытный ребёнок разглядывает букашку. Акисе, преодолевая леденящий страх, который сковывал горло, вдруг выпалил: — Это вы разносите эту скверну? Алые глаза медленно поднялись на него. В них не было ни гнева, ни удиврения. — Возможно, — ответил демон, и в этом слове была вся бездна её равнодушия. — Есть ли способ её убрать? — настаивал Акисе, не понимая, откуда в нём берётся эта настойчивость. Может, от той же самой потребности что-то исправить, что гнала его к экзорцистам. Демон улыбнулась. Это была не человеческая улыбка. Уголки её губ лишь чуть приподнялись, обнажив идеально ровные, чуть заострённые зубы. Выражение было бесстрастным, как у маски. — Только если убить меня. Акисе замер. Он ожидал чего угодно — ритуала, другого артефакта, — но не этого. — А зачем вы её разносите? — выдохнул он. Улыбка демона стала чуть шире, почти… печальной. — Это не моя прихоть, — сказала она, и её взгляд на мгновение отвлёкся куда-то в глубину леса. — А наказание. И прежде чем Акисе успел что-то ещё спросить, демон сделала шаг вперёд и протянула руку. Не Кармел, а ему. В её ладони лежал тот самый камень. Но теперь, лишённый слоя отвратительной слизи, он преобразился. Чёрный цвет оказался не гнилью, а глубоким, бархатистым обсидианом, в котором угадывалась сложная, многослойная структура. Прожилки светились изнутри тусклым, но чистым фиолетовым и зелёным светом. Это был не сгусток скверны. Это был амулет. Древний, испорченный, пропитанный болотной порчей, но в своей основе — могущественный артефакт. Глаза Кармел, до этого полные лишь страха и осторожности, вдруг вспыхнули. Это был всполох чистейшего, алчного узнавания. — Это… — она задохнулась. — Это слишком драгоценная вещь. Чтобы просто… отдать. Демон пожала плечом, едва заметное движение. — У меня нет понятия о драгоценности вещей, — сказала она просто, как констатировала бы, что трава зелёная. — Берёте? Уйдёте? Кармел быстро кивнула, её ум уже работал, оценивая риски и выгоды. — Хорошо. Спасибо. Акисе, ошеломлённый, протянул руку. Его пальцы коснулись холодного камня в ладони демона. В тот же миг из амулета окончательно испарились последние следы чёрной слизи. Он стал просто тяжёлым, красивым и очень, очень старым. И тут олень, стоявший всё это время как изваяние, содрогнулся. Сначала тихо, потом сильнее. Его ноги подкосились, тело начало биться в конвульсиях, изо рта хлынула чёрная пена. Он зашатался и рухнул — прямо в сторону Кармел. Инстинкт сработал раньше мысли. Акисе не видел угрозы в самом олене — он видел брызги чёрной, отравленной слюны и крови, летящие в лицо Кармел. Рука сама рванулась вперёд. Серебристая вспышка, холодный вес в ладонях — и клинок Ямурайхи встал стеной между падающим телом и Кармел. Капли скверны с шипением разбрызгались по тёмному металлу, оставляя едва заметные тёмные пятна, которые тут же впитывались, будто меч был губкой. Но произошло нечто неожиданное. Демон, до этого момента безучастная, вдруг проявила интерес. Не к падающему слуге, не к спасённой девушке, а к мечу. Она бесшумно, как тень, подобралась к лезвию, ещё держащемуся в воздухе. Картина была сюрреалистичной и жуткой: прекрасное, белое существо с рогами, протягивающее пальцы, испачканные остатками болотной скверны, к холодной стали, на которой дымилась та же самая отрава. Её пальцы коснулись металла. Нежно, почти с любопытством. — Так вот как люди хотят приручить наших сородичей, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее эмоцию. Не гнев. Не печаль. Глубокое, древнее понимание чего-то утраченного. — Эй! — крикнул Акисе, отшатываясь и убирая клинок. — Этот меч не ваш сородич! Он… она живая! А вы уже нет! Демон подняла на него свой алый взгляд. Её улыбка стала странной, почти жалостливой. — Так этот меч уже наполовину мёртв, — сказала она тихо и снова потянулась к клинку, который Акисе инстинктивно отдернул. Но прикосновение её пальцев, казалось, отозвалось эхом внутри самой связи. Меч в его руках дрогнул, не физически, а в самом восприятии — болезненной, чужой дрожью. В ужасе, что ей причиняют боль, Акисе мгновенно вернул Ямурайхе физическую оболочку. Серебристый свет смёл плащ и капюшон, и на зыбкой почве предстала она сама — бледная, с тёмными кругами под глазами, но живая. Демон, казалось, ожила. Её бесстрастность растаяла, сменившись почти одержимым интересом. Она подошла к Ямурайхе, как мотылёк к пламени, её пальцы снова потянулись, теперь уже к её лицу, к волосам. Ямурайха не отшатнулась. Она встретила алый взгляд своим пустым, усталым. — Может, после смерти меня и будет ждать ад, — произнесла она тихо, но чётко, и её голос был тем же монотонным, но теперь в нём слышалась горькая решимость. — Но сейчас я в этом мире. — Оставь их, — сказал демон, и её голос стал ласковым, завораживающим, как шёпот ручья в глубокой пещере. — Пойдём со мной. Я покажу, какие травы для белок собрала. Там тихо. Там нет боли превращений. Она говорила с Ямурайхой, как с заблудшей сестрой, предлагая не свободу, а иное рабство — в тишине болот и в компании такой же неживой, как она сама. Кармел, всё это время наблюдающая с лицом, застывшим в ледяной маске расчёта, вдруг вздрогнула. Её глаза метнулись от демона к краю поляны. Она что-то поняла. Или почувствовала. Раздался резкий, сухой хлопок, будто лопнул огромный пузырь. Из-под плаща Кармел вырвалась и мгновенно раздулась чёрная, плотная, как сажа, дымовая завеса. Она не просто застлала вид — она поглотила свет, звук, запах. В одно мгновение демон, олень, даже мерцающие грибы исчезли в абсолютной, густой тьме. Сильная, цепкая рука вцепилась в запястье Акисе. — Бежим! Сейчас! — прошипел голос Кармел прямо в ухо, и он почувствовал, как его дёргают с нечеловеческой силой. Он на автомате мысленно призвал Ямурайху, и меч снова оказался в его руке. Они рванули сквозь чёрный туман, который, казалось, расступался перед Кармел и тут же смыкался за ними. Под ногами хлюпала грязь, корни хватались за сапоги, но они неслись, не разбирая дороги, подчинённые лишь животному инстинкту бегства. Акисе почувствовал ледяной холодок у основания черепа — тот самый, что предупреждал об опасности ещё до того, как её можно было увидеть. Не думая, он рванул за собой руку Кармел, схватив её за собранные волосы у затылка, и резко прогнул её тело вперёд и вниз. Что-то пронеслось прямо над их пригнувшимися головами с глухим свистом. Что-то твёрдое, острое, пахнущее тлением и болотом. Обломок рога? Кость? Они не видели. Только слышали, как оно врезалось в ствол дерева где-то сбоку с влажным, кошмарным хрустом. Больше они не оглядывались. Они просто бежали, выжимая из мышц последние силы, задыхаясь от едкого послевкусия дыма и страха. Чёрная пелена Кармел таяла за ними, но страх не уходил. Казалось, за каждым деревом скрываются алые глаза, из каждой тени тянутся бледные пальцы. Наконец, чаща кончилась. Они вывалились на открытое пространство, спотыкаясь, чуть не падая. Перед ними расстилалась огромная, пустая поляна. Трава здесь была не чёрной, а обычной, пожухлой и серой. Ни деревьев, ни укрытий. Только плоская, открытая равнина под низким, свинцовым небом. Поле смерти. Или поле для охоты. Они остановились, тяжело дыша, оглядываясь. Позади — стена мрачного, живого леса. Впереди — километры уязвимости. Кармел выпрямилась, её лицо было бледным, а в глазах горел холодный, яростный огонь. — Бежать дальше бесполезно, — выдохнула она, не отрывая взгляда от опушки. — Она найдёт. Или её твари. Нам нужен план. Или нам конец. Акисе стоял, сжимая рукоять меча, чувствуя, как по его ладоням струится холод от контакта с демоном и от той кошмарной погони. В его руке, зажатой в кулаке, всё ещё был тот самый обсидиановый амулет. Он был тяжёл. Он был драгоценен. И он только что стал их проклятием. Они стояли посреди открытой поляны, как мишени, а где-то в глубине тёмного леса, среди мерцающих грибов и чёрных трав, за ними наблюдали алые, равнодушные глаза. И медленно, неотвратимо, что-то начинало шевелиться на опушке.