Контракт ценой души

Путь из болот Кровавого Мха в предгорья занял несколько дней. Болото неохотно отпускало своих гостей: долго ещё воздух сохранял сладковатый привкус тления, а одежда пахла сыростью и гнилью. Но с каждым шагом на восток почва становилась твёрже, деревья — стройнее, а небо — выше и холоднее. Кармел подтвердила, что им по пути с Ханем лишь до определённого перекрёстка: ему — на юг, к портовому городу Скальдру на побережье Пепельного моря, откуда можно отплыть в Южный Тосцасс. Им же — на юго-восток, через государство Валлия, о котором Кармел говорила сжато, но в её глазах читалась конкретная цель. Их путь пролегал по холмистой, почти безлюдной местности. Здесь царил иной покой — не гнетущее безмолвие болота, а ветреная, просторная тишина, нарушаемая лишь криками ястребов да шелестом сухой травы. Первая находка: Храм Забытого Ветра. На второй день пути они наткнулись на руины. Не крепости или деревни, а небольшого, изящного храма, сложенного из светлого, почти белого камня, который теперь был покрыт лишайником и трещинами. Крыша обрушилась, но стены ещё стояли, а внутри, под открытым небом, сохранилась мозаика на полу — сложный узор из синей смальты, изображающий спирали и стилизованные крылья. — Это храм Аэрионов, — тихо сказал Хань, остановившись у входа. Его печальные глаза скользили по узорам. — Древний культ ветра и высот. Их монахи верили, что истина приходит с высоты и скоростью. Исчезли столетия назад. Кармел с практичной жадностью осмотрела периметр, но артефактов, кроме обломков, не нашла. Однако Акисе задержался у мозаики. В центре спиралей была выложена фигура человека с лицом, обращённым в небо, и пустыми глазницами. Что-то в этой позе — стремление вверх, к чему-то недостижимому — отозвалось в нём странной тоской. Ямурайха стояла рядом, её взгляд тоже был прикован к мозаике, но что она видела в этих синих спиралях — пустоту или забытую форму свободы, — было неизвестно. Вторая встреча: Каменные пастухи. Через день они пересекли высохшее русло реки, усеянное валунами странной, почти правильной округлой формы. Хань предупредил их не прикасаться к камням и двигаться быстро. Когда они были на середине русла, Акисе заметил движение краем глаза. Один из крупных валунов, размером с телегу, медленно, с глухим скрежетом, перекатился на другую сторону, словно наблюдая за ними. За ним последовало ещё несколько. — Элементали низшего порядка, — пояснил Хань, не замедляя шага. — Духи камня, почти лишённые сознания. Пасутся здесь, как овцы. Не опасны, если их не трогать. Но могут раздавить случайно. Кармел проворчала что-то о «ненужных осложнениях», но Акисе смотрел на катящиеся камни с каким-то детским изумлением. Мир был полон странной, немой жизни, о которой он и не подозревал. Наконец, они вышли на старую, но ещё различимую дорогу, вымощенную блеклым желтоватым камнем. — Старый торговый путь из Ривии к побережью. Им ещё пользуются, но редко. Будьте осторожнее — тут могут быть и другие путники. Не все дружелюбны. Их предупреждение подтвердилось к вечеру. Они наткнулись на остатки недавнего привала: золу костра, обглоданные кости. Хань, осмотрев место, нахмурился. — Не меньше пяти человек. Не местные — видны следы хорошей, но поношенной обуви. И… — Он поднял с земли обломок железного наручника со следами странной, лиловой патины. — Не добрый знак. Идём быстрее. Ночуем в стороне от дороги. К ночи они свернули с пути и углубились в старый сосновый бор на склоне холма. Воздух здесь был чистым и смолистым. Хань выбрал место под нависающей скалой, защищавшей от ветра. Они быстро собрали хворост (Акисе, к своему удивлению, оказался довольно ловок в этом, будто руки помнили), и вскоре зажёгся невысокий, жаркий костёр. Ужин был скудным: жёсткая вяленая оленина, припасённая Ханем, и горсть лесных орехов, найденных Кармел. Акисе ел молча, чувствуя накатывающую усталость. Ямурайха в этот раз приняла еду, устроившись чуть поодаль, у ствола сосны. Первыми, по негласному соглашению, легли спать Акисе и Ямурайха. Акисе завернулся в плащ, положив свои доспехи рядом. У костра остались двое. Хань сидел, подперев голову рукой, и смотрел на языки пламени, время от времени подбрасывая в огонь сухую шишку. Кармел сидела напротив, её спина была прямой, а взгляд не отрывался от тени за пределами круга света, но периферией зрения она наблюдала за своим временным союзником. Тишина длилась долго, нарушаемая лишь потрескиванием огня и далёким уханьем совы. — Твой парень, — наконец тихо начал Хань, не глядя на Кармел. — Он… не просто наёмник с хорошей мышечной силой, да? Кармел не ответила сразу. — У него свои таланты, — сухо сказала она. — Как и у тебя — свои цепи. — Его таланты устрашающие, — так же тихо продолжил Хань. — Ничего личного, но мне не совсем по себе от этого. Кармел наклонилась вперёд, и огонь отразился в её алых глазах, сделав их похожими на тлеющие угли. — Я знаю, куда и зачем я его веду. Остальное — его дело и моя головная боль. А ты, мастер цепей, что везешь в Южный Тосцасс, кроме груза любопытства? Хань позволил себе лёгкую усмешку. — Заказ. Очень специфический и очень щедро оплачиваемый. Один столичный коллекционер… ну, назовём его ценителем редких диковинок… интересуется артефактами, связанными с искажением реальности. Особенно с теми, что имеют природу, подобную болотной скверне, но в более… контролируемом виде. — Он посмотрел прямо на Кармел. — Вроде амулета, о котором вы кричали, пока я пытался оценить свои риски. Тишина стала гуще. Кармел не моргнула. — Что ж, ладно. Я пойду осмотрю местность. Может найду еще чего-то съестного. *** Сон пришёл не как погружение, а как провал в горячий, липкий сироп. Сознание Акисе поплыло в дурманящей дымке, где реальность растекалась краями, а логика тонула в вязком поту. Запах солода и дыма. Тёплый свет фонаря в какой-то забегаловке. Перед ним сидит Амай, его язвительная ухмылка размыта, как акварель. Они чокаются глиняными кружками, пиво пенится и переливается через край. Акисе смеётся, и смех его собственный звучит чужим, раскатистым, пьяным от чего-то большего, чем хмель. «Ещё по одной!» — выкрикивает он, и голос гудит, как шмель. Вокруг их стола начинают кружиться маленькие, нечёткие силуэты — куклы из теней и тумана. Они водят хоровод, их черты расплывчаты, но в их движениях нет радости, только механическая, навязчивая правильность. Акисе машет им кружкой, приветствуя, а Амай что-то говорит, но слова тонут в гуле, похожем на рой насекомых. Сцена сменилась резко, без перехода. Теперь он в холодном, каменном помещении. Пахнет формалином, сыростью и… сладковатой гнилью. На каменном столе, прикованная цепями, лежит собака. Нет, не собака. То, что от неё осталось. Шерсть вылезла клочьями, обнажив серую, влажную кожу с тёмными прожилками. Глаза мутные, полные немого, животного ужаса. Она слабо повизгивает, пытаясь лизнуть его руку. В руке Акисе — длинный, тонкий нож. Он не чувствует отвращения. Только жгучее, пьянящее любопытство. Он не учёный. Он… художник. Безумный художник. «Давай посмотрим, что внутри», — шепчет он, и его голос звучит ласково, как для ребёнка. Нож входит в плоть с влажным, податливым звуком. Собака дергается, но не кричит — ей не хватает сил. Он отрезает кусок. Не для опыта. Просто чтобы посмотреть. Кровь тёмная, почти чёрная, течёт по столу. Он садится на стул, смотрит на окровавленный лоскут на своей ладони. Думает? Нет. Он воображает. Представляет, как эти клетки, заражённые гнилью, могут танцевать. Как из них можно сплести узор, красивый и ужасный. В голове нет формул, только вихрь лихорадочных, ярких образов. Дверь распахивается с грохотом. Врывается Кармел. Её алые глаза горят не сарказмом, а лихорадочным, почти религиозным восторгом. Она несёт в руках стопку старых, потрёпанных книг, от которых пахнет пылью и забытыми заклинаниями. «Смотри! — кричит она, и её голос звенит, как разбитое стекло. — Я нашла! «Псалмы Костяного Повиновения»! Мы сможем её заставить! Мы заставим эту тварь служить!» Она сбрасывает книги на стол рядом с собакой, и одна из них раскрывается на странице со схемой — странным переплетением линий, напоминающим расчленённое тело. Акисе смотрит на неё, и в его груди распускается тёплый, уродливый цветок гордости. Да. Он сможет. Он заставит боль плясать под свою дудку. Жар. Невыносимый жар раскалённого металла в висках. Он пьян. Пьян от власти, от открытий, от этого сладкого ужаса. В руке бутылка дорогого, кроваво-красного вина. Он шатается по комнате. Перед ним на стойке лежит меч. Его меч. Ямурайха. Но сейчас он не видит девушку. Только металл. Красивый, холодный, послушный. «Моя, — бормочет он хрипло. — Вся моя». Он опрокидывает бутылку, и густое вино, тёплое, как кровь, льётся на лезвие, стекая по холодной стали ручьями. Он наклоняется, его дыхание запотевает на металле. Он проводит языком по лезвию, где смешались вино и тончайшая, невидимая глазу пыль магической стали. Вкус железа, терпкой сладости и… чего-то ещё. Той самой подавленной воли. «Ты только моя вещь, — шепчет он прямо в сталь, и его голос полон липкого, больного обладания. — Каждый миллиметр. Мой. Даже твоя тишина — моя. Даже твоя боль — моя». Резкий толчок. Жар спадает, сменяясь леденящим холодом пустоты. Он «просыпается» во сне. Лежит на узкой, жёсткой койке. Комната та же, каменная и серая. Во рту — горький вкус полыни и тряпичный комок, заткнутый между зубов. Он пытается повернуть голову. Рядом, на простыне, ещё тёплой от его тела, лежит Ямурайха. Она лежит на его руке, её вес давит на онемевшую конечность. Она абсолютно неподвижна. Глаза закрыты. Грудь не поднимается. Она выглядит как прекрасная, хрупкая кукла, выброшенная после игры. Его сердце бешено колотится, смешивая ужас с чем-то ещё, тёмным и пожирающим. Он высвобождает руку, онемевшую и покалывающую, и медленно, с болезненной нежностью, протягивает её к её лицу. Его пальцы касаются её волос. Они холодные и шёлковистые. Он сжимает прядь, подносит к лицу и глубоко, с наслаждением страдальца, вдыхает её аромат — холодный камень, металл и что-то неуловимо живое, почти угасшее. «Как тебе спалось? — его голос во сне звучит хрипло, но ласково, как у любовника после бурной ночи. — Надеюсь, после этого раза ты не будешь кричать». Сонный маревный дурман сгустился, закрутился вихрем извращённой нежности и абсолютной власти. Картины плыли, перетекая одна в другую, как масляные пятна на горячей воде. Он опустил взгляд. Ямура — нет, не Ямурайха, просто Ямура, с нежными розовыми волосами и щенячьими глазами, полными немого, влажного блеска и того самого страха, что слаще любой похвалы. Она смотрела снизу вверх, и в этом взгляде была вся вселенная её сломленности. — Сядь на колени, — прозвучал его голос, бархатный от невысказанной угрозы. Она послушалась. Без звука. Её плечи сжались, когда она опустила голову, пытаясь загнать обратно предательские всхлипы. Аромат её волос — не холодный металл, а тёплый, живой, с оттенком мыла и чего-то цветочного — ударил в голову, опьяняя сильнее любого вина. — Раздевайся. Она вздрогнула. «Что?» — прошелестело в её взгляде, полном замешательства и зарождающегося ужаса. Он лишь вздохнул, и этот звук был страшнее крика. Тупая, знакомая боль сдавила её грудь — боль контракта, магического ошейника, впившегося в душу. Её разум, и без того опустошённый годами службы, погрузился в белый шум покорности. Руки сами, будто чужие, начали стягивать с неё одежду. Каждый открытый участок кожи был новым унижением, новой победой. Когда она осталась обнажённой, прикрываясь руками, её взгляд утонул в полу, горя от стыда и душевной ломки. — Иди ко мне, — он откинулся на край кровати, его поза была позой владельца, ожидающего, когда питомец выползет к его ногам. — Что ты желаешь… — её голос был пустым эхом. — Просто подойди. В его глазах плескалась гремучая смесь: сожаление (фальшивое, как позолота на свинце), радость от власти, тень раскаяния (мгновенно тонущая в трясине похоти) и сама похоть — тёмная, влажная, всепоглощающая. Она подошла. Он посадил её к себе на колени. Кожа к коже. Её спина была идеально гладкой, холодной от страха. Его пальцы, горячие, как угли, поползли вниз, оставляя на коже незримые шрамы. — Приподнимись немного. Она послушалась, её тело напряглось, ожидая удара. Но удар был иным. Он освободил себя от одежды, и в полумраке комнаты её опущенный взгляд наткнулся на доказательство его намерений. В её глазах отразилась последняя искра — не сопротивления, а мольбы. — Медленно опускайся на него. Она застыла. Он хочет лишить её последнего — невинности. Не свободы — её уже не было. Не достоинства — оно было растоптано. Осталась лишь физическая, детская невинность, и он жаждал забрать и её. Сделать её окончательно, тотально своей. — Акисе, — имя сорвалось с её губ, хриплое, разбитое. — Это отвратительно... Эти слова, это обращение по имени, вспыхнувшее в аду, лишь разожгло в нём тёмный восторг. Он прикрыл глаза, в которых бушевала буря, и сильными руками, не оставляя выбора, опустил её на себя. Её тело вздрогнуло, как от удара током. Глаза застило слезами. «Ты ужасен», — прошипела она сквозь стиснутые зубы, и в этих словах была вся её разбитая жизнь. Он слабо улыбнулся, чувствуя, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг него, пытаясь отторгнуть захватчика. «Не могу этого отрицать», — согласился он про себя и начал двигаться, методично, жестоко, стирая границы между болью и проникновением. Её тихие стоны, смешанные со всхлипами, были музыкой его торжества. «Забудь о том, что было. Почувствуй меня в себе». Он был не просто внутри её тела. Он был внутри её разрушенного мира, её сломленной воли, и теперь заливал эту пустоту собой, своим желанием, своим абсолютным правом владеть. Резкий переброс. Теперь они на пустой, залитой жёлтым светом фонарей улице. Запах крови и пота ещё не выветрился с их одежд. Он, Акисе, шатается от усталости, его руки, привыкшие к тяжести меча, горят огнём. Жажда и голод — тупые, животные сверлят изнутри. Она, Ямурайха, бредёт за ним, её лицо — маска отрешённости, под которой прячется глубокая, копившаяся годами усталость от того, чтобы быть орудием убийства. Дорогой отель. Яркий, режущий глаза свет стойки регистрации. Вежливый, но непреклонный отказ полусонной женщины. Он не спорит. Он просто достаёт мешок монет. Деньги — ещё один универсальный ключ, ещё один способ подчинить реальность. Женщина сдаётся, бросая косой, осуждающий взгляд на его молчаливую спутницу. Четыре этажа пешком. Каждая ступенька — пытка. Её тихое, сдержанное нытье: «Нельзя было найти получше?.. Я так устала… Хочу быть свободной…» Последняя фраза — как красная тряпка. Он останавливается. Его тень накрывает её. «Повтори». Давление его воли, знакомое и всесокрушающее, обрушивается на неё. Она лжёт, пытаясь отыграть назад: «Я ничего не говорила». Но игра уже началась. Усталость, близость, мягкий свет лампы, падающий на её уставшее, но всё ещё прекрасное тело — всё это смешивается во что-то липкое. Его взгляд становится хищным. Он устал быть только воином, палачом. Он хочет быть и этим. Хозяином в полном смысле. Её слабый протест — «Акисе, нет!» — тонет в грубой силе. Он валит её на кровать, его движения лишены той псевдонежности из прошлого фрагмента. Здесь только голод, усталость и желание доказать своё господство над тем, что ещё пытается пискнуть о свободе. — Не ныла, говоришь? Тогда придётся заставить, чтобы ты мне ещё поплакала. Его поцелуй — не любовный, а завоевательный. Он кусает, вторгается, маркирует. Её сопротивление — жалкие судороги птицы в когтях. Он срывает с неё одежду, его руки грубы, лишены какой-либо ласки. «Приоткрой ротик» — приказ, а не просьба. И она повинуется. Её тело, измученное боем, теперь становится полем для новой битвы — битвы за последние крупицы её «я». Он заставляет её почувствовать, как он входит в неё, как стирает границы. — Ну как, чувствуешь? Здесь только я твоя власть. Он методичен и жесток. Каждая её попытка сдержать стон, отвоевать крупицу контроля, встречается ускорением, грубым толчком, напоминанием о её месте. Он срывает с себя остатки одежды, и в полумраке номера его тело, рельефное, покрытое шрамами и силой, кажется монолитом, под которым она разбивается. Он использует её усталость, её слабость, её эмоциональную опустошённость. Это не соитие. Это акт окончательного присвоения, уничтожения последних иллюзий. Он заставляет её тело реагировать, предавать её, выжимая из него сладкие вздохи и судорожные объятия, пока её сознание тонет в волнах стыда, боли и предательского, неконтролируемого физиологического отклика. Он добивается не просто тела. Он добивается капитуляции её самой природы, заставляя наслаждаться собственным порабощением. *** Акисе вырвался из сна с тихим, сдавленным стоном, как будто его самого душили. Он сидел, обхватив голову руками, его тело было покрыто липким, холодным потом. Дыхание срывалось. Он не мог отличить, где кончается жар воспоминаний и начинается леденящий ужас осознания. Это не был просто бред. Это была память. Память не в виде картинок, а в виде ощущений: вкуса её кожи, звука её сдавленных всхлипов, чувства абсолютной, богохульной власти над другим существом. И самое страшное — где-то в глубине этого кошмара, под слоями отвращения, таился отголосок того самого тёмного удовлетворения, той самой похоти, что двигала им тогда. Он поднял дрожащий взгляд. В свете угасающих углей он увидел Кармел и Ханя, смотрящих на него. Кармел — с холодной, аналитической тревогой. Хань — с глубокой, неподдельной печалью и пониманием, будто видел такие пробуждения и раньше. Акисе отшатнулся, нащупывая рукой твёрдый холод доспехов рядом. Ему нужно было что-то реальное, что-то, что напомнило бы ему, где он и кто он сейчас. Но даже холод металла не мог смыть с его кожи призрачное ощущение её дрожащего тела и жгучий стыд, который пожирал его изнутри ярче любого костра.