Достойный ответ

Рин не любит проигрывать. Любой гол в свои ворота он возвращает с процентами, пока не просвестит финальный сигнал; агрессией отвечает на агрессию, не собираясь спускать кому-либо – Саэ не в счёт, – оскорбление в свою сторону с рук – и пусть дойдет до крови, пока не будет победителя; на всякие подачки реагирует ровно – не верит в бессмысленную доброту, ведь каждый сам за себя, а оставаться в долгу равно поставить себя в зависимую позицию. Однако сейчас, ретировавшись – читай, сбежав, – из общей душевой, Итоши чуствует себя непривычно расслабленным, более умиротворенным и, самое блядское, проигравшим Исаги Йоичи. Отвратительно, но факт – Исаги был прав тогда, несколько дней назад: Рину, чтобы перестать быть нервным, действительно нужно было подрочить. Только, наверно, Йоичи имел ввиду не свою руку – впрочем, не все ли равно? Итоши получил дозу дофамина, о которой ему так настойчиво заливали, а Исаги достойно аргументировал свою правоту. Пожалуй, даже слишком достойно. Потому что Рину было хорошо – ещё мягко сказано, ему было необычайно охуенно, почти также, как фантазировать об уничтожении брата – только физически, а не эмоционально. Итоши остервенело стирает с себя остатки воды, трет кожу до болезненного покраснения и думает, думает монотонно и нерезультативно, в итоге решая, что своеобразный совет с практикой пропустит мимо себя, забудет страшным сном и проигнорирует – хотя бы до поры, пока не прижмет. Он коротко кивает своим рассуждениям и, натянув чистую одежду под усилившийся за стеной шум воды, покидает помещение с уверенностью, что больше с Йоичи не свяжется. И с этого решения начинаются проблемы. Потому что чувство незавершённости их странного спора поселяется в нём довольно основательно, раскидывает корни, независимо от сознательных мыслей и уверенностей. * * * У Рина наступает второй пубертат – и это, сука, издевательство. Он встает с желанием, медитирует с желанием, разминается с желанием, тренируется с ним же – выпадает из привычной реальности, бесится ещё сильнее, чем до того, как его нерадивый организм обнаружил супер-эффект онанизма; гавкает на Арю, на Токимицу, даже на Бачиру, но упорно избегает игнорирует Исаги – один раз уже повелся на его провокацию, спасибо, хватит. Итоши продолжает держать отчуждение и ледяное спокойствие лишь в игре, пусть и тренировочной, пусть с БлюЛок-мэнами, но сразу после – снова возвращается на свой личный круг Ада, когда нужно очень старательно думать о футболе, о мёртвых крысах, да о чем угодно, лишь бы не о том ночном душе. И не об Исаги. Потому что Исаги превращается в настоящее искушение: стоит Рину лишь бросить на него взгляд, пусть мимолётный и незначительный, как подсознание подкидывает миллионы альтернативных исходов той ночи, напоминает о ней в красках и призрачных ощущениях – это сводит с ума, доводит почти до психоза, потому что не смотреть на Йоичи невозможно: во-первых, их кровати напротив друг друга, во-вторых – Исаги сам смотрит на него волком, то ли оголодавшим, то ли разъяренным. Итоши его взгляды интерпретирует по-своему и с неудовольствием вспоминает, что ненавидит быть в долгу. А Исаги он вроде задолжал домашку. – Рин, ты в порядке? – аккуратно спрашивает Токимицу, с десяток раз обруганный по делу и без. А Рин не знает, в порядке ли он: лёгкими покачиваниями головы проверяет себя на наличие сотрясения, задумчиво поджимает губы, загадочно глядя вдаль – там, на другом конце поля, бьет свои бездарные голы Йоичи, бесстыдно обтянутый темно-синим рашгардом. Итоши глотает выдох, ощущая, что кровь приливает горячим потоком не туда, куда надо. Переводит взгляд на Токимицу, медленно выдыхает, пытаясь успокоить несвоевременные реакции тела, перекатывает мяч от носка до пятки и, наконец, собрав силы, отвечает: – Да. Съебись с глаз долой. Токимицу послушно семенит прочь, а Итоши материт их форму – не по делу липнет к телу. * * * Итоши не старательный ученик – его не интересует ничего, что не касается футбола. И пусть одноклассники считали его дурачком, пусть учителя говорили гадости – всегда и постоянно ему все равно на мнение людей вокруг. Однако в насущном вопросе Рин решил проявить себя ботаником: подгадывает момент, когда на него не обращено ничье внимание, – его подозрительные движения все равно заметили, – берёт полотенце и принадлежности, – забывает шампунь, – для уединения незаметно уходит в самый дальний в корпусе душ, – он никогда в ту сторону не ходит, – закрывается изнутри, – забывает защелкнуть, дверь остаётся открытой, – и, уверенный, что никому вообще никакого дела нет до него и его вечерних процедур, – все обо всëм догадались, – начинает манипуляции. Со стыдом и ненавистью ко всему живому, особенно к себе и Исаги, включает воду для фонового шума, откладывает полотенце и вещи на низкую лавочку на входе, встает спиной к стене, лицом к двери – чтобы контролировать, собирается ли кто-нибудь посетить ту же самую ванну, – приспускает брюки с бельем и несколько скованно берёт член в руку. Он тонет в смущении и каком-то непонятном отторжении: это проигрыш собственным грязным потребностям, отвратительная трата времени на извращенство, однако Итоши ощущает себя натуральным воздушным шариком – лопнет от одного неловкого движения, так что если десять минут уединения ему, как говорил Исаги, помогут, то пусть сгорят синим пламенем эти минуты. Член встает быстро – конечно, достаточно ведь вспомнить о блядском Йоичи, – и, не теряя времени, Рин старательно пытается повторить усвоенные тогда движения: сжимает в ладони, сбивая собственный темп дыхания, проводит по всей длине, жмурясь от постепенно нарастающего напряжения, повторяет – от голых стен эхом отскакивают его сбитые вздохи и глухие шлепки кожи, смущая ещё сильнее. Но Рин упертый; взялся – доведет до конца. Долгие минуты он держит заданные амплитуду и ритм, однако ощущения очень блеклые, далекие от тех первых, ярких до искр из глаз; поэтому с уже лёгким налётом злости он воскрешает в памяти ночь в душевой, тепло чужой ладони, правильные, уверенные движения Исаги, его горячие губы на собственных, – какая же гадость, – общее дыхание... Помогает, но не сильно: член становится ещё крепче, однако собственная ласка несравнима даже с осколками воспоминаний о чужой. – Блядство, – спустя тщетные попытки подрочить, Итоши резким движением натягивает штаны обратно, моет руки и выключает душ – всë нихуя не то. Он осматривает своё отражение в зеркале над маленькой раковиной: пунцовые скулы нервируют, очевидно натянутая ткань в области паха припоминает, что даже повторить за Исаги у него не получается – какая же чушь, господи, зачем он вообще решил попробовать? Рин честно хочет забыть об этой бестолковой попытке заняться самоудовлетворением, однако возбуждение в крови концентрируется в злость: если бы Исаги не полез тогда, если бы не показал, насколько это всë «необходимо молодому организму», Итоши бы сейчас не мучился. Вывод: Йоичи виноват, Йоичи долбоеб, Йоичи надо высказать, насколько он виноват и долбоеб. Забыв про брошенные вещи, Рин пулей вылетает из душевой и тяжёлым быстрым шагом возвращается в общую комнату – выдернуть Исаги из комфортного общества сокомандников и высказать, как он испоганил Итоши жизнь. Потому что Йоичи, сука, был прав. Признавать это в очередной раз почти больно. – Исаги, – почти шипит Рин, упираясь руками в косяки дверей спальни, – пошли. Йоичи, мирно беседовавший с Бачирой, поворачивается, идиотски хлопает глазами, осматривая Итоши с головы до ног, напрягается в сомнении, – догадался до чего-то, козел? – и спрашивает: – Куда? – Мячик попинать, – без запинки рикошетит Рин, скрещивая руки на груди, – пошли. И разворачивается, топая в противоположную от душа сторону – раз сказал про футбол, то логично пойти к тренировочному полю. За спиной слышатся спешные шаги. * * * Точка остановки – раздевалка. В ней душно и остро пахнет дезодорантом, однако тихо и безлюдно – этого достаточно. Исаги молча стоит сзади, выжидая, пока Рин объяснится; Рин же набирает в грудь воздуха, пытаясь собрать в кучу мысли – не ориентироваться в своих желаниях ему несвойственно и незнакомо, потому пауза затягивается, разбавляемая лишь его глубоким дыханием. Вот как все могло до этого дойти? – У меня не получается, – несмело говорит он, не поворачиваясь: никому из присутствующих не стоит видеть выражение лица Итоши. Ведь он шаг за шагом признает своё поражение на поле битвы за наличие или отсутствие у него спермотоксикоза. – Что? Мяч пинать? – со смешком отзывается Йоичи. В его голосе смешиваются непонимание и самодовольство, нервирует. – Говори нормально, в чем дело. Исаги слишком много себе позволяет – Итоши бесится и резко разворачивается на сто восемьдесят, пыхтя от недовольства. – Нет, придурок. У меня не получается... Это. Без тебя, – Рину неловко, но ещё больше – непонятно злобно, потому что ситуация не попадает в его обычный эмоциональный диапазон. – Это? – в глазах Исаги откровенное непонимание, которое быстро сменяется противоположным: наблюдать на его лице неловкость приятно. – А, это... Очередной смешок трогает его губы и Рин не выдерживает – хватает Исаги за грудки, хмурясь, приближается к его лицу так, чтобы дыхание коснулось кожи – слишком близко для них обоих, но необходимо на уровне инстинктов. – Смешно тебе, придурок? – выплевывает Рин, встряхивая Йоичи. – Я, блять... – Значит, тебе настолько понравилось? – странным шепотом говорит Исаги, пронзительно глядя в глаза. Итоши теряется, но в лице не меняется – реагировать на такой вопрос получается только недовольным пыхтением и позорным румянцем. – Нет. Да. – Врёшь. Врëт. – И что ты от меня хочешь? – продолжает Йоичи и очередной вопрос отдаёт пулей в голову. – Чтобы я повторил? Атмосфера меняется; словно накаляется воздух, трещит в ушах электричеством. Дыхание сбивается и член под гипнозом синих глаз снова наливается кровью – такая периодичность вообще безопасна? – Не хочу. – Опять врёшь. Йоичи охуел – потому что читает ложь на дне зрачков слишком хорошо, правильно до каждой детали; потому что прижимается губами слишком неожиданно, слишком нежно; потому что вынуждает расслабить хватку и вцепиться в свои щеки как за спасательный круг во время кораблекрушения, – Рин тонет, не крича о помощи. Между ними становится неестественно мало пространства, но по чьей вине – непонятно, ведь их стянуло словно два противоположных магнита; на жар чужого тела собственное откликается предательски охотно, и Итоши с трудом удаётся удержать в горле рваный стон. Губы Йоичи – сладкое яблоко раздора, запретный плод, в который Рин вгрызается остервенело и отчаянно, зная, что врата Рая отныне для него закрыты – он уже чувствует, как языки адского пламени щекочут его спину, заманивая в свои дьявольские объятия сухими выдохами Исаги, его вездесущими ладонями, уже щекотно наглаживающими бока и грудь, крепким стояком, прижатым к бедру, тихими, низкими стонами. Исаги настойчиво тянет его к себе, жмется ещё ближе, чем физически возможно – Итоши не понимает его хаотичных действий, пока не погружается на секунду в чувство свободного полёта: колени упираются в широкую скамейку у стены, Йоичи оказывается под ним, а Рин, опираясь на его плечи, седлает его бедра. – Ты совсем оху... – начинает Итоши, отрываясь от чужого рта. – Заткнись уже, – перебивает Йоичи и вновь затягивает его в поцелуй. Итоши сгибается креветкой, но продолжает отвечать: смазанно кусается, тянется языком к восьмёркам, слюнявит их губы – продолжает тонуть, захлёбываться в противоречивости собственных эмоций, неподвластных холодному разуму. Первый стон у него нагло крадут уверенным сжатием каменного от возбуждения члена прямо через ткань одежды – Исаги в ответ ухмыляется, вредно так, самоуверенно, и повторяет движение, имитируя фрикции сухим и слегка болезненным «вверх-вниз» по стволу. Рин хмурится, пытаясь осознать, что ощущает, но за пеленой долгожданного удовольствия не может распознать чего-то конкретного. – Повтори. – Знаю. Йоичи повторяет: амплитуда становится шире, хлопок штанов натягивается вслед за движениями пальцев, Рин ëрзает на его коленях, прижимаясь пахом к паху – Исаги как-то странно вздыхает и, бросив короткий взгляд вниз, Итоши однозначно понимает, почему. Изворотливой змеёй он просовывает руку между ними и второй раз в жизни прикасается к стояку с очевидной целью; в этот раз не к собственному, но оставаться в долгу снова он не намерен. Йоичи в ответ на скованное касание как-то боязливо подбирается, напрягается и застывает – Рин непонятливо мычит, выпрямляется, глядит сверху-вниз: выражать мысли взглядом он умеет только злые, поэтому спрашивает вслух: – Нет? Исаги отмирает, качает головой – ответ нераспознаваем, так что Итоши просто аккуратно его гладит по длине, не решаясь на серьёзные продвижки. – Если хочешь, конечно... Рин хмыкает, бросает нечитаемый взгляд и, приподнимаясь, даёт пространство для того, чтобы избавиться от одежды, оказывается прессом точно напротив его лица. Йоичи, кажется, все еще слегка не в этой вселенной, поэтому тупит беспросветно и вместо того, чтобы спешно раздеться, совершенно как щенок тыкается холодным носом Рину в живот и глубоко вдыхает, умещая руки на его бедрах. Рин же из-за этого простого жеста где-то теряет удар сердца – почему-то в груди щемит от этой откровенности, простой, но, сука, сложной; незнакомо ласковой, искренней до одури. Куда-то не туда они движутся. – Раздевайся уже, неженка, – нетерпеливо бурчит Итоши, толкаясь тазом к нему навстречу. И Йоичи действительно отмирает: укладывает руки на резинку штанов, неловко тянет вниз; Итоши, почему-то нервничая, из-за спины дотягивается до ткани и помогает сбросить одежду до колен, затем снимает собственную до середины бедра и вновь усаживается. По коже скользит холодный воздух, однако жар их тел компенсирует всякий дискомфорт; Рин вновь укладывает ладонь на чужой член, сжимает, ощущая мелкую дрожь в пальцах – в таком положении можно немного и попаниковать. В конце концов, сам себе он никакого удовольствия не доставил, так откуда такая уверенность, что получится с Йоичи? – Кхм, просто повторяй за мной, – шепчет Исаги, утыкаясь влажными губами в бьющую ускоренным сердечным ритмом жилку на шее; Итоши выдыхает и кивает, прикусывая губу. Ладонь у Исаги холодная и шершавая, однако Рин почти скулит, когда она смыкается на стволе: лишь одно касание дурманит безумно, опаляет усладой; он жмурится так, что перед глазами пятна, сжимает Йоичи в ответ чисто рефлекторно, а тот в отместку кусает острыми клыками чувствительную шею. – Полегче, – щекотит дыханием, дразнит языком по коже; Исаги – дьявол во плоти, суккуб, снимающий с Рина все рамки и устои, сносящий все стены самоконтроля одним блядским взглядом из-под опущенных век. И Рин утонул. Исаги делает первое движение по длине – почти невесомое, аккуратное; Итоши повторяет, мелко дрогнув в его руках. – Да, так, – продолжает направлять Йоичи, притираясь носом к кадыку, и повторяет ласку – Рин вторит этому движению, теперь куда более уверенно. Так они и начинают: медленно и нежно, словно лишний милиньютон приложенной силы кого-нибудь сломает: Исаги – направляет, ловит каждый вдох, всхлип, стон, Рин – неумело повторяет, стараясь не раствориться в липко расползающемся по телу удовольствии. Колени разъезжаются по скользкой древесине, но это мало кого волнует: вся концентрация волнения здесь, внизу, в сжатых ладонях, в сдержанных глухих звуках, в шуршании нескинутой одежды. Они нежничают долго, настолько, что оба заходятся сумасшедшим сердцебиением и лёгким головокружением; Йоичи сдается первым, ускоряется, сжимая свободной рукой оголенную ягодицу – Рин в отместку дергается в его руках, вцепляется в волосы и сжимает крепче, так, что Исаги поверженно скулит и присасывается к бледной коже под губами. Итоши гнется пластилином под чужими ласками, распаляется так, что уже не ощущает реальности – дышит загнанно, не чувствует затекшего запястья, но рычит довольным зверем, с лихвой компенсируя недостаток дофамина в крови. Наслаждение – поток лавы – растекается под кожей, постепенно закипает; давление нарастает, тугим комком формируется под солнышком, распускает лозы по всему туловищу; яйца почти звенят, напрягаются – ощущения невероятные, ни с чем не сравнимые. Он чувствует, что ходит по грани; за волосы поднимает голову Исаги и вглядывается в румяное, искривленное зеркальным удовольствием лицо, понимает, что Йоичи тоже близко – один шаг до пропасти, в которую они канут вдвоём. – Я почти... – Знаю. Итоши врезается в его губы сам, целует яростно и жадно, так, чтобы донести одно простое: мы падем вместе, ублюдок. Рин делает последнее движение и обжигается чужой спермой, липко покрывшей ладонь и пальцы; не успевает прийти в себя и кончает секундой позже, выгибаясь до хруста позвонков: напряжение доходит до пика и взрывается фейерверком под веками, вызывая дрожь и рябь окружающей реальности. Их стон – общий, почти в унисон, – тонет в последнем жарком поцелуе, вибрирующем удовольствием и долгожданной разрядкой. Итоши, отстранившись от опухших губ, берёт тайм-аут: отдышаться, прогнать с лица покраснение, успокоить тремор рук. Йоичи молчит и, видимо, занимается тем же. Сперма на руках подсыхает, атмосфера разряжается и оголенной коже снова становится холодно. Рин на дрожащих ногах сползает с колен Исаги, встает в шаге от него и бестолково пытается одеться одной чистой рукой. – Теперь реально надо в душ, – комментирует представление Йоичи, беззастенчиво развалившись на скамейке. – Надеюсь, не как в прошлый раз? – без задней мысли вопрошает Рин, все-таки справляясь со штанами. Исаги смеется, а Рин думает, что в душ действительно надо. Как хорошо, что все нужное он уже взял.