О любви, что я нашёл в Ирландии.

Для нас это такая форма существования. Мы не пьём, чтобы упиться. Мы пьём, чтобы протрезветь. Вот в чём разница. Англичане тонут в выпивке, а ирландцы плавают.

—... Жизнь моя, казалось, наконец обрела покой, представляешь? Все проблемы вдруг стали пустым звуком, и я словно... нашёл себя. Нашёл то, чего у меня никогда не было.

«Ирландские свитера, запах старого дерева, запах виски, месса воскресная, запах пороха, крови, бойня в квартире и бойня, откуда привозят туши на задний двор мясной лавки, куда ходят крайне развязные британские фермерши.

Камин и беседы. И библия, ужины, почти насильно скармливаемые, чтоб назавтра было из чего строить мышцы. Монтаж картинок в моей голове. Монтаж скал ирландских на итальянской скале. И всё – о любви. Всё – о яхтах, музыке, удовольствии.

Нет.

Блаженстве. И благодарности. Я тишайше благодарен Вам, Colin the Butcher, sir. I’ll play it hard and live it light. И усталость во мне – наслаждение.»¹ — То, чего мне не дали, – продолжал он, и его строгое лицо украшала улыбка: искренняя, чистая и совершенно беззаботная; такая, которую никогда не видел тот мир, в котором он жил годами, прежде чем судьба в очередной раз вышла лезвием где-то под рёбрами. Как счастлив он был сейчас, словно наново горящая звезда в небе. Я не мог не вслушиваться, подмечая в его словах почти детское счастье, учащённое сердцебиение и то, как шептались девушки столиком позади о красоте юношеского лица. Мне было интересно то, знал ли юный Блэк об этом: знал ли он, как красиво выглядел тогда, когда улыбался искренне, а не лишь потому, что в его обществе так было заведено? Он сидел в свитере, – готов поклясться, что никогда его в них не видел, – каком-то забавном и глупом, со звёздами: такие же носил я сам, такие же порой дарил Сириусу, когда воспевал свою влюблённость, радуясь новым кольцам, что получал в ответ; всё ещё храню их, как сердцу близкое, пусть и носить не приходится. Я слушал его и забывал о том, что где-то разгорается всё больше магическая война, что, вероятно, скоро она затронет все земли этого дрянного мира: в речи его, тихой и уверенной, забывалось всё. Мы сидели в этом уютном кафе уже где-то час точно, и всё это время он рассказывал и вещал о жизни, что ждала его после семнадцати: о резком побеге из дома, о Кикимере, что с ним теперь жил тоже, но не принадлежал более роду Блэков: свободный эльф, оставшийся из любви к хозяину. Как меня это... поразило. И я, право, продолжал молчать, ведь перебивать не хотелось. Он, словно почувствовав это, взглядом коснулся своей кружки в руках, вовсе притихнув. — Я болтаю слишком много, да? Мне давно не доводилось встречать кого-то из Хогвартса. Вернее сказать, вообще не доводилось. – на этом моменте он моргнул, и мне казалось, словно это было попыткой сбить наваждение, иллюзию нашей встречи. Я никогда не верил в случайности. И он, кажется, тоже. — Так что ты делаешь здесь, Люпин? Разве вы не живёте с Сириусом вместе? – несколько лет назад подумал бы, что его голос звучит с язвительностью, с лживым интересом, но сейчас был уверен, что он интересуется мной, а не своим братом: старший Блэк как-то обмолвился, что неожиданно перестал получать письма вместе с побегом младшего братца. И молвил всё, что это к лучшему, хотя тогда ходили слухи о том, что Регулус не бежал прочь, а просто погиб вместе со своим верным эльфом, что в последние месяцы выглядел совсем плачевно. Я сделал глоток горького кофе, отрицательно кивнув головой. Не то, что мне нравилось вспоминать. — Мы пытались, – я старался быть честным, но знал, что о большей части мне придётся молчать. — но с Сириусом... сложно. – я мог бы привести здесь сотню примеров о том, почему с ним тяжело, лишь бы не говорить, что дело было в моей личной обиде, с пятого курса только ставшей сильнее. Было исключительно несколько человек, что знали так много, и до сих пор становится тошно, когда вспоминаю туманно испуганные глаза Снейпа и руки на его плечах, не давшие убежать ровно до тех пор, как не вступился Джеймс. — Казалось, что со временем это пройдёт, – я так думал: сам надеялся, что она не станет такой сильной, особенно когда понял, что мне жить с этим всю жизнь: мне искать работу, мне существовать в мире, где каждый месяц приходится либо упиваться лекарствами, либо рассекать ветер лесной глуши. — но становилось только хуже. Я так и не справился с этим: не смог снова сложить кирпичи доверия и любви. — Я хочу найти здесь работу. Лондон отталкивает меня. – вернувшись к первому вопросу, мне удалось дать весьма честный ответ, и Регулус не стал меня расспрашивать. Он словно чувствовал, что мне тяжело говорить об этом, ведь разошлись мы с Сириусом не так давно, и чувство внутренней пустоты весьма тяготило. Сколько раз я пытался найти какую-нибудь подработку? Даже с тем, что мог использовать магию втайне от всех, я всё равно сталкивался с различными преградами, и зачастую дело было в людях: с ними было тяжело понимать друг друга. — Получается? – он склонил голову в бок, явно заинтересованный, и мне хотелось бы сказать, что какой-то успех в этом имею. — Нет. Из меня сложно было вытянуть слова даже тогда, когда мы закончили: он просто поднялся, продолжая рассказывать о жизни в Ирландии: о вечных дождях, о красивых улицах осенью, – в чём я только больше убеждался, ведь сейчас как раз конец сентября, – о всём, что казалось когда-то таким неважным для него же: не помню, чтобы младший Блэк хоть когда-то интересовался чем-то, кроме идеальных оценок и Пожирателях. Об этом я, в общем, тоже узнал от Сириуса, но сейчас это не имело значения: хотя, буду честным, тогда неумение Блэка держать язык за зубами в который раз мне объяснило многие вещи. Он вёл меня по тихим улицам, населённым магглами, и здесь, казалось, никто не ведал страха за жизнь: кто бы мог подумать, что младший отпрыск благородного рода с чистой кровью, как они предпочитали себя называть, вдруг начнёт скитаться среди тех и улыбаться прохожим соседям? Мне хотелось узнать, что изменило Регулуса, но не решался спросить напрямую, просто продолжая следовать рядом. Был ли это тот Блэк, которого все знали? — Хочешь зайти и выпить за встречу? Я моргнул, должно быть, раза три, прежде чем смысл услышанного дошёл до меня, словно раскат грома посреди тишины. — С чего такая честь? Мне казалось, что мы не в самых тёплых отношениях. Не самый лучший вопрос, что можно было спросить с ходу, но поведение этого юноши правда удивляло, и мне трудно было поверить, что желание стать свободным способно так изменить человека. Я всё ещё помню на коже завистливый взгляд, который не отпускал почти все годы учёбы: сейчас от него не было ничего, кроме таких же серых и тёмных глаз. — Мы просто отпразднуем это событие. Что такого? Или ты пить не умеешь? Я никогда не любил вызовы, потому уже через пять минут наблюдал, как Кикимер подготавливает закуски. Пить я, кстати, не умел. —... Вообще-то, я считал тебя весьма умным и начитанным. Но, ты знаешь, ошиваться рядом с друзьями моего брата было бы явно ниже моей гордости в то время. Сколько мы выпили? Не помню точно, но теперь примерно понимал, почему Регулус был ко мне весьма лоялен: я и сам находил его человеком весьма интересным и умным, когда не приходилось встречаться взглядами и бросаться колкостями: редкие перепалки походили на игру «кто сорвётся с цепи быстрее», но у нас двоих, к счастью, был хорошо развит самоконтроль. — Тебя тешит факт того, что я больше не ошиваюсь с твоим братом? Я невесело хмыкнул, поглядывая на виски в своём стакане, пока Блэк, кажется, даже не начал пьянеть: чёртовы аристократы с их постоянными балами, где всегда тренировалась выдержка. На что мне довелось надеяться вообще? — Меня ничего не тешит, тогда просто были другие реалии. В чём-то Регулус был прав, и спорить не хотелось: с таким как я не стал бы ошиваться отпрыск из благородной семьи, входящий в клуб змееголовых: радовало, что Поттер общался, будучи человеком в обществе не последним, но тут уж выручал факультет. А вот Сириус за такую позицию однажды поплатился ощутимо сильно, но вряд-ли его это заботило: меня поражала смелость Блэка бросить семью. И я всё ещё хотел знать, где такую же раздобыл Регулус, но язык у меня не поворачивался даже в пьяном состоянии. Когда он ненароком закатил рукава и мой взгляд наткнулся на множество шрамов поверх метки, словно её пытались выжечь насильно, пришлось и вовсе закусить щёку, осушая после полный стакан залпом. Многое вдруг обрело смысл. Когда наш диалог перешёл от простых воспоминаний до метафор и вырезок из книг, я вдруг осознал, что вкусы в литературе у нас схожие, пока время стремилось к поздней ночи. Не знаю, где бралась моя смелость, но начинаю подозревать, что успешно была одолжена у дрянной псины, живущей во мне. Имя, правда, другое, но я не любил вспоминать то, как называется моя болезнь. От метафор до вырезок, от вырезок до метафор, снова по кругу, прежде чем я совсем не начал валиться с ног: нарезать круги по комнате, рассуждая над философией Шекспира и Булгакова одновременно было трудно, и я уже забыл о том, как мы вообще дошли до них. Пришлось останавливаться, делать вдох и болтать в стакане остатки льда, себе под нос хмыкнув. Домой мне добираться как? — Люси меня убьёт, – начал было я, буквально свалившись в одно из мягких кресел, пока Блэк что-то искал в своём книжном шкафу: кажется, он хотел мне напомнить один из запоминающихся моментов из рассказов Брэдбери, но и ему уже, выпившему не меньше моего, вспоминать на ходу что-то было тяжело. — точно убьёт. — Что за Люси? – невзначай заданный вопрос, и я только больше морщусь. — Дамочка, у которой снимаю комнату, пока пытаюсь отчаянно найти себе работу. Я и так ей не плачу уже... – считая недели на пальцах, я радуюсь, что не нахожу там шестой. До дома дойти смогу. Наверно. Трансгрессировать в таком состоянии точно не рискну. — недели три. Представляешь её лицо, когда я завалюсь к ней под утро? Последнее, что помню ясно – это его предложение остаться на эту ночь, вернее утро, и спорить совсем не хотелось, потому что не думаю, что у нас был бы шанс встретиться снова: о том, чтобы завязать дружеские узы, речи как-то не шло. Речь вообще не шла, кстати, когда алкоголь ударил мне в голову настолько, что из всех звуков мира был лишь его голос, а зрение я мог сфокусировать только на его чертах лица, что казались мне в полутьме невероятно красивыми: не совсем понял, правда, в какой момент позволил этим мыслям появиться в моей голове, но это не имело значения в тот момент. Потому что всё, что меня интересовало – это собственная смелость подойти ближе и коснуться кудрей волос, – таких знакомых, но одновременно чужих, и от первого факта становилось противно, – соскальзывая к щеке и подбородку разом. Дальше я не помнил ничего, кроме ощущения его губ на своих. Наутро мне довелось испытать все пять стадий принятия неизбежного, когда проснулся, обнимая его, пожалуй, слишком любовно: мысль о том, что мы переспали, и я не помнил этого – просто ужасна. К счастью, как оказалось, Регулус вовремя сказал мне нет, ибо подобные моменты он предпочитал, судя по всему, на трезвую голову. Я был ему чертовски благодарен. Ещё я был благодарен, что меня не выбросили на улицу, как нашкодившего пьяницу, а помогли собрать лицо и провели до того же кафе, где мы встретились сутками ранее. Через полтора месяца я стоял у его дома, словно побитая жизнью псина, потому что не знал, куда больше идти. Или вдруг позволил себе волноваться? Встретив его тогда, такого счастливого и изменившегося от слова совсем, я просто не мог думать о том, как Блэк сейчас может ломаться. Никогда не забуду его лицо, его красные глаза и мешки под глазами, появившиеся за пару суток: он выглядел болезненно, и я мог уловить дрожь, которую сам Блэк, кажется, не замечал вовсе. Позади, когда мне открыли дверь, обеспокоенно стоял Кикимер, словно не желающий отходить даже на шаг. Он упал в мои руки, и мы оба понимали, насколько это было больно: для меня, который потерял всех друзей в ту ночь; для него, что был вынужден читать в Пророке про поступок Сириуса, хотя я даже не знаю, почему он до сих пор читает новости магической Британии. Должно быть, так ощущается тоска по прошлому. Сколько мы сидели на полу в коридоре? Часов пять точно, и я не смел ничего говорить, не смел утешать и просто молчал, потому что знал, что мои слова вряд-ли сгладят углы ситуации: сам был растоптан не меньше. Не знал, как так могло получиться, как Сириус мог сделать это. Хотя, о чём речь, если он подозревал даже меня? Я должен был догадаться, должен был найти ответ, но он никогда не вызывал у меня подозрений. У всех нас. Из «всех» остался только я. И Регулус, уснувший у меня на груди. Прошло двадцать с лишним лет, и он не избавился от привычки спать на мне. Я больше не читал Пророк, не открывал письма от Дамблдора, учился жить без прошлого. Мы были счастливы.