christmas therapy

      Нацу не умел решать собственные проблемы, если они касались глубоких чувств, таких, которые не проживешь за пару минут. Например, горе. С таким чувством Нацу сталкиваться не привык, обычно, если он не согласен с распорядком дел, он хоть головой начнет биться, пока все не повернется так, как он хочет. Драгнил не любил мириться с тем, что вне его воли, но жизнь так или иначе вынуждала его это делать, оставляя в ситуациях, где, как бы силен и упрям ты ни был, сделать ничего нельзя.       Только найти способ наименее болезненно принять получившийся уклад. Для убийцы драконов, выросшего в диких условиях, «наименее болезненный способ» оказался изоляцией от всех. Так он мог проживать накопленные эмоции, которые он перед этим игнорирует и затыкает на протяжение нескольких месяцев или даже лет. Хотя однажды Нацу пережил настолько травмирующее событие, что ушел из Магнолии почти мгновенно. Тогда он потерял Игнила и даже его психика, привыкшая к отстраненности к своим проблемам, не выдержала. Он и жалел о том, что покинул друзей и гильдию, и одновременно нет. Были бы у него силы собрать её вновь, если бы он не посвятил этот год самому себе? В таком состоянии он мог бы просто сделать хуже. Поссориться с Люси, нагрубить Эрзе, закрыться от других и равнодушно отвечать на вопросы, ощущая сковывающий эмоции и чувства холод внутри себя, который не должен окружать сердце огненного убийце драконов.       Вот только однажды Нацу понял, что не все эмоции можно прожить за определенный период, оставшись наедине с собой и природой. Любовь входит в их число. И Нацу искренне верил, что это его никогда не коснется, ему это не было нужно, он не читал книги про любовь, как Люси, не представлял себя на месте героев романтических театральных постановок, был далек от этого, но, к его сожалению, это не помогло, и он ощутил на себе всю прелесть этой глупой, но теперь понятной поговорки «сердцу не прикажешь».       Он влюбился, и не так много времени прошло, когда он понял, что покинуть гильдию ради задания на месяц-другой, чтоб избежать этих непривычных, пугающих и чуждых чувств, не поможет, ведь он вернется и окунется в них с головой опять. Ему было правда непросто, особенно с мыслями, подвергающим сомнению его обычное поведение, не будет ли очевидно, что он влюблен, если он будет вести себя странно? А странным начинало казаться всё: то, как он придирается, то, как дерется, как пристает и провоцирует. С появившейся влюбленностью эти действия стали восприниматься как предпосылки к симпатии или вовсе её проявление. Как будто ему лишний раз хотелось провести время с тем, кто «раздражает», вот только по особенным причинам, не только ради того, чтоб вывести и подоставать.       Но так выглядело, конечно, только для самого Нацу, поэтому он, долго поразмышляв над тем, насколько заметны его искренние чувства в его поведении, пришел к выводу, что он просто надумывает. Что догадаться о таком попросту невозможно, как и предположить, ведь симпатия к сопернику, который всегда таковым был и в твоих глазах, и в глазах всей гильдии, звучит просто абсурдной. Нацу даже представлял, как бы отреагировали, если бы он сказал кому-то. И он не боялся осуждения, предрассудков у него не было, он уверен, что никто бы и не возникнул, если бы убийца драконов сказал, что ему понравился какой-то парень вне гильдии, может, заинтересовались, с каких пор Нацу интересует любовь, а на этот вопрос Драгнил не готов ответить даже в этой реальности, где влюблен он не в незнакомца, а Грея.       Он, скорее, думал, что ему просто не поверят, скажут, что это какой-то неправдоподобный розыгрыш, все же знают, что Нацу и Грей грызут друг другу глотки еще с детства, о какой любви между такими друзьями может идти речь? Вот и Нацу не знал. Поэтому постарался отвлечь себя от такого, смирившись, что шанса на взаимность нет и не будет. Так будет легче всем: Грею, который точно не готов выслушивать от Нацу, несведующего в любви, нелепые признания, а не привычные обзывательства; гильдии, которой пришлось бы по-новому взглянуть на убийцу драконов, ассоциирующимся с беззаботным весельем и дружелюбием, а не смятением и смехотворными чувствами к самому непредсказуемому претенденту; да и самому Нацу, который за небольшой промежуток времени стал ненавидеть в себе упрямую, наивную надежду, твердящую, что сдавать никогда не поздно, заставляющую сердце убийцы драконов щемить и колотиться каждый раз, когда Грей обращался к нему, когда касался его. Это делало его уязвимым, слабым, а он таким никогда не хотел быть, тем более уж перед созидателем. Если тот это заметит, не имея чувств к Нацу, не будет никакого сочувствия, эмпатии или умиления. Может, Грей бы рассмеялся, а может, отстранился, не принимая слишком резких перемен. Убийца драконов не знает и знать, честно говоря, не хочет, предчувствуя, что никакого счастливого конца и чуда его не ждет здесь.       Поэтому Драгнилу ни к чему эти чувства. Он их хочет стереть в пыль, растоптать, бросить или сжечь дотла, и у него это почти получилось. Он смог отвлечь себя, смог спрятать глубоко-глубоко внутри эту «любовь», смог переучить себя смотреть на созидателя, как на друга. Это было проще хотя бы потому, что они никогда не балансировали на этой грани между друзьями и партнерами. У них не было двусмысленных моментов, наоборот, все было до жути просто, друзья-соперники, дерущиеся в шутку в гильдии и помогающие на заданиях, не более, поэтому Нацу буквально переубедил себя и свое сердце, что ничего сложному и неоднозначному между ними просто нет места. Мысли то и дело стали пропадать, заняло это, конечно, много времени, столько, сколько Нацу даже не сможет посчитать с ходу, но это почти получилось. Он почти научился жить без мыслей о Грее. Без глупых и неуместных надежд. Без сомнений, вынуждающих Нацу сидеть дома до глубокой ночи и думать: всё в его голове, он всё надумал, ему показалось или, может быть, хотя бы чуточку, но шанс того, что Грей его не оттолкнет, что позволит открыться, всё-таки есть?       Он жил счастливо без всего этого, ну, или почти счастливо. Это понятие размылось в его голове, когда в неё стали влезать эгоистичные желания, не те, которые он привык загадывать на Новый год: «чтоб все были здоровы и в порядке, чтоб они все могли продолжать быть огромной дружной семьей в Хвосте феи», а что-то, связанное с ним самим и Греем, нечто, что он стыдится повторить даже перед самим собой, потому что… Откуда в нем смелость не то, что думать, но и мечтать о том, что они с созидателем будут вместе? Это все были остатки той жалкой и убогой надежды, которую Нацу желал сжечь, но сердце ему подсказывало, что так он сожжет и самого себя. Поэтому он их не расплавил, не выжег, а просто затаил, укрыл от других и, хоть и не полностью, но и от самого себя, стараясь сосредоточиться на благе гильдии и их команды.       Но на новый год судьба, вселившись в наряженную в Санта-Клауса Миру, буквально силой вытащила все едва упокоившиеся чувства Драгнила. Это как звонок в дверь квартиры, где ребенка только-только уложили спустя несколько мучительных часов колыбельных, кормления и сказок на ночь. Ребенок просыпается, не увидев и половины снов, а мама и папа, слыша плач младенца, готовы убить неожиданного гостя. Нацу, конечно, убивать Миру не хотел, но после того, как она добровольно-принудительно предложила гильдии провести тайного Санту на Новый год, а затем вынудила Драгнила доставать чужое имя из причудливой шляпы, он и правда захотел сжечь этот «жребий», шляпу, да и уже украшенную ель на входе, возненавидев этот праздник буквально за секунду, пока смотрел на заветную бумажку. Может, после такого погрома сбежал бы в лес, чтоб его ничего не спрашивали, и попробовал жить сам по себе среди белок и диких чудищ, которые не будут напоминать ему о невзаимной любви к Грею.       Конечно, на бумажке оказался он. А кто еще из всех в гильдии? Конечно же, созидатель, из команды Нацу, его близкий друг и соперник. Либо Нацу был до жути неудачлив, либо шляпа Миры магическая и что-то замышляет не хуже, чем ее хозяйка, но последние события в жизни Драгнила подсказывали, что дело было в первом. Это было настолько глупо, что Нацу трудно было поверить, он был зол, смущен и испуган одновременно, кажется, даже перестал дышать, но на его лице было типичное возмущение и недовольство, которое он умело надевал, словно маску, стоило Грею заползти в его мысли. В стрессовых ситуациях Нацу лучше думал, поэтому за пару секунд придумал отмазку.       — А что делать, если мне я попался? — он даже поднял бумажку так, будто вот-вот готов протянуть её Штраусс, чтоб она убедилась сама, надеясь, что его блеф сработает, а сам прикрывал имя Фуллбастера пальцем, на случай, если кто-то окажется за спиной и прочитает, а затем начнет расследовать, почему же Нацу врет. Отказаться от того, чтоб дарить подарок своему извечному сопернику, может, и не так странно со стороны, но очевидных причин врать у Драгнила не было. Тот Нацу, которого все знают, сказал бы что-то вроде «только не отмороженный!», но придумывать хитроумные схемки, лгать и укрывать правду выглядело… как минимум непривычно, а как максимум — подозрительно. Вот только вряд ли кого-то волновало, кто на бумажке у Нацу, почему он качает права и спорит с Мирой, но он стал слишком мнительным, когда влюбился, поэтому не хотел рисковать.       — О, правда? — она наклонила голову, и в ярких лазуритовых глазах Драгнил прочел, что его блеф здесь может провести разве что его самого. Он ощутил непривычный страх и желание отступить, все-таки, в Мире было что-то от Эрзы и, как ни странно, от самой себя — дьявольское, что пробуждало инстинкты самосохранения даже у такого, как Нацу, но тот сдаваться не любил, хоть уже и начинал привыкать это делать. Однако все равно удержал взгляд, не отрывая глаз от Миры, набираясь смелости из злости и обиды от несправедливости: он так стремился к тому, чтоб вернуть все на круги своя, так ломал себя, так перебарывал, как никогда не приходилось, и этот жребий как плевок в лицо ему и его стараниям.       — Да. — его голос тверд и убедителен, Нацу удивлен сам себе. Он не умел врать, особенно Мире, один вид которой мог внушить, что она видит тебя насквозь. Но он надеется, что этот небольшой риск окупит себя. Знал бы Грей, на что идет Драгнил, лишь бы избежать возможности думать о созидателе и его желаниях лишний раз, наверное, загордился или, не догадавшись об истинных мотивах, расстроился. Нацу не хотел ни того, ни другого, но больше всего он не хотел лишаться своего рассудка. Выбирать себя — это не всегда плохо, правда?       — Нацу, ты такой Нацу! — смеётся она вдруг, испаряя всю напряженность момента. Убийца драконов хмурится, сжимает челюсти и ладони, вытирая с них пот, который наверняка размазал имя Грея. — Такой упрямый и принципиальный. Я же знаю, что ты врешь. Можешь не стараться.       Нацу от удивления отступает назад, а его сердце будто бы перестает биться. Знает?..       — Но как? — восклицает он, а в голосе слышится настоящий шок и будто бы первобытный страх. Он, может, и рассчитывал поделиться своим секретом, но точно не с Мирой, которая могла рассказать об этом всей гильдии…       — Ты не можешь сказать, кто тебе выпал. Ты же не думал, что я отнесусь к этому безответственно? Тайный Санта, всё-таки, «тайный», не так ли? — она подмигивает, а убийце драконов становится легче дышать. Похоже, шляпа и вправду была магической, или на сами бумажки наложены чары, механизм он не до конца понимал, однако это не так страшно, как могло показаться. По крайней мере, Мира ничего не знает, это уже своего рода выигрыш, учитывая, насколько близок оказался бы Нацу к провалу в противоположной ситуации. Он забрал жребий и направился домой, и, хоть это выглядело довольно странно, учитывая, что он недавно пришел, но праздник был через десять дней, поэтому все были по уши в приготовлениях, и Нацу, как бы он ни противился, тоже стоило присоединиться, готовясь хотя бы морально.       По пути домой он проходил через весь город, смотрел на прилавки и витрины, пестрящие новогодними гирляндами и большими плакатами со скидками, во многих магазинах с подарочными безделушками в праздничной тематике толпились люди, выстраиваясь в очереди даже посреди дня. Драгнил улыбнулся: ему нравилась предпраздничная суета, сплоченность людей и его вдохновляло «рождественское чудо», ощущение которого неотвратимо приближалось к концу года.       В такие моменты он забывал о себе, а думал лишь о семьях, тех, которые отсчитывают последние секунды года хором, тех, которые докупают продукты в последнюю минуту для семейного ужина, тех, кого он встречает на прогулках по улицам города и, безусловно, ту, что встретит его самого на пороге гильдии. Из-за этого было тепло в душе, хотелось возвратиться и позвать кого-то драться, как прежде, все-таки, только так он мог выпустить эмоции и одновременно проявить уважение, воодушевляясь времени, проведенному вместе. Но ноги Нацу вели его куда-то вглубь города, да он и не был особо против просто гулять и понаблюдать за атмосферой, которую он в последнее время игнорировал, но как только он расслабился, кажется, забывшись, окончательно отойдя от ситуации в гильдии или просто пока что избегая, на его горячую щеку приземлилась холодная капелька. Но стереть её, почувствовать влажность не удалось, а на пальце не оказалось и следа, когда убийца драконов провел им по лицу. Пока Нацу, вытащенный из мыслей, мечт и собственных фантазий, соображал, что к чему, ребенок неподалеку торжествующе вскрикнул:       — Мама! Снег!       Все вокруг подняли голову, как по приказу, и заметили зарождающийся неторопливый снегопад. Нацу взглянул наверх тоже и хотел улыбнуться, ведь ранний снег в Магнолии и вправду сравним с рождественским чудом, о котором он так недавно размышлял. Хоть до Нового года оставалось едва больше недели, порой снег мог не появиться даже в декабре. Но Драгнил почему-то не чувствовал прилива счастья, который настигал его каждый раз, когда он видел снег. Всё, о чем он должен был задуматься, как только увидел имя на жребии, пришло только сейчас с этой каплей на щеке. И только сейчас парень догадался, что это и не капля вовсе.       А снежинка.