Карточный домик
16 февраля 2024 г., 20:34
Примечания:
Ребята, здесь и далее по тексту будет описана довольно специфическая среда. Это не значит, что все люди, оказавшиеся в схожей ситуации, прошли через нечто подобное. Просто у конкретно этого героя — вот такая биография.
Как и многие люди — а дети — в особенности, вбившие себе в голову какую-нибудь муть, — я во всём видел добрые предзнаменования и просто удачные стечения обстоятельств, которые окрыляли меня и делали веру в собственный успех непоколебимой.
Вот и сейчас, стоя в пропахшем хлоркой пищеблоке и выполняя обычно ненавистные мне обязанности дежурного по кухне, я счёл это неимоверным везением. Ведь мне не только удалось украдкой стянуть поломанные куски хлеба в большой сквозной карман толстовки, но и, изображая бурную деятельность и гремя пустыми тарелками, подслушать разговор задержавшихся после обеда «воспиток», как мы все дружно их называли, и поварихи.
Собирать информацию всегда приходилось по крупицам, а то, что главная сила — это знание, я уяснил очень рано и очень быстро. Из подслушанных разговоров можно было узнать день и час привоза мешков с секонд-хэндом, а значит — оказаться в нужном месте в нужное время. Ведь если среди дошкольников одежду, обувь и другое добро распределяли взрослые, то мы, старшие, в этом вопросе были предоставлены сами себе. И как известно — кто успел, того и тапки.
Из тех же разговоров иногда получалось выцепить слухи о визите очередного обременённого муками совести и тяжестью кошелька спонсора, узнать о халявных путёвках в летние лагеря или поездках в кино или цирк (да мало ли о чём ещё!), и успеть подстроиться: подыграть-улыбнуться кому надо, а где надо и подсуетиться.
Из распахнутых настежь окон тянуло уже по-осеннему сырым воздухом. Полинявшая от бесконечных стирок кофта едва ли защищала меня от промозглого сквозняка, но я был крепким малым и к тому моменту уже научился игнорировать такие явления как холод, летний зной, промокшие ноги или прохудившиеся сапоги. Здесь никому не было дела до такой ерунды. К тому же свежий воздух хоть как-то помогал бороться с въевшимся запахом моющих средств, мокрых тряпок, которыми сначала мыли посуду, а потом протирали столы, и старого жира.
— Прямо сюда и приедут? — вполголоса спросила сидевшая у самого окна полноватая женщина в бордовом, форменном не то фартуке, не то жилете.
Её я презирал за вечно скверное настроение, постоянные придирки, а ещё за зубодробительный запах приторных духов.
Говорили, что в больших городах воспитатели менялись часто. Платили им немного, а атмосфера и характер работы в детских домах прельщали немногих. Здесь же они работали из года в год, потому как идти больше было некуда. Полудохлая деревня, где мы жили, не могла похвастаться большим количеством рабочих мест, да и ближайший городишко не сильно отличался от неё в этом плане.
Поэтому все знали всех, и я безошибочно мог определить каждого работника даже не по тембру голоса, а по звуку шагов, скрипу половиц и далее по списку.
От окна потянуло куревом. Я энергичнее заскрежетал вилкой, соскребая с чьей-то тарелки остатки разваренных в «кашу» макарон.
— Прямо сюда, — утвердительно ответила другая, — говорят, ребёночка смотреть будут.
Тучная краснолицая повариха неодобрительно крякнула. Я навострил уши.
— Смотреть, как же, — фыркнула она, — опять только детей взбаламутят. Сидели бы в своих столицах, так нет, шляются, делать им больше нечего.
— Так кто ж тебе дитё в городе так отдаст просто? — возразила моя благоухающая, как цветочная клумба, «любимица». — Все ж кушать хочут. Вот так всех ребяток раздашь, а жить как?
— А у нас что ж? И так копейки считаем, — не уступала другая, — сейчас одного заберут или двух, не дай бог, вообще на кипяток с сахаром перейдём.
— А у нас… — тяжёлый вздох. — Сама, что ли, не знаешь? Договорятся как-нибудь.
Сердце моё пустилось вскачь, я жадно ловил каждое слово, стоя спиной к говорившим, но не по той причине, которая первая приходит на ум. Идиотом я не был.
Младшаки, ещё не потерявшие веру в доброе, вечное и светлое, ждали новости о прибытии потенциальных мам или пап, как манны небесной. Меня же разочарование в этом вопросе постигло быстро и эффективно: не подходила моя скромная персона ни по одному критерию, необходимому для желанного многими счастливого билета в настоящую, «всамделишную» семью. Возраст мой уже давно перевалил за считавшийся подходящим для усыновления, к тому же, предпочтение всегда отдавали девчонкам. Хорошую службу могла сослужить в этом вопросе миленькая мордашка, но мне и здесь не свезло. Я не был голубоглазым ангелочком со светлыми кудрями и родинкой над губой. Скорее задохликом с острыми коленками и грязной мордой, жёсткими чёрными волосами, походившими на обувную щётку, и обгрызенными под мясо ногтями.
Нет, никакое усыновление меня не интересовало, ведь мне было уже двенадцать. Двенадцать! И жизнь была мне понятна вдоль и поперёк, я читал её, словно открытую книгу. По крайней мере, так мне тогда казалось.
Но в одном тёть Рая была права. Гости в детдоме всегда вызывали переполох, и вот это-то имело для меня огромное значение. Наконец моё долгое ожидание и трепетное планирование грозили окупиться. Оставалось всего ничего — не запороть последний шаг.
Я нарочно возился с посудой дольше обычного, показательно и тяжко вздыхая над стопками посеревших от времени тарелок. А потом, прошмыгнув через заднюю дверь, рванул прямиком к схрону. Разумеется, удостоверившись, что кроме меня в этой части двора нет никого. Руки мои дрожали, но совсем не от холода. Я весь походил на закупоренную бутылку тёплой шипучки, которой нас угощали на Новый год. Только тряхни, и рванёт!
Место было выбрано не случайно. От любопытных глаз и пары окон, выходивших на эту сторону, мой маленький тайник был скрыт полуразвалившимся и заросшим бурьяном сараем. Когда-то его использовали для хранения дров, но после постройки котельной, покосившуюся халабуду забыли за ненадобностью. Старшаки иногда наведывались сюда затянуться контрабандной сигареткой или чем посерьёзнее, но в последнее время курево отслеживали строже обычного, а потому шансы наткнуться здесь на кого-то были действительно невелики.
Это играло мне на руку. Рост и худоба позволяли просочиться между скользкими от ночного дождя серыми зубьями сплошного забора и поросшей мхом сырой деревянной стеной. Чуть дальше забор отступал, места становилось больше, и я мог почти свободно пройти и даже присесть на корточки. У основания стены, в углублении между досками, заваленном камнями и укрытом дёрном, и находился мой схрон. Пахло землёй, травой и сыростью, и этот запах казался мне милее всех. Так пахла свобода!
Это был не первый раз, когда я собирался бежать. Предыдущие попытки успехом, как нетрудно догадаться, не увенчались. А последняя вообще окончилась для меня в этой дыре, куда я был сослан за моё проблемное поведение. Ничто из этого не охладило мой пыл, скорее наоборот. Готовился я с тщательностью, на какую только способен мелкий сопляк, возомнивший себя профессионалом.
Я отодвинул камни и комья поросшей травой земли, которыми закрывал облюбованную несколько месяцев назад нишу. Достал из углубления свои скромные пожитки, бегло проверяя их сохранность. Внутри куля, замотанного в несколько слоёв пакетов и газет, богатств было немного, но с их помощью я надеялся продержаться достаточно долго, чтобы добраться до большого города.
Это и была моей целью: затеряться среди тысяч и тысяч, и тысяч людей. Мне казалось, что там меня непременно ждёт что-то. И это «что-то» обязательно будет лучше того, что есть у меня здесь. Строго говоря, бежал я не «к», а «от».
По моим расчётам следовало дождаться ЧП, воспользоваться суматохой и выбраться через брешь, которая находилась тут же, за сараем, и которую я сам и проделал, дни напролёт ковыряя подгнившую древесину спёртой из котельной отвёрткой, потому что ничего другого у меня попросту не получилось стащить. Сейчас дыру закрывала аккуратно приставленная и закреплённая тонкой проволокой досочка.
И вот, наконец, мои старания окупились.
Я точно знал, когда и как сбегу и куда направлюсь, оказавшись по другую сторону забора. Деревня, как вариант, мной даже не рассматривалась: местные знали нас всех в лицо. А поэтому я рассчитывал пешком добраться до райцентра, а там… На этом затеянная авантюра приобретала всё более и более размытые очертания. Иногда я размышлял о том, что, околачиваясь на местном автовокзале, мне непременно удастся спереть билет (или деньги на него) из кармана какого-нибудь зазевавшегося лошка. Иногда — что я заберусь в междугороднюю фуру или даже в вагон товарного поезда и так доберусь до большого города. Временами я представлял, как меня подбирают на трассе сердобольные столичные олухи и, купившись на враньё, берут с собой.
Планов у меня было море, и все шиты белыми нитками. Но это ни капли меня не смущало, точнее — меркло в сравнении с желанной и долгожданной свободой. Проще говоря, мой детский ум больше волновало не «после», а «сейчас». И сейчас я физически не мог думать о чём-то, кроме побега. Восторг душил меня, перекрывая доступ любым рациональным доводам.
Дрожащими от предвкушения руками я торопливо вытряс раскрошившийся хлеб из кармана кофты в пакет, куда уже были навалены стыренные мной в предыдущие дни объедки и бутылка с водой, куски бечёвки, чьи-то шерстяные носки, запасная толстовка и даже нож для масла, который я умыкнул из столовой. Последний внушал чувство уверенности, и им я особенно гордился.
Удовлетворённо оглядев свои сокровища, я запихал их обратно и замаскировал булыжниками. Ещё несколько минут ушло на то, чтобы проверить надёжность лаза в заборе.
Проделанная работа оставила после себя чувство глубокого удовлетворения, однако ликовал я недолго. Стоило выбраться из-за сарая и ступить на хрустящий гравий, которым был засыпан двор, как я тут же наткнулся на Щербатого.
Кто он, откуда, сколько ему лет — ничего этого я не знал. Даже его имя для меня оставалось загадкой. Он был старше меня, жил здесь дольше, а кличкой был обязан то ли внушительной щели меж крупных передних зубов, то ли рытвинам, которые покрывали его юное, но уже неприветливое лицо.
Он сидел на ступеньках, широко разведя ноги в видавших виды спортивных штанах и держа в одной руке чуть мятую пачку сигарет с красными полосами, а другой поднося ко рту зажатую между большим и указательным пальцами сигарету.
Глядя на меня с характерным прищуром, он вопросительно мотнул головой. Собственно, щурился он всегда, и я искренне сомневался, умеет ли он вообще открывать глаза полностью.
На его немой вопрос я ответил в тон. Засунув руки в карманы, небрежно повёл плечами, старательно изображая пофигизм. Вопросы были мне не нужны. Щербатый чуть приподнял брови, медленно выпуская изо рта струйку дыма, — не поверил.
Тогда я постарался переключить его внимание на что-то более насущное, нежели мои прогулки за полуразрушенными сараями.
— Дашь цыгаретку? — я заискивающе осклабился, переводя взгляд с самого Щербатого на пачку в его руках.
Он сжал упаковку чуть сильнее, словно у меня вообще были какие-то шансы отобрать её.
— Вали отсюда, — вяло отозвался он, видимо, окончательно списывая такого дрыща, как я, со счетов.
На всякий случай я насупился, но с места не двинулся. Хотелось закрепить результат.
— Ну дай, чё ты? — начал нудить я.
— А в рыло? — философски поинтересовался мой оппонент всё тем же скучающим тоном.
Я только этого и ждал. Изобразив досаду, показал ему средний палец, тихо (но не настолько, чтобы он пропустил это) окрестил жидярой и ретировался внутрь в обход здания. Теперь предстояло самое сложное: дожидаться часа икс.
***
Жили мы в четырёхэтажном доме, разделённом на зоны. Первый — столовка, комнаты воспиток и классы, где проводила занятия приходившая по будням сельская учительница. Второй — библиотека. От всего литературного многообразия там остались разве что оранжевые энциклопедии, с расположенными в алфавитном порядке статьями, и никому не нужные, уже ставшие историей, биографии значимых для страны людей. Страны, которой, в общем-то, тоже уже не было. Здесь же находилась комната отдыха с продавленными диванами, работавшим на последнем издыхании телевизором и ящиками с где-то выцветшими, где-то не совсем новыми, но игрушками. Всё-таки мы были детьми. Третий был территорией младшаков, четвёртый — нашей. Жили в комнатах по пять или шесть человек, спали на двухъярусных кроватях с металлическими столбиками. Лысоватый ковёр, шкаф, шторы. Всё разномастное, дошедшее через десятые руки. Вот и всё убранство. Слоняясь по этажам, я вёл ладонью по стенам, выкрашенным снизу зелёной, а сверху белой краской с масляным блеском. Дежурные обязанности я уже выполнил, уроки, которыми сейчас полагалось заниматься, волновали меня в последнюю очередь. Оставалось только не высовываться, чтобы избежать повышенного внимания. Мысленно я уже попрощался с этим местом и шлялся без дела, светя постной скучающей мордой, хотя внутри был напряжён, словно сжатая пружина. Ожидание и бездействие давались тяжелее всего. Ноги принесли меня в тупиковый коридор за кабинетом труда. Его оборудовали совсем недавно на деньги кого-то из спонсоров и не особо понятно зачем. Маленькая комната со свежим ремонтом, заставленная незнакомыми для меня не то станками, не то агрегатами, считалась местной достопримечательностью, а заодно — гордостью. Заходить туда без разрешения и сопровождения взрослых запрещалось, да и не особо-то хотелось. Я притулился на подоконнике за тяжёлыми шерстяными шторами, выудил из кармана стащенный из игровой кубик Рубика и принялся вертеть его. Без какой-то цели, а так, чтобы скоротать время и, в случае чего, не вызывать подозрений. Щёлкнул замок, и из кабинета, на ходу вжикнув ширинкой, появился наш Левша. Он не заметил меня за занавеской и, не торопясь, двинулся в противоположную сторону. Вместо запястья из его левого рукава торчала давно зарубцевавшаяся округлая культя, отсюда и кличка. В детдоме он выполнял все обязанности, которые хоть как-то относились к мужским. Приглядывал за газовым котлом, убирал снег и листья, чинил, слесарил, сверлил, таскал тяжести. Отсутствие конечности ему нисколько не мешало. Не мешало оно ему и пялить нашу Глашку, старшую из воспитанниц. Вышеупомянутая показалась следом, застёгивая пуговки на тоненькой блузе с коротким рукавом. Иногда бывает — глянешь в рожу, и всё про человека понятно. Этот — пропадёт, этого — сожрут с потрохами, а этот сам проглотит кого угодно и не подавится. Глаша была из последних. То ли взгляд у неё был особенный, то ли вообще манера держаться. До выпуска ей оставался год или два, и роль Левшовой дырки положительно влияла на её статус, снимая все вопросы касательно места в иерархии. Глашка была словно та Швейцария. Сохраняла нейтралитет, пользовалась авторитетом и имела возможность снимать самые сливки. Такая неприкосновенность была предметом моей злейшей зависти. Возраст ставил меня в крайне невыигрышное положение. Я уже потерял все доступные дошкольникам бонусы: с них меньше спрашивали и больше позволяли. Опять же, козырные шмотки и жратва в первую очередь уходили к ним. А старшаки пока не считали меня за своего. Так что занять безопасное место на социальной лестнице было сложно со всеми вытекающими. Она, в отличие от Левши, заметила меня сразу же. — Что, мелкий, шкеришься? — Глаша ловко переплетала развалившуюся тёмную косу, замерев посреди коридора. — На моё место захотелось? Она звонко рассмеялась и сделала шаг в мою сторону. — А что, давай поменяемся, — предложила Глаша, — думаешь, ему вообще разница есть, куда тыкалку свою совать? Рос я в среде, мягко говоря, простой, а потому пропозиции навроде «соснуть хуйца» и угрозы «выебать в жопу» звучали повсеместно, регулярно, а главное, независимо от предпочтений говорящего и того, кому адресовались. Обращения же навроде «пидарас» в устах многих и вовсе было почти что синонимом к имени. Одним словом, хоть Глашкино предложение мне не откликалось, я прекрасно понимал, о чём идёт речь. Не дожидаясь ответа, она издала неприятный звук, какой получается, когда из шарика выпускают воздух. — Срать ему, — и скучающе зевнула, — да и вообще… Всем им… И не договорила. Рот её растянулся в улыбке, обнажая мелкие зубы, и всё лицо сделалось похожим на вытянутую лисью мордочку, какие обычно рисуют в детских книжках. Я так и не сказал Глаше ни слова и только молча глядел, как она уходит, искренне завидуя её умению подстраиваться под обстоятельства. Адаптироваться могли все, но она была настоящим профи. Возможно, умей я так же, то не собирался бы бежать в пятый раз.***
Наши будни проходили по расписанию. Время подъёма, приёмов пищи, уроков, дежурств и даже игр — всё было подчинено внутреннему распорядку. Нельзя сказать, чтобы он отличался разнообразием, но дни, даже самые серые и постылые, проходили довольно бодро. Сейчас же время тянулось как куски жирного пластилина, что мы тайком лепили на батареи из упрямого желания напакостить, если уж и не самой системе, то хотя бы её олицетворению, в виде конкретного места и людей. Хуже всего было то, что я не мог показать и толики охватившего меня мандража. А колотило меня знатно! Даже завязать шнурки было не под силу — так сильно тряслись руки. Воспитки и правда не соврали. После обеда младших потащили мыться и надевать всё самое лучшее, старшим же предоставили карт-бланш. Бо́льшая часть из нас события из обещанных «смотрин» не делала, но были и те, кто ещё сохранил способность мечтать о фее-крёстной. Их было меньше, чем пальцев на руке, и все они слыли местными чудилами, если не дураками. Когда в назначенный час к воротам подъехали сразу две чёрные машины, народ рванул сначала к окнам, а потом на первый этаж, и я потрусил следом. Здесь были все: взволнованная и аккуратно причёсанная мелюзга, воспитки с «парадными» брошками на воротниках, повар тёть Рая с цветастым шарфиком на шее, любопытствующие старшаки. Даже Глашка неспешно плыла следом, светя постной миной. Толпа медленно перетекала из коридора в фойе, а оттуда на крыльцо, я же двинулся в противоположную сторону. Затеряться среди людей я умел всегда. Хоть где-то мой малый рост и невзрачная внешность были плюсом. По изученному от и до маршруту, миновав столовую и кухню, я выбрался на задний двор. Тело словно налилось свинцом, во рту сохло, и ватные ноги на автомате несли меня в нужную сторону. Я попытался глотнуть сырого холодного воздуха, но он застрял у меня где-то в горле, стоило зябко провести ладонями по голым рукам. Оказалось, что и куртку, и даже тёплую кофту я впопыхах позабыл, выскочив как есть, в одной футболке. Спасибо, хотя бы в обуви. Вернуться я уже не мог. Риск быть замеченным грозил свести на нет все мои планы и недели подготовки. Когда-то ещё представится другая возможность… Нет, я мог идти только вперёд. Однако несильно же я продвинулся в своём освобождении! Прямо у стены сарая, всё с той же проклятущей пачкой стоял Щербатый. Он молча смолил, пуская струйки серого дыма, и глядел на меня по-рыбьи пустыми, равнодушными глазами. Я сделал шаг, другой, медля и сомневаясь. Почему он не пошёл со всеми? Зачем оказался именно здесь? Будто нарочно собирался похерить все мои труды! Недолгий спор между здравым смыслом и моим юным, импульсивным и до безобразия безмозглым сердцем решило то, что Щербатый стукачом не был, а на меня вообще никогда не обращал никакого внимания. Игнорируя его, я торопливо миновал двор и начал протискиваться между забором и сараем. — Че там? — бесцветно донеслось мне вслед. Я на автомате соврал: — Отлить хочу. Он будто бы заржал, но его ответ сейчас заботил меня в последнюю очередь. Мысли носились в голове хороводом и со скоростью света, если такое вообще возможно. Тысячи вопросов, страхов, предположений — я едва успевал осмыслить хоть что-нибудь и только поверхностно и часто дышал, змеёй зарываясь всё глубже меж скользкими досками забора и стеной сарая, негнущимися пальцами откапывая и освобождая от наваленных булыжников мой тайник, отдирая от забора тонкую дощечку — последнюю преграду на пути к долгожданной свободе. Без труда проскользнув в образовавшуюся щель, я ступил на землю. Такую же, с по-осеннему пожухлой травой, укрытой слоем мокрых листьев. Только совсем другую. По эту сторону забора всё было иначе. И земля, и трава, и воздух. И я. Ведь теперь я был свободен. Я шагнул, ещё раз, и ещё, и побежал без оглядки в направлении, в каком уходила петляющая узкая дорога. И не мог перестать улыбаться.***
В наступающей темноте жёлтыми искорками светились редкие огоньки деревни. Там меня искали бы в первую очередь, поэтому на развилке я уверенно свернул в противоположную сторону. Я рассчитывал выйти наперерез двухполосной асфальтированной дороге, которая приведёт меня к ближайшему городишке. На смену оглушающему восторгу медленно подступала отрезвляющая действительность. Чтобы не попасться на глаза местным, я намеренно держался зарослей, и в высокой траве тонкие кроссовки намокли в два счета, как и запасная толстовка, которую я достал из своего куля и нацепил на себя. Мокрые ноги заиндевели так, что пальцев я уже не чувствовал, зато спина и шея полыхали огнём от быстрой ходьбы, временами переходящей в бег. Мне мерещились окрики и голоса, и я дергано оглядывался, вслушиваясь в шелест травы и деревьев, и без остановки вёл внутренний монолог, дискутируя сам с собой и рассуждая, правильно ли выбрал направление и долго ли ещё идти, сколько человек меня будут искать и как скоро просто махнут рукой, отпуская на все четыре. На ходу я сжевал черствую хлебную горбушку, запив водой из бутылки, и продолжил свой путь с упорством осла, у которого перед носом маячит сладкая морковка. Мне бы только добраться до города, а там… А там… «Там всё будет по-другому», — убеждал себя я. Я шёл, и шёл, и шёл. И когда окончательно стемнело, а шоссе так и не появилось, выбрался на разъезженную колею, потому что пробираться меж кочек и ям, прикрытых кустарником, сил уже не было. Несколько раз я спотыкался и падал, и, кажется, подвернул ногу. Но сцепив зубы, игнорируя ноющую лодыжку, продолжал свой путь. Я рассчитывал, что до отбоя меня не хватятся, а искать за территорией детского дома начнут не раньше завтрака следующего дня. Последние огоньки жилых домов уже давно пропали из виду, и единственным ориентиром оставалась узкая грунтовая дорога, да и та норовила затеряться в наступающей кромешной темноте. Я брёл, упрямо игнорируя любые проявления дискомфорта и усталости и стремясь как можно быстрее убраться подальше. Мысли о завтраке прервало урчание пустого живота, и я спешно сунул в рот подсохшую сосиску. Несколько дней назад мне удалось вынести с кухни несколько штук. Я сделал вид, что не в состоянии дотерпеть до ужина, а тёть Рая — что не замечает моего воровства. Из носа постоянно текло, я задыхался от быстрого темпа, и скорость моя постепенно падала. Когда я наконец выбрался на шоссе, то был так измотан, что еле передвигал промокшими и уже онемевшими ногами. Я шёл вдоль дороги одновременно и подавленный усталостью и холодом, и вдохновлённый новым витком моего путешествия. С каждым шагом я приближался к первой намеченной цели, и это придавало мне сил. Единственным источником света выступали редкие автомобили. Их фары выхватывали из темноты светоотражающие столбики, а я так и оставался незамеченным, что меня вполне устраивало. Даром, что я был один на один с дорогой, делившей лесной массив, который пришёл на смену полям. Нам всегда говорили, что лесные звери боятся человека не меньше, чем он их, а темнота не страшила меня никогда — люди бывают хуже любых подкроватных монстров, уж я-то знаю. Поэтому когда машина, как другие до неё, не пронеслась стрелой мимо, а проехав метров двадцать, вдруг затормозила у обочины, я замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Пустой желудок сделал неприятный кульбит, казалось, прыгнув к горлу. Я вцепился в лямки импровизированного целлофанового рюкзака, напряжённо вглядываясь в автомобиль на обочине. Если мне повезёт… Если повезёт, это будет просто случайный путник, озадаченный видом ребёнка в такое время и таком месте. Если мне повезёт… Дверь отворилась, и сердце моё затрепыхалось так, словно решило сбежать, не дожидаясь меня самого. — Матвей! — в тот же момент, когда водитель ступил на землю, я дал дёру. — Что ты здесь… Все с ног сбились, а ты!.. Неслось мне уже в спину, а потом и вовсе все звуки потонули в хрусте ломающихся под ногами веток и грохоте, заполонившем уши. Я ломанулся прямо в лес, в темноту, не разбирая дороги и не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки. Наш местный доктор был, вообще-то, хорошим человеком, но сейчас я ненавидел его всей душой. Вместе с его машиной и его озабоченным тоном, и дурацкой седеющей козлиной бородкой, и липкими барбарисками, которыми вечно полнились его карманы. Сейчас он стоял между мной и свободой, которая наконец оказалась на кончиках моих пальцев, и простить его было выше моих сил. Я продирался сквозь цепкий подлесок, потому что другого направления не осталось. Назад — к ненавистным стенам с масляной краской? Вперёд, по шоссе, где он без труда догонит меня на своей дышащей на ладан развалюхе? Я слышал окрики и, кажется, хруст лесной подстилки, и когда молодые деревца и кустарник поредели, удвоил напор, стремясь забуриться глубже в чащу. Затихариться и спрятаться, полагаясь на ночную темноту, мне даже не пришло в голову! Куда там! Все инстинкты твердили одно — бежать. Но стоило рвануть из последних сил, наугад и не различая пути, как удача отвернулась от меня. Ушибленная в начале пути нога подвела или просто зацепилась за поломанные ветки, и я на всей скорости влетел в неразличимый в темноте ствол, обдирая лицо и руки о кору и торчащие сучья. Приложился так сильно, что завалился прямо на колючую хвою и пружинистый мох. А когда принялся шарить руками по земле в поисках опоры, мир вдруг перевернулся — сначала раз, а потом ещё и ещё. Перед глазами стояла чернота, и только кружились белые мухи. Набатом стучала мысль, что мне нельзя останавливаться, что я должен вставать и идти, иначе всё пропало, всё зря. Попытался ползти, но земля снова оказалась сверху, а воздух — снизу, и я в который раз потерял опору и покатился куда-то. А может быть, мне только показалось. Сколько времени я бултыхался на границе реальности и подбитого сознания, сказать сложно, но потом опора появилась сама собой. И это были руки, которые подняли меня, и твёрдая грудь, к которой привалилась моя голова. Козлиная бородка колола мне лоб, голос звал по имени. Я только подумал, что теперь мне всё придётся начинать сначала, и провалился в забытье.***
В чувство меня привела беспощадная тряска. Машина ходила ходуном, подскакивая на кочках и ухая в выбоины. Я лежал плашмя на откинутом переднем сиденье, и голова казалась такой тяжёлой, словно её вытесали из камня. Тела я и вовсе не чувствовал. Несмотря на моё лежачее положение, в глаза что-то постоянно текло. Я попытался проморгаться, даже протереть их рукой, но ладонь и рукав оказались мокрыми. Сощурившись, мне удалось рассмотреть, что они ещё и красные. — Не трогай, — сказал знакомый голос где-то рядом, — почти приехали. Скоро на месте будем. Я хотел ему ответить, что в гробу я видел это «место» и его самого, но почувствовал подступающую тошноту, зажмурился, да так и отключился.***
В следующий раз я очнулся уже в своей кровати. Медленно заморгал, глядя, как по потолку танцуют, играя с тенью, блёклые лучики редкого осеннего солнца. Остальные койки уже были аккуратно застелены, от окна тянуло тоненькой струйкой прохладного воздуха — обязательное проветривание никто не отменял. Я прислушался: в спальне, да и на всём этаже, стояла тишина. Значит, завтракают или вообще сидят с учителем в классе. О текущем времени я не имел ни малейшего представления. Я приподнялся на локтях, с некоторым усилием отрывая голову от подушки, тяжёлую, словно набитую ватой пополам со стеклом. Ноги же, которых я вчера не чувствовал после кросса по пересечённой местности в промокших ботинках, сейчас отогрелись. И на секундочку зажмурившись, я позволил себе насладиться теплом и мягкой постелью, и тяжестью чуть колючего верблюжьего одеяла, обнимающего моё тело. А потом скрипнула дверь, и в тон ей печально мяукнули деревянные доски под тяжёлой поступью виновника моего нынешнего положения. Именно так, виновника. Должен же я был кого-то винить в своих злоключениях! — Проснулся? — «козлиная бородка» присел на краешек моей койки, оглядывая участливым взглядом. Временами тут и там возникали сердобольные тётушки и нянечки, которые пытались тетёшкать нас и гладить по головам, и смотрели добрыми глазами. Не было ничего хуже этой теплоты. Она, как голодная пиявка, находила путь в самые дальние уголки наших маленьких, одиноких сердец, будила веру во что-то светлое, давала надежду, дразнила ложным чувством приобщённости и причастности, чтобы потом однажды исчезнуть, оставляя после себя ещё более страшную пустоту, чем была до неё. Всё в этом месте было временно: добренькие учительницы с красивыми улыбками, воспитки с мягкими голосами, доктора, которые приносили барбариски в карманах брюк. Рано или поздно они уходили, мы оставались. Их ждали дети и жёны, мужья, счета, заботы, жизнь. А нас… Поэтому я лишь нахмурился, глядя на доктора исподлобья. Он аккуратно положил руку мне на лоб. — Не болит? Я мотнул головой, одновременно и отвечая, и желая поскорее стряхнуть с себя чужую ладонь. — На свет как, нормально? Смотреть можешь? Не тошнит? А ну покрути головой… Я выполнял его простые инструкция, временами давая односложные ответы, а то и вовсе просто мычал. — Как увидел тебя вчера, думаю, ну, всё, капут. Пневмония обеспечена. Ещё и шваркнулся так, дурья голова, — он говорил больше сам с собой, протирая влажной ваткой мои ободранные ладони и колени, которые я умудрился расквасить, несмотря на брюки. — А ты вон какой, даже насморка нет, ха! В рубашке родился, точно тебе говорю. Я пошевелил пальцами. Содранная кожа горела от антисептика, но это меня мало заботило. Ссадины и ссадины, ничего особенного. Он неверно истолковал мой жест и попытался приободрить: — А это до свадьбы заживёт, Матюха, не бойся. Мы какое-то время молча глядели друг на друга, а потом он вмиг сделался как будто виноватым и даже печальным. Встал, разгладил на брюках невидимые складки и переступил с ноги на ногу. — Раз с собой всё в порядке… — словно извинился он, — тебя ждут, Матвей. Сам знаешь. Конечно, я знал. Свесив с кровати босые ноги, я потянулся за штанами, которые он же и подал мне, сняв со спинки стула. Натянул брюки, из громоздкого платяного шкафа вытащил свежую футболку, носки. Кто-то предусмотрительно подоткнул под батарею мои кроссовки, так что они почти высохли. Пойдёт. Закончив нехитрый утренний туалет, я двинулся на первый этаж. Получать люлей, как же иначе?***
Тощую, словно жердь, директрису, я презирал не как человека, а скорее как функцию. Про себя окрестил её «крисой» и сейчас наблюдал, как она, возвышаясь, словно Пизанская башня, глядит на меня глазками-бусинками сквозь круглые стекла очков. — Матвей, — тяжело вздохнула она, — ну скажи мне, почему тебе не живётся спокойно? Куда ты лезешь всё время, а? Нотации являлись неотъемлемой частью любого наказания, что толку отвечать? Она прошлась по кабинету, заставленному массивной тёмной мебелью. Самым ярким пятном выступали светонепроницаемые болотные шторы, да куцый букетик мелких осенних цветов на подоконнике. — Куда ты постоянно бежишь, ну? — «криса» резко обернулась. — Ты туда собрался? А что там, Матвей? Она тыкала рукой в окно, указывая на какие-то неведомые и недосягаемые дали. Тон её пополз вверх, и конец фразы она чуть ли не прокричала: — Ты думаешь, там лучше будет? Там что-то по-другому будет?! О, если бы только у меня были эти ответы! Я только знал, что жить здесь, быть здесь, быть частью этой системы, равнодушной, жестокой, обезличенной, мне так тошно, что уж лучше туда. Неизвестно куда, неизвестно к кому и как. Главное, не здесь. А куда и зачем… Разве мог я тогда знать это? Я хранил молчание и глядел на неё апатичным взглядом, который был в арсенале почти каждого из нас, и так раздражал взрослых. Таким же взглядом, пустым и тупым, чего уж там, глядели голуби, что кучками толпились на улочках городка, куда нас вывозили по праздникам и иногда на выходных. Эффект не заставил себя ждать. — Дуралей, — тихо, но с чувством, произнесла она, усаживаясь за рабочий стол напротив меня. — Что мне с тобой делать? Я уставился на резную вазу у края стола. В ней лежали яблоки и светлый виноград, которого мне ещё не доводилось пробовать. — Ешь. От неожиданности я вскинул голову, позабыв о своём амплуа. Длинная тонкая рука с простым обручальным кольцом пододвинула вазу ко мне. Меня охватило непонятное чувство или даже желание. Хотелось показать ей, себе, всем — что не нужно мне ничего и никого. Ни жалости, которая так явно читалась на её вытянутом лице, ни винограда этого паршивого, ни одеяла верблюжьего, ни харчей, ни шмоток спонсорских, ни конфет этого плешивого докторишки, которые уже в глотку не лезут. Ничего Матвею Дикому не надо, он сам! Сам! Сам по себе, сам себе хозяин! И никого ему не надо тоже — точка! Я принялся запихивать виноградины в рот, с вызовом глядя в глаза сидящей передо мной женщине, и давился, не успевая жевать и проглатывать. Виноград лопался, приторный сок стекал по подбородку. Я захлёбывался, сербал, шумно втягивал носом воздух, но и не думал останавливаться. А когда горло скрутил рвотный спазм, зажал рот ладонью, заталкивая обратно скользкую мякоть, через силу глотая и не ощущая даже вкуса. С нездоровым удовлетворением я видел, как директриса, коротко поморщившись, не иначе как от отвращения, отвернулась от меня. И махнула рукой, отпуская восвояси. Вот так, жестом, как отмахиваются от надоедливой мухи. Я молнией бросился к двери, на ходу утирая не только липкий от сока подбородок, но и к своему стыду мокрые от слёз щеки. Губа моя тряслась, усугубляя и без того позорное и отвратительное положение, в котором я оказался. А в коридоре… Словно этот день мог стать ещё хуже! Я налетел на Щербатого. Он просто стоял там, привалившись к стене. С мутными глазёнками и противной рожей! И даже ничего не сказал! А просто… Просто засмеялся — тихонечко, тоненько, как будто заскрипел, тут же сделавшись олицетворением всех моих бед и рухнувших надежд. Ведь с него-то и началась моя вчерашняя череда неудач! Обида и стыд вмиг сменились гневом, да таким, что вышиб из моей головы остатки разума. Я крутанулся на пятках, ни разу не соображая, повинуясь дурному и слепому желанию отомстить, и влетел обратно в кабинет, едва не снеся дверь с петель. Перед глазами стояла какая-то пелена, я ни черта не видел, даже кабинет различал с большим трудом. Слова хлестали из меня как вода из переполненного по весне колодца, и остановиться я уже не мог: — А Щербатый-то ваш! Опять с куревом! — я размахивал руками, тараща глаза и захлёбываясь словами так же, как минуту назад давился виноградом, — сиги ему кто-то с воли опять пронёс! И регулярно носит, а вы не знаете! А вы тут… Запыхавшись, я уставился на вытянувшееся от удивления лицо директрисы. Грудь ходила ходуном, отдышаться не получалось. — Вообще… А я… — из моего рта донёсся какой-то жалкий лепет. И тогда я уже в который раз рванул в коридор, отталкивая трущегося рядом Щербатого, и побежал, не оглядываясь.***
День я провёл, забившись в дальний угол котельной, где был свален в кучу разный хлам, какое-то тряпьё и старые матрасы. Я то принимался жалеть себя, завывая и размазывая влагу по щекам, то, наоборот, ругал, называя слабаком и бабой, скрипел зубами и пыхтел, силясь собрать в кулак остатки мужества и воли. К счастью, меня никто не искал. Когда чувства улеглись, кусочек неба, который виднелся сквозь маленькое окошко под крышей, был уже совсем тёмным. Вдруг оказалось, что я продрог, извозился в пыли и грязи и пропах ими же. Выбравшись из своего укрытия, игнорируя спазм пустого живота, я прямиком направился в спальню. По дороге мне никто не встретился — время шло к отбою, старшие ребята готовились ко сну, воспитки занимались мелкими. Я на автомате добрался до комнаты, переставляя затёкшие ноги. Злость, стыд, обида — всё ушло, оставив после себя не покой, но пустоту. Так, скорлупка, а не человек. Не было нужды глядеть на лица товарищей, чтобы прочитать свою дальнейшую судьбу: стукачей наказывали. Поддавшись порыву, я нарушил одно из главных правил, и теперь меня ждало справедливое наказание. Мы всегда сбивались в кучи: так сподручнее проводить досуг, но и не только. Странные для непосвящённого в местный уклад коалиции были практически единственной гарантией места под солнцем. Многое зависело от лидера, но и личные таланты играли не последнюю роль. Правильно выбранная группировка могла обеспечить доступ к ништякам и так проапгрейдить репутацию, что все лучшие плюшки сразу оказывались на расстоянии вытянутой руки. От возможности использовать душ в числе первых (горячая вода была в ограниченном количестве) до козырного шмотья и сигарет. Но все альянсы и компании распадались, когда ребром вставали шкурные интересы. В конечном счёте каждый стоял за себя. И когда вслед за мной на пороге, из ниоткуда, вырос Щербатый, я знал, что помощи ждать неоткуда. Дедовщина была нормой в нашем маленьком изолированном мире. И куда же без физической расправы! Мы называли такие акции «профилактикой». Ничего летального, ничего, что нельзя списать на обычные детские синяки да ссадины. Характер и частота этих мероприятий обычно определялись тем, насколько пристально за происходящим следило руководство. Или, наоборот, не следило. На мою долю выпадало всякое, но каждый раз я, как мантру, повторял два простых слова — это временно. Я говорил себе это, когда меня били набитыми солью носками, чтобы знал своё место. И когда притопили всем скопом в раковине, чтобы не болтал лишнего. И когда свои же ребята-одногодки придушили подушкой посреди ночи, просто потому, что могли. Хватая ртом воздух, задыхаясь от ужаса, баюкая ноющие ребра, я всегда твердил себе эти простые слова. «Всё временно. Всё проходит». И заливал воспиткам, что упал с крыши сарая, куда полез от скуки, или шваркнулся на мокром кафеле в душевой. Я оглянулся. Щербатый привычно щурился, запустив руки в карманы, а позади, в проходе, маячила его банда. Мои соседи по комнате сбились к своим кроватям, глядя кто куда. В пол, в окно, главное — не на меня. Без боя я сдаваться не собирался, но Щербатый был больше и сильнее, и первым же ударом и без особого труда сбил меня с ног. Скулу обожгло, мир крутанулся, а я — вместе с ним. Полетел на пол, неуклюже приземляясь на бок и пытаясь сгруппироваться, закрыться руками, напрячь мышцы, чтобы защитить живот, но всё тщетно. Второй удар пришёлся под дых и вышиб из меня весь воздух. От боли и нехватки кислорода из глаз полились слезы. Скрючившись, я ещё разевал рот, как немая рыбина, угодившая в сети, и пытался отползти хоть на полшага подальше, когда он ударил снова. И без того больная после ночного приключения голова безвольно мотнулась назад, и меня вдруг осенило, что Щербатый играет не по правилам. Бьёт в полную силу у всех на виду, не таясь и не заботясь о последствиях. И тогда — впервые! — мне стало страшно. Избиения всегда носили назидательный характер, и я знал, что они закончатся. Синяки сойдут, и я буду в порядке. А сейчас… Сейчас… Я попытался встать, ноги мои тряслись, из носа хлестала кровь, и он схватил меня за грудки, впечатывая в стену. Основной удар снова пришёлся на голову, и я бесформенной кучей осел на пол, стоило ему отпустить меня. Перед глазами плыло, грудь полыхала огнём, каждый вдох отдавался такой болью, что лучше бы и вовсе не дышать. Пространство вокруг качалось из стороны в сторону, взгляд плавал. А когда чёткость наконец вернулась, меня объял ужас, какого я ещё не знал. В руке моего противника блеснуло лезвие. Никакой поножовщины я никогда в жизни не видел и уж тем более не испытывал. Такое было запрещено даже не взрослыми, а самими же воспитанниками. До первой крови доходило нередко, но на ней же всё и заканчивалось. Каким-то чудом мне удалось перевернуться на бок, я попытался ползти, но едва сдвинулся на десяток сантиметров, и силы оставили меня. Стены и пол качались, и я думал о том, что умру. Прямо здесь и сейчас. Глупо и, по всей видимости, болезненно. А ещё, как это обычно бывает в такие моменты, мне очень захотелось жить. Я ненавидел детские дома, себя самого, воспитателей и сирот, всех людей, которые были частью этой паршивой жизни, но в этот самый момент, корячась в луже крови и соплей, я вдруг понял, что жить хочу неимоверно. А потом мою ногу пронзила такая боль, словно ничего в мире кроме этой боли и не осталось. И кто-то закричал, надрывно и пронзительно, оглушая меня. Или это бы я сам?***
Я с трудом повернул голову, глядя на пару тихо переговаривающихся взрослых. Даже такое незначительное движение далось с большим трудом и отозвалось тупой болью в затылке. — Ты совсем тю-тю? — директор неинтеллигентно постучала себя по голове, а потом ещё и покрутила пальцем у виска. — Соображаешь, что говоришь? Уже знакомый мне немолодой врач стоял на своём: — А ты? — с чувством отозвался он. — На мальчике места живого нет, сплошные ушибы, гематомы. А голова? Да это же самое настоящее сотрясение! Не говоря уже про ногу! Ему нужна помощь, специалисты, хирург! Я лежал на чужой кровати в комнате кого-то из взрослых и слабо помнил, как оказался здесь. Наверное, меня перенесли сюда после драки. Наверное кто-то всё-таки позвал на помощь. — А ты — кто? Не специалист? — прошипела «криса». — Терапевт! — повысил тон мужчина. — Терапевт, Валя! Ты не понимаешь, задето сухожилие, нужны швы, нужны… — Так шей! — она притопнула ногой и грубовато схватила его за локоть. — И это ты не понимаешь! Ты! Как ты объяснишь его состояние, ну?! Когда у нас спросят, почему у ребёнка сотряс и колотая рана, а? Что мы им скажем? Кто за это будет отвечать?! Бородатый молчал, попеременно глядя то на неё, то на меня. Достал из кармана платок, вытер лоб. А директриса всё продолжала: — А я тебе скажу, кто будет отвечать, — напирала она, — и что нас всех ждёт… Она принялась что-то горячо шептать на ухо доктору, чьё лицо перекосила такая страдальческая гримаса, что я пожалел бы его, не цепляйся за ускользающую действительность из последних сил. Сдаваясь, прикрыл глаза. — Но мальчик… — услышал я тихий голос. — У нас у всех мальчики и девочки, и больные родственники, и бог знает что ещё, — подвела итог женщина. — Так что шей, Вася. Шей, пока нам с тобой самим что-нибудь не пришили, понял? Если повезёт… Остаток фразы я не расслышал. Через какое-то время мне на лоб положили что-то влажное и прохладное, и кто-то смочил мои сухие губы. А ещё прошептал, что всё будет хорошо.***
Последующие недели я провёл, барахтаясь то в бреду, то в болезненной дымке, которая путала мысли и превращала мир вокруг в водоворот красок и звуков. Я слабо понимал, где я и что. Детский организм, долго и упорно державшийся на плаву, в конечном счёте не выдержал, и ко всему прочему прибавилась ещё и пневмония, о которой на утро после моего побега рассуждал доктор. Он дежурил возле моей постели, менял повязки, проверял швы, ставил какие-то уколы. А как-то вернувшись, объявил, что можно перейти на таблетки. Я воспринял это как добрую новость. Вставать по-прежнему запрещалось, да я и не сумел бы, но периоды беспамятства становились всё короче, а бодрствования — длиннее. Однажды у меня получилось дотянуться до журнала на тумбочке у кровати, но буквы принялись скакать перед глазами, и меня едва не стошнило. Оставалось только смотреть в окно на желтеющее по осени дерево и изучать узор трещин на потолке. Я изнывал от скуки, много спал, и шов на ноге то ныл, то зудел, словно нарочно требуя моего внимания. Как-то я спросил, что стало со Щербатым, а доктор только пожал плечами, не глядя на меня: — Его забрали. Кто его забрал и куда, я решил не уточнять. Учитывая возраст, догадаться было нетрудно. Когда я уже шёл на поправку и даже мог садиться в постели, случилось то, чего не ждал никто. Вбежала воспитательница, что-то прошептала доктору на ухо, и оба торопливо вышли из комнаты. Кто-то топотал вверх и вниз по лестнице и за стеной, голоса приближались и удалялись, творилось что-то странное, а потом всё стихло. А ещё через четверть часа дверь распахнулась и в комнату разом вошли трое. Двое незнакомых мне мужчин, с лишёнными любых эмоций лицами, и наша главная. Она заламывала руки, взгляд шарахался по углам, что кардинально отличалось от ледяного спокойствия её спутников. — Что с тобой случилось, мальчик? — жёстко поинтересовался один, глядя на меня. Я облизал губы, уставившись на него в ответ. Пытаясь оценить ситуацию и понять, чего от меня ждут. — Он что, немой? — так же требовательно спросил второй, не дожидаясь ответа. Сердце моё колотилось, в животе затянулся волнительный узел. Я комкал одеяло, боясь совершить ошибку, ляпнуть что-то не то, усугубить своё и без того ненадёжное положение. — Я… Я… — собравшись с духом, я решил соврать: — упал… С лестницы… Мужчина, стоявший ближе к кровати, вскинул брови. Не церемонясь, он подошёл к кровати, откинул одеяло и несколько секунд рассматривал бинты на моей ноге. — А что под повязкой? — сухо спросил он. Не меня, в этот момент он уже неотрывно смотрел на побелевшую директрису. Когда все трое ушли, так же внезапно, как и появились, я остался один, и меня охватило неожиданное волнение, граничащее со страхом. Этот визит людей в костюмах выбивался из привычного уклада и сулил перемены, которые никак не могли быть к лучшему. Я грыз ногти, не в силах успокоиться, вслушивался в шаги и голоса за дверью, а когда стало совсем невтерпёж, грузно вывалился из кровати, хватаясь за стул и стены. Морщась от боли, я волок больную ногу за собой, кое-как добрался до двери и отворил её, привалившись к косяку. Уже знакомая мне троица, должно быть, стояла в фойе. Я слышал их, и этого было достаточно: — Голубчик, Пётр Андреевич! — слёзно причитала главная. — Мы же с вами всегда… Они заговорили тише, и я замер, боясь даже вздохнуть. Расслышать бы хоть половину! — Извините, Валентина, не в этот раз, — произнёс мужской голос, — нас так прижали… К тому же письменное свидетельство. Выбирая между… Сами понимаете… Я нахмурился, слушая, как голоса и шаги отдаляются, отдаляются, а потом и вовсе исчезают. Кое-как добравшись до кровати, я обессиленно повалился на ворох одеял и подушек. Ответов я не получил, а вопросов только прибавилось. Поэтому, когда вечером для перевязки меня навестил бородатый, я начал действовать. — Да ничего не произошло, Матвей… — рассеянно пробормотал он в ответ на мой вопрос, изучая грубые стежки на лодыжке. — Ноют очень, — оттопырив губу, пожаловался я, стремясь посильнее разжалобить сердобольного рохлю. — Болят? — встревожился мужчина. — Странно, воспаление сошло, даже покраснения нет… Я закусил губу. — Так он повязку мне того… этого… — бессовестно спизднул я. — Как ткнул! Аж жигануло вот тут… Он ободряюще сжал моё костлявое плечо и еле различимо пробурчал что-то нелицеприятное про всех чиновников вместе взятых, нанося на швы прохладный гель и закрывая их свежими марлями. Я раздосадованно следил за нехитрыми действиями, жалея, что доктор оказался не из самых болтливых. — А если они опять придут? — предпринял я ещё одну попытку, напуская в голос побольше страха, который, впрочем, мне почти не пришлось имитировать. — Нет, Матвей, не придут, — он потрепал меня по щеке, — никто больше не придёт. «Козлиная бородка» накрыл мои ноги одеялом и подоткнул края. — Больше никто, — повторил он, уставившись меня, но явно думая о своём. — Да мы и сами… — Сами — что? — уточнил я, не собираясь сдаваться. А когда он не отреагировал, дотронулся и потряс тяжёлую, мозолистую руку. Очухавшись, он снова погладил меня по лицу, чем только больше раздосадовал. — Скоро всё закончится, мальчик, — снова невпопад брякнул чудик, окончательно расправившись с моей надеждой получить хоть какую-то информацию. Я откинулся на подушки, раздражённый и уставший одновременно. — Набирайся сил, — снова не к месту подал голос он. Как будто у меня был выбор.***
Нас вывели во двор. Вещей ни у кого не было, так, по кульку со сменой одежды в лучшем случае. Словно специально низкое свинцовое небо разродилось мелким дождиком, делая обстановку не только унылой, но ещё и противной. Я оглянулся. Сорок человек, с которыми я делил крышу и стол, стояли кто где. Мелюзга, испуганно озираясь, кучковалась поближе к воспиткам. Те, кто постарше, держались поодаль. Глашка привалилась спиной к стене дома и неотрывно глядела себе под ноги, недалеко от неё хмурился куда-то в сторону Левша. Иногда я ловил на себе короткие взгляды и едва ли ошибусь, если скажу, что все присутствующие (по крайней мере, большинство) так или иначе считали мой побег необратимой точкой отсчёта. Той самой пошатнувшейся картой, из-за которой рухнул весь карточный домик. Наш детский дом расформировали, взрослые потеряли работу, мы — пристанище. Нас ждали новые места, новые люди, порядки, правила, к которым нужно искать новые подходы и приспосабливаться по новой. У ворот стояли незнакомые, чужие люди, за их спинами пыхтел выхлопными трубами транспорт. Некоторых увозили по двое или трое на стареньких «каблуках», кого-то — компаниями побольше на автобусах с круглыми носами. Женский голос громко объявил: — Дикий, Матвей. Я оглянулся. Краснощёкая улыбчивая женщина встретила мой взгляд. — Ты? — её широкая улыбка слабо вязалась с унылой обстановкой. — А что, похож! — На кого? — избегая опираться на больную ногу, прихрамывая, я поковылял к ней. За её спиной приветственно тарахтела по-праздничному красная и какая-то чуждая на фоне серого пейзажа легковушка. — На свою фамилию, — не церемонясь, заявила она, — ну что, поехали? Здесь с тобой уже закончили. Не оглядываясь, я послушно побрёл к машине, думая о том, что когда-нибудь всё будет иначе. Я буду большим и сильным. И у меня будет свой собственный дом, который выберу я сам. И никто не вытащит меня за шкирятник и не толкнёт за порог. «Это всё временно», — повторил я себе. А пока уселся на заднее сиденье, пропахшего «ёлочкой» автомобиля и позволил звукам радио и бессмысленного трёпа улыбчивой тётки окутать меня. Автомобиль тронулся, покачиваясь на грунтовой дороге, жизнь продолжалась.
