После смерти друга

Холодная, ещё более бледная чем обычно, рука, покрытая кровавыми каплями и подтёками крови, что стекает с обрубленного её конца. Мёртвая кожа холодит собственные руки Николая, одновременно с дарованным холодом, обжигая ещё и теплом, от стекающей по его пальцем алой жидкости. Он сидел на деревянном полу, который старательно впитывал упавшие и на него капли, опёршись спиной о кровать и прижимал руками к груди последнюю частичку памяти, что осталось от возлюбленного. После того, как Достоевский погиб, по вине многошагового и до мелочей продуманного, гениального плана Дазая, который закончился разбитием верталёта в котором находился Фёдор о башню тюрьмы, прошло несколько часов. Внутри Гоголя словно разросталась пустота, от каждой мысли о погибшем. Пустота внутри холодила душу, похуже обескровленной кожи на оторванной руке или ветра пробивающегося через открытую форточку, на которую, Гоголь не обращает внимания уже который час, несмотря на явныю прохладу в комнате. Душевная «прохлада» гораздо сильнее. Но несмотря на боль, что приносила ему каждая мысль о Достоевском, он не мог перестать вспоминать его. В голове Николая то и дело всплывали образы мужчины. Вечно серьёзный, со всегда практически безэмоциональным лицом, которое лишь иногда, когда они оставались с Гоголем на едине, озарялось лёгкой улыбкой. Улыбкой, которую он дарил только ему. К остальным он был груб и холоден. Лишь ЕМУ, он показывал свою, пусть и скромную, но достаточно добрую улыбку. Но теперь, он больше не покажет ему её никогда… Никогда… По щекам невольно скатилось пара сверкающих, как хрустальные осколки, слёзинок. Как бы он не старался сдерживать излишние отрицательные эмоции, сдердать слёз по столь сильной утрате, он не мог. Сейчас, его никто не видит, поэтому, он может полностью потдаться бушующим в нём чувствам, отдаваясь горю. Ещё недавно лишь простая горечь в груди, сопровождающаяся скромными слезами, переросла в настоящую истерику. Коля кричал. Нет, выл. Выл, словно раненый зверь. Раненый не куда нибудь, а в самую душу. Сейчас, Гоголь предпочёл бы быть раненым куда угодно, был готов испытывать любую физическую боль, только не эту… Только чтобы Фёдор был рядом с ним… По комнате прошёлся особо громкий и беспомощный крик «шута», который уже не мог сохранять своё «шутовское» поведение. Маленькие капли на щеках, превратились в водопады, обжигающие кожу, будто были не солёной слёзной жидкостью, а потоками лавы, вытекающими из глаз или ручьями кирасина, в которые, кто-то, кинул зажжённую спичку. Такой беспомощный сейчас, Николай просто лежал на полу, свернувшись калачиком, прижимал к груди конечность Достоевского и плакал навзрыд, иногда срываясь на хриплый крик. Их работа, когда они, оба перепачканные чужой кровью, но довольные своим успехом возвращались с задания; прогулки, когда блондину удавалась уговорить Фёдора сходить с ним на улицу, и они вдвоём ходили по парку, точнее это Фёдор спокойно ходил, а вот Николай, бегал по дорожке, подпрыгивал, срывая с деревьев листья и постоянно крутился вокруг Дос-куна, рассказывая ему о чём то; их тихие вечера, когда они пили так любимый Фёдору чай, к которому сам Гоголь особой любви не испытывал, но ради Феди всё равно сидел вместе с ним и пил этот, по словам брюнета: «священный» напиток. Всё это сейчас казалось ему таким далёким и лишённым смысла. Будто это всё было зря. И он внезапно вспомнил проведённые с мужчиной жаркие ночи, когда он выкрикивал его имя, захлёбывавшись удовольствием, получаемым не столько от анального оргазма, а от того С КЕМ он это делает… Ах, любимый Дос-кун… Ему хотелось, чтобы он был рядом. Обнял его со спины, укутав в нежные объятия, зарылся лицом в длинные волосы парня… Или… Даже не просто обнял… Ему хотелось вновь ощутить близость с ним. Ощутить в себе большой член мужчины, а на груди, шее и ключицах, его страстные поцелуи и укусы, коими он одаривал блондина при каждом занятии сексом, как же без этого. И в голову к Николаю пришла одна идея… Он поднялся с пола и прилёг на кровать. Стянул с себя свои полосатые брюки, паралельно стягивая ещё и трусы, и поудобнее взялся за Федину руку, одной рукой держась за практически её конец, а второй, отделил от остальных трёх средний и указательный пальцы, придерживая их. Максимально широко раздвинул ноги и, долго не задумываясь, вошёл в своё отверстие чужими пальцами. Он начал двигать ими туда сюда, представляя, что это не он управляет рукой, а сам Фёдор стоит над ним и разрабатывает его анус пальцами. Пальцы Достоевского и так всегда были холодны, но сейчас, будучи обескровленный и и безжизненными, были ещё холодней, но, что одновременно и заставляло вспомнить, что это часть трупа и скривиться в диком отвращении, и доставляло ещё большее удовольствие, ибо пальцы были немного твёрдыми, успев уже слегка окаченеть. Гоголь двигал в себе пальцами, наслаждаясь, пусть и не такими яркими, как при привычном сексе, но так же приятными ощущениями. Постепенно, он ввёл в себя и третий палец, продолжая представлять, как Дос-кун двигает в нём ими, вгоняя по последнюю фалангу. С губ срывались стоны, переодически переходящие на выкрикиваете имени погибшего любовника. Чтобы добавить ещё больше ощущений, Коля сместил левую руку с Фединой руки, удержав её лишь правой, и переместил её на свой член, начав себе надрачивать, не забывая при этом двигать пальцами в дырочке. Вскоре, издав протяжный стон и в последний раз выкрикнув: "Дос-кун!~" , парень излился себе в руку, доставая из себя пальцы. Мёртвые пальцы кажется даже немного согрелись внутри него и приобрели слегка "живучий" вид. Коля усмехнулся. Теперь надо что-то сделать с рукой, не хранить же её у себя под кроватью, используя вместо дилдо.