Меня здесь не было!

Твердая поверхность трона, на которую я упала, стала неожиданным пристанищем. Третья секунда, пятая, седьмая… Реальность не спешила меняться, а в меня уже летели боевые эферы. Вокруг — феи, чьи лица я не вижу, но кого ощущаю на уровне инстинктов. Если я в тронной зале Белого Замка — это новая ветка юмора Безликой. И намек прямым текстом, что от Эфларского трона меня никто не освобождал. Пусть бы его пожрали крысоугли.

***

Действительно. Крысоугли. Мерзкие, противные, с лысыми хвостами и шестью крыльями. — Свет-лень-ки-е-е-е… Не сразу дошло, что я это прошипела вслух не хуже черноозерского полоза. Ну, или не хуже феи. Просто полоз не притворяется хорошим. Несложно спутать. Феи, будто очнувшись, начали плести эферы. За реакцию кол. За скорость… Дриадэры быстрее приручаются. Свист. Несколько хлопков. Недоуменные возгласы. У парочки фей даже болезненные — эферы полакомились владельцами. Опасно нападать на часовщика с флёром, очень опасно. Особенно самоуверенным шестекрылым, не считающим нужным заботиться о собственной защите. Черноозерский полоз и тот умнее. Увы, результат я не вижу. Но Время, из которого все состоит, просматривается сутью. Дает полную картину происходящего, вплоть до пола, эмоций и материала одежды на феях. — Кто вы и что здесь забыли? Очнулись-таки. — Я тот, кто вечно хочет зла, и вечно совершает благо… В ответ раздались отборные ругательства и мычание — чей-то эфер запрещал говорить. Увы, вряд ли они хотели поаплодировать за цитирование Фауста. — Понимаю-понимаю, — протягиваю, не давая шестикрылым побороть собственные эферы, пока не появится их королева, — Все же, обожженная и обнаженная девица без глаз на троне — бодрящая новость с самого утра. Как и раны по всему телу… Сидеть было больно. Шевелиться — тем более. К сожалению, не из-за ожогов и даже не из-за ран — это неощутимые мелочи. Только вот Корона Времени совершенно внезапно решила залечить раны весьма болезненным методом. Она могла бы вылечить мгновенно или не лечить вообще — ее игрушка не умрёт так просто. Но вмешалась так, что теперь я не могу этого сделать сама. Впрочем, не то, что бы собиралась. — Что здесь происходит? Голос Королевы фей переливался перламутром жемчужной крошки. Острой, оседающей в легких и вызывающей спазмы, но — очаровывающей. Ее стрела скользнула по руке раньше, чем среагировали стражники. Удобная штука, это ваше Время. Даже без зрения можно прекрасно существовать в полном часодейства мире. Правда, учитывая, что в отличии от остального тела глаза даже не думают заживать — Время, конечно, штука удобная, но и злая. Видимо это побочный эффект власти: я не лучше и Королева фей передо мной тоже переливается перламутровыми всполохами ярости. — Кажется, ваши подданные не пережили того факта, что на трон их благочестивой королевы приземлился неопознанный летающий объект. Последнее время что-то часто в роли НЛО приходиться выступать. Причём, оба раза попала к тем, кого Корона Времени уже отметила как своего кандидата на трон. Если бы не знала, с каким трепетом Корона подбирает себе игрушки, решила бы, что она тоже не любит фей. — Не думаю, что это столь ужасный проступок. Прекратить атаку. Были бы глаза, я бы с интересом взглянула на королеву, вздумавшую проигнорировать факт проникновения в замок, осквернение во всех смыслах «светлейшего» трона и «усмирения» королевской стражи. Однако, пусть голос не утратил перламутровый звон, а тон практически не изменился — приказ прозвучал абсолютно чётко. Это имеет шанс стать хоть чуть-чуть интереснее. Повелительница фей знала, что любой, севший на трон, начинает подпитываться от народа шестикрылых и становится в какой-то мере крестной матерью, способной принимать важные решения за фею. Я знала, что «Мать народа» об этом знает… …и всё же не спешила вставать с холодной поверхности фейского стульчика. Мелочно, но приятно. Королева пусть сколько угодно претендентка на трон Времени, однако всё еще фея. Расизм всегда был в моде, да. Склоняю голову набок, будто что-то вижу и эферы на стражах вполне буквально начали вжигаться в их суть. Необратимые последствия в жизни шестикрылых. С кем не бывает. Тишина в зале вбивалась острой иглой вместе с колючей свежестью воздуха — по пространству разливаются старые громоздкие эферы, так не подходящие Чародолу. Резкая волна недовольства от его Королевы осыпалась стружкой перламутра. О, она имеет полное право злиться. А вот будет ли королевишна принципиально отменять мои эферы… Только если у нее есть настроение на дурманящий запах палёной кожи и музыкальный визг могучих стражей. Впрочем, не исключено, что она злится за стражников. Возможно, забота о подчиненных делает её капельку лучше остальных фей. — А я наивно полагала, что стражники тронной залы — самая бесполезная должность, — наблюдала за восстанием подчиненных Королева фей. — Вы не ошиблись. Голос отбился от стен тронной залы холодным эхом и мы обе замолчали. Королева фей выжидала, я — пыталась понять, почему оказалась тут. Выходило не очень. На языке все еще оседали острым перцем воспоминания с поляны Алого Цветка, а собственный дикий крик до сих пор стоял в ушах. Безнадежная попытка переместится. Не вышло. На это изначально можно было не рассчитывать — если Корона Времени для чего-то перемещает, то она для чего-то перемещает. Абсурдно, нелепо и без вариантов повлиять на ситуацию. Впрочем, это не мешает мне каждый раз пытаться. Снова. И снова. И снова. Бессмысленные попытки, которые хоть как-то позволяют помнить: я не выбирала такую жизнь, не соглашалась с чужим решеним. И я не сдалась. По крайней мере, в это хочется верить. И это едиственственное, что заставляет из раза в раз пересматривать янтарии жизни до коронации. В качестве маленького знака протеста. Золотая отделка Расколотого Замка тоже знак протеста. Темно-фиолетовая, вышитая золотом повязка на глаза — знак протеста. Корона оставила раны как свою отметину — я их скрыла. Что самое противное, Время плевало с Расколотой Башни на байки из разряда: золото не подвластно времени и вышивка кроме символизма ничего не давала. Более того, короне на золото плевать до такой степени, что моим экспериментам на тему неподчинения особо не мешали. Как показала практика — не зря ей было безразлично. Как потом вскрылось — другие коронованные игрушки тоже пытались избавиться от её власти. Но сколько не изолируй золотом комнату, не вселяйся в золотого клокера, наставал момент, когда время приказывало — и мы выполняли. Все игрушки до единой. Каждый раз, на протяжении тысячи лет, сколько бы не старался сохранить крохи надежды. На протяжении больше тысячи лет… — Вот ты какая, угроза Цветению… — нарушила длительное молчание королевишна, — Приятно познакомиться. Кокетливо накрутив мокрый локон на палец, бросаю монету и она со звоном летит на мраморный пол — Королева фей даже не пытается словить кругляш с её профилем. Жаль. Такая шутка пропадает… — Предлагаю перебраться в более неформальную обстановку. Предложения в вопросе нет. Но есть вкусная, едва ощутимая нотка сомнения, заставляющая хмыкнуть. Как Астрагор и говорил, НЛО хотели заполучить многие. Но знают ли они, что делать со свалившимся счастьем? Особенно учитывая четкую позицию Великого духа Осталы на этот счёт.

***

— Как она? — склонилась над кроватью рубиновой ключницы Ира. Еще недавно яркая, вечно на позитиве Надя словно выцвела. Кожа истончилась, как газета плохого качества. Губы с ресницами, казалось, измазаны в пыли и Ире приходилось прикладывать усилия, чтобы удерживать взгляд на рубиновой ключнице. Трудно. Почти больно — сердце противно сжимается и слишком громко бьется. И все же, Багрот заставила себя смотреть. Смотреть и подмечать каждую деталь. Даже двойственное, смердящее часодейством ощущение, возникающее на периферии: обожженные губы, волдыри на веках, отдающую чёрным кожу — Ира уже видела такую и не хотела вспоминать, что это почти гарантированные повреждения нервных окончаний. Это все было — и одновременно перед ней лежала абсолютно целая Надя. Странно, непонятно — и об этом не хотелось думать. Часодейный мир всё меньше походил на сказку, в которую поначалу так хотелось верить. И всё больше вместо тонкого аромата волшебства в легких накапливалась вонь гнилого болота. — Состояние улучшается. Показатели ухудшаются. Ждем учителя. Коул отрапортовал коротко, отрывисто, почти по-военному. Как слышала Ира — он действительно участвовал во многих войнах. Но дело вряд ли было в них — прошли почти сутки после цветения. Всё это время Коул боролся с Алым Цветком за жизнь Нади, сдерживал бунтующую силу рубинового ключа, решал какие-то вопросы с эфларцами… и присматривал за Цзиа. Вот про кого думать не хотелось точно также, как и о Наде. Мерзко. Противно. Ключники осуждали смотрительницу от лютов: Марк растягивал презрительные фразы; Маришка кривила губы — все равно изящно, как и все в ней; Фэш… чувствовал себя в Змиулане слишком вольготно и от этого его характер только паскудился. Хотелось бы назвать Яриса Чаклоша и Диану Фрезер самыми адекватными, но первый утопал тусоваться с Драгоциями, а Диана была тем, кто почти визгливо рассказала, как вероломно попыталась вмешаться в их судьбу Цзиа Зомер. «Сама виновата». «Это из-за неё погиб черноключник». Никого не волнует, что черноключник бы и так умер. Что смотрительница от лютов, понимая важность Цветения, пыталась спасти друга уже после завершения ритуала, хотя — Ира уверена — догадывалась, что будет слишком поздно. Никого не волнует, что ради спасения друга милая девочка с черными глазами готова была потерять часовой дар. Ира тяжело вздохнула и всё же подошла к кровати Цзиа. Взмокшая, тяжело дышащая — смотрительницу от лютов бил озноб. Никто не понимал, как та, что предсказывала будущее могла не знать, что ее ждет. Сняв налипшую прядь со лба смотрительницы, Ира грустно улыбнулась, уверенная: Цзиа знала. Знала слишком хорошо. И не могла покорно с этим смириться. Верный друг и боец, привыкший идти до конца. Такого хорошо иметь в союзниках. Если Цзиа все же перегорит — они будут похожи. Обернувшись на открывшуюся дверь, Ире захотелось улыбнуться. Памфил. Как назло, вместо улыбки губы предательски задрожали. Словив обеспокоенный взгляд ученика Астрагора, Багрот отвернулась — только жалости ей не хватало. Он все равно подошел. Коротко поздоровался с Коулом и положил руки ей на плечи. Ему бы вписать фолл, чтоб не трогал — но так и правда было спокойнее. Памфил не пытался ее жалеть, не заглядывал в слезящиеся глаза. Проницательный — на автомате отметила Ира. Позже она обязательно дополнит наброски его характера в блокноте. Не по заданию Хельги — её наставница была хорошо знакома с учениками Астрагора — для себя. — Идём, Ира. Мне есть, что тебе показать, — почти ласково предложил Памфил, кивая вошедшему Року и крепче сжимая Иру за плечи. Багрот отреагировала не сразу — и все же, оглянувшись на Надю, согласилась. Не ей спорить со старшим над ключниками. Тем более, когда отсюда действительно стоило убраться. Памфил шел впереди, не пытаясь завязать разговор и Ира была за это благодарна. Поначалу. Они слишком долго шли, чтобы у неё не возникло вопросов и желания обсудить состояние Нади. Ира Багрот видела, как Памфил помог Наде на цветении. Знала, что они с Коулом используют луночас. Знала, что, несмотря на молодой вид, они знакомы с Хельгой больше трехсот лет. Странно. Непонятно. Интересно. Хельга как раз вопросов не вызывала — фертиды не стареют. Но Коул и Памфил не относились к феям. Ни к темным, ни к светлым. Наставница научила определять шестикрылых даже не пересчитывая, собственно, их крылья. Это не мешало ей сверлить спину Памфила. Может, в нём бы проснулась совесть. Хотя чего ожидать от выпускника школы Астрагора… Вот это тоже было лично для неё непривычно. Вроде Памфил давно закончил обучение, Великий Дух Осталы привлекает его как эксперта… Но они продолжали называть Астрагора учителем и всё равно считались учениками. Пожизненно. Ира Багрот шумно выдохнула сквозь зубы — впереди показались гранитные памятники. Кладбище, это, несомненно, то, что ей нужно было показывать, учитывая состояние Нади и Цзиа. Возможно, Памфил привёл её, чтобы запугать — она ведь зачем-то нужна Астрагору. Это было ясно еще по его диалогу с наставницей. Вопреки мыслям, Памфил не дошел до памятников, свернув направо, почти в кусты, и на его руке зазмеился часовой браслет. Только после этого Ира увидела каменную арку со ступенями под землю. Туда не хотелось идти. И всё же Багрот приняла галантно поданную ей шершавую на ощупь ладонь, не сводя взгляда с зависшей в воздухе цепочки огней. Внутри оказались статуи. Много — до безумия. Реалистичные — до кома в горле. Памфил повёл ее между рядов, шагая быстро, но не сильно уверенно, словно боялся передумать. Он не оборачивался и Ира старалась не отставать, и не вглядываться во вдохновенные лица крылатых статуй — от них щемило в груди. Холодок догадок щекотал тараканьими лапками вдоль позвоночника. Показать зачасованных просто так не приводят. Не нарушать тишину вопросами было трудно — Багрот держалась на чистом упрямстве, шагая за Памфилом так сосредоточенно, что когда он резко остановился — потеряла равновесие, едва не впечатавшись в спину. Огоньки подлетели к ближайшей статуе, заставляя Иру резко отвернуться. Вдох-выдох. Не смотреть на Памфила, который привел ее сюда и раздражал своим молчанием. Не смотреть на другие статуи. Вдох. Выдох. Развернуться на пятках и посмотреть страху в глаза. Не жмуриться не жмуриться не жмуриться. Памфил коснулся ее руки и Ира резко отшатнулась, едва не падая. На небольшом постаменте, о который она запнулась, слишком красивым шрифтом для этого места выбито: Багроты. Сверху сидит ласточка — такая же каменная и такая же живая, как и все статуи. А чуть дальше, в ряду статуй… Родители. Дикий звериный рёв шёл будто со стороны — не сразу дошло, что это кричит она, не сразу дошло, что пальцы бьет судорога — так сосредоточено вцепилась в постамент. Не сразу дошло — но и не заставило разжать пальцы, не заставило прекратить причинять себе боль. Памфил виновато отвернулся, упрямо поджимая губы — делая еще хуже. Рано или поздно хрустальная сказка разбивается — оседает осколками на языке. Рано или поздно силы заканчиваются. Рано или поздно.

***

Ярис Чаклош не хотел становиться ключником. Просто не его роль. Да и не его выбор. Никто так ни разу и не поинтересовался, чего он хочет — это бесило. Впрочем, конкретно сейчас гораздо больше бесил Торшер. Торшер с большой буквы. Торшер из гостинной его дома. Торшер принадлежал Ярису, а не беспечно щебечущей Злате Драгоций. Его торшер! Пальцы начали неметь — давали о себе знать крохи родовой силы. Их хватило ровно на то, чтобы стать главным наследником даже с позорной первой степенью и на то, чтобы его выбрали в ключники. Ни того, ни другого Ярис не желал. Никакой практической пользы от дара не получал. Просто отголоски былой силы рода, которую теперь можно было ощутить, но всё еще не воспользоваться. Лучше бы отголоски дара так и оставались в зародыше. Вот у Златы Драгоций активный, развитый дар — не зря ученица Великого Духа Осталы. У Златы относительная свобода действий. Теперь у неё еще и стоял торшер! Его Торшер. Зависть разливалась горечью во рту и Ярис почти не переживал, что сидящий рядом Феликс Драгоций прекрасно чувствует его эмоции. В конце концов, вполне нормально завидовать великому могущественному роду. Возможно, для Феликса даже привычно ощущать подобные эмоции у собеседников. Так или иначе, Ярис оправдываться не собирался. Как и что-либо говорить. Он вообще не должен даже отдаленно шарить за суть даров Драгоциев. Спасибо маме, которая, узнав, где он оказался, скинула всё, что смогла добыть на Драгоциев. Мама продолжала о нём заботиться, несмотря на то, что у них произошло. Вообще ничего не сказала сыну — Ярис узнал обо всём из письма друга с соседней территории, чей отец стал свидетелем того, как над ними всеми посмеялся Астрагор. Никто не сомневался, что появление эррантии — его рук дело. Не зря торшер, который забрала эррантия Эврика теперь в Змиулане. Но, что хуже, никто так и не понял истинную цель вмешательства в неофициальное собрание. По словам соседа, эррантия несла что-то околобредовое и ненужное — явно ничего общего с истинной причиной визита. Ярису было всё равно на мотивы безумной девицы — дела совета его тоже не касались. Но это его семья, его мама и его теперь немой брат. Эррантии Эврике было все равно, что на маленького ребенка теперь начнется скрытая охота — Игнат ни за что не позволит ему вырасти. А ему, Ярису, так ничего бы и не сказали. Просто брат родился немым. Бывает. Просто вскоре умер, потому что родители не смогли противостоять Игнату. Тоже бывает. Он бы даже не узнал — зачем наследнику рода знать, верно? А очень скоро отец почувствует, что дар окончательно проснулся и предложит передать главенство. Едва сдерживаясь, чтобы не поддаться злости — ее наличие объяснить сложнее, чем зависть — Ярис извинился и вышел. Подальше из душной, пропахшей маслянной краской и какими-то травами комнаты. Подальше от уже не его торшера. Возле фонтанчика со статуей Алого Цветка, как и предполагалось, никого не было: Драгоции знали места поинтереснее, а ключники не хотели вспоминать о цветении. Простецки усевшись на корточки, Ярис уперся кулаками в землю. Неаристократично. Но легче. Земля под руками завибрировала и на миг Чаклош даже почувствовал облегчение: сила, начавшая его переполнять после цветения, отступала, впитывалась в землю. Голова гудела, как после похмелья и Ярис Чаклош уткнулся лбом в холодную поверхность камня. Для стабилизации, скривившись, пришлось выпустить крылья. Уже не первый раз приходилось выкручиваться, — древнее часодейство реагировало на древнее часодейство. Бронзовый ключ, Змиулан, дух Времени, которым он так славится… Всё это и многое другое провоцировало внешними раздражителями, вводило его дух в состояние боевой готовности и призывало аккумулироваться, пробуждая для защиты дар. Разбираться с ним каждый раз было не только трудно, но и противно. Ему, наследнику духовного рода, показывать крылья на всеобщее обозрение — то же, что пройти по площади абсолютно голым. Эфларцы не прятали крылья, оголяли свою душу. С упорством делали то, что для духов всегда было исключительно интимным процессом. Возможно, это пошло со времён появления Эфлары с позиции, чтобы максимально отличаться от высшей духовной расы. Но теперь следовать чужим правилам приходилось и ему. Усталый вздох слабым ветерком коснулся фонтана. Изо рта, не соответствуя погоде, вырвался клочок пара. Кряхтя, Ярис уселся прямо на землю, облокотившись на каменное изваяние. Если верить опыту отца — штормить будет еще пару дней, пока его личное время приходит в норму. Неудобно. У Драгоциев различные флёры, таланты… Дар его рода вредил своим носителям и уже не имел никакой практической пользы. Еще хотя бы столетия три назад, в разгар войн и при отсутствии камер, можно было ценой личного времени, не используя часовую стрелу остановить время целому войску. Или одной маленькой стране. Или большой стране, но потерять дар. Его отец с этим успешно справился. Сейчас же… Абсолютно бесполезная особенность рода, которая ничего, кроме статуса и проблем с личным временем не даёт. А, ну еще безоговорочное право наследования от которого он с удовольствием откажется. Наоборот, как карусель с ключами закончится, осядет где-то в тихом уютном местечке — ему не обязательно продолжать делать вид, что он ученик Темночаса. Возможно, Ярис заберет с собой брата. Подальше от политики, от «Великих» духов и эррантий — туда, где безопасно. Заберет и сделает всё, чтобы он действительно смог убить Игната, раз никто не может распутать часодейство Эврики. Не может или не хочет. Внутри неприятно свербела уверенность, что Астрагор или какая-то другая эррантия смогли бы, но из солидарности не стали бы ничего менять. Возможно, у него выйдет развить дар до такой степени, чтобы самому остановить Игнату время. Окончательно. Безповоротно. Даже без часового имени. Если всё сложится удачно, так внезапно пробудившаяся сила рода вытянет брата из астрогорова дерьма. Маришку Резникову он обнаружил, только когда она вежливо покляшала, прощебетав что-то про то, какая стоит чудесная ночная прохлада и как ей не спится. Ярису не хотелось знать, что она тут делает — и не хотелось, чтоб она тут что-то делала. — Соскучилась по Цветению, хрустальная ключница? — кивая на фонтан, проскрипел Ярис только для того, чтобы не признаваться в слабости, за которой его застали. Крылья прятались неохотно — личное время сбоит. Хорошо, что это можно будет спихнуть на последствия Цветения. — При отборе на роль ключника, наши покровители забыли протестировать тебя на умение слушать, кошма-а-ар, — протянула Резникова насмешливо и слегка раздраженно, — Я же сказала. Бессонница. Ярис устало прикрыл глаза. Хрустальная ключница нервничала и хотела с кем-то поговорить — а он победил в розыгрыше «Пора искать жертву». И ему придется это стерпеть. Потому что ключи. Потому что информация. Потому что он наследник духовного рода, а хрустальная ключница — эфларка. — Какой ты хмурый, просто кошмар-р-р, — карикатурно надулась Резникова, — Возможно, тебя развеселит новость, что уже на следующей недели нам предстоит открывать комнаты. Черноключника нет, рубиновая ключница не в состоянии после Цветения, а железную зачем-то вызвали в Чародол. Хрустальная ключница говорила не останавливаясь и почти не обращая внимания на Яриса. — Временно собранный совет по ключам решил, что так себя проявляет предсказанное будущее и мы… первые. Нас с тобой будут отправлять открывать комнаты согласно стиху-предсказанию. Маришка судорожно втянула воздух пухлыми, даже сейчас блестящими увлажненными губами — в легких закончился кислород, прерывая слегка сумбурную речь — и Ярис втянул ночной воздух вместе с ней. Потому что тоже устал. Потому что тоже не хотел идти первым в Расколотый Замок. И потому что хотел побыстрее отделаться от хрустальной ключницы. — Только знаешь, Ярис... Мы находимся на территории Великого Духа Осталы. Но когда наши захотели с ним связаться, вместо Астрагора вышел Коул, будто хозяину Змиулана вообще на нас всё равно, кошмар-р-р. Говорят его и в самом замке нет, — Маришка задумчиво постучала пальцами по подбородку и Ярис машинально кивнул. Он тоже слышал от Драгоциев, что они ждут «господина учителя». — Со всеми проблемами разбирается Коул. Я пыталась к нему пробиться — настолько занят, что он посмотрел на меня, безразлично заметил, что жива и перестал обращать внимания, — возмущенно профырчала хрустальная ключница, — И это несмотря на то, что он должен нам во всем помогать. Через секунду Маришка скривилась, будто ее выбесила собственная избалованность — нервы. Еще через секунду шею и ключицы хрустальной ключницы — там, где она носила на цепочке ключ — начали покрываться тонкой сетью паутины. В темноте Ярис бы и не заметил, если бы Резникова сдавленно не пискнула, начиная скрести маникюром шею. Резкий разворот юбки обдал ветром так и не удосужевшегося встать при появлении дамы Яриса. По кабенной дорожке зацокали каблуки. Только когда Маришка скрылась из виду, Ярис позволил себе облегчённо вздохнуть и снова выпустить крылья. Он упускал какую-то важную информацию — хрустальную ключницу, это чувствовалось, сейчас легко было развести на лишнюю откровенность. Ему было почти не стыдно отпускать Маришку, так и не добившись ничего полезного — никогда не хотел брать на себя роль ключника.