Меня здесь не было!

…что с кровью рифмуется

Кровь отравляет

И самой кровавой в мире бывает.

Загадка (с) Анна Ахматова

Часы в гостинной тикали слишком громко. Старые — на циферблате уже не было видно тройку и пятерку — но горячо любимые хозяевами, за которыми незримо наблюдала незванная гостья. Особенно ее заинтересовала беременная хозяйка дома, Глафира, которой так и хотелось залезть в голову. Сильного ребенка носит... И проблем он даже на ощутимом сроке не доставляет. Только в разговоре Глафира участия всё равно не принимала и старалась даже не шевелиться, чтобы не напомнить о себе. Куцая тёмно-русая коса будто сливалась с полумраком комнаты. В ее положении нельзя было нервничать, попадать под чей-то эфер или дурной взгляд — но тем не менее она была тут, на неофициальном собрании части младшего совета духов. — Если ты ко мне не прислушаешься, ты потеряешь свое место в совете, — прошипел её мужу один из гостей. Не сказать, что готовящаяся стать мамой Глафира испугалась. Но знала, как долго к этому шел муж и подобные угрозы… Задевали. Игнат — отличавшийся особо высоким ростом и скверным характером дух — действительно мог лишить статуса их семью. А сейчас, когда за всеми лидерами пристально наблюдали из-за предстоящего Цветения, навредить могли всему роду. Тем не менее, Глафира не сомневалась, что муж откажет. Астрагор — которого Игнат давно хотел подвинуть — все еще оставался могущественнее. И если на собрании полного совета было решено не вмешиваться в дела ключников — этого делать не стоило. Но конфликт начаться не успел. Старый торшер — стоявший для красоты и не подключённый к розетке — внезапно заискрился. Собственно, в гостинной вообще не было розеток — часодейство важнее. Какая-то особо яркая искра с оглушительным треском лопнула, лампа мгновенно загорелась и из упавшей на пол полоски света вышла довольно молодая женщина с пышной копной тёмных волос и маленьким расписным топориком в руке. Впрочем, его красота вряд ли бы кого-то обманула. По гостинной разнесся вздох — и не из-за вида незваной гостьи, хотя небрежно накинутая простыня, казалось, вот-вот спадет, перестав защищать белую кожу от нахальных взглядов. Вот только их больше волновало перекрытое часодейство. Да, власть над чужими судьбами. Именно за этим чувством на тайное собрание явилась эррантия. А уж ниточка веселья, связывающая в аккуратные бантики возмущение, растерянность, негодование присутствующих… Это отдавало сладкой пряностью на языке. — Я — Эврика, — выставила вперед изящную ножку на нежно-розовом лабутене, гостья, оголяя сверх меры бедро, — Хорошенько запомните это имя, господа. Прерывая речь эррантии — которая так навеевала воспоминания о шипении змеи — в воздухе заскользило около десятка игл с ядом и даже два метательных ножа. До этого их сдерживало замедление времени в помещении. Но духам, тем более, что среди них не было ни одного моложе двухсот лет не составило труда побороть эфер. В отличии от отключения всего часодейства. — Ах, — приторно вздохнула Эврика, — Разве так положено обращаться с гостьей, тем более, что она — прекрасная девушка, принесшая добрую весть? Собравшиеся не стали напоминать, что с топором ради «добрых вестей» не являются. И уж тем более не перекрывают часодейство. В мире все ещё оставались силы могущественнее духов и им, скрипя зубами, приходилось с этим считаться. Тем не менее, они постепенно собирались в подобие треугольника, собираясь усилить друг друга и в случае серьёзных проблем дать отпор гостье — на метательный металлолом они не особо и рассчитывали. — Эррантия, — презрительно выплюнул Игнат, который, кто бы сомневался, планировал встать в вершине треугольника. — Прекраснейший народ, которым вы любите подпитываться и который, имей желание, мог бы захватить мир, — скучающе согласилась Эврика, перехватывая простыню. — Недоразвитые отщепенцы, возомнившие о себе невесть что. Улыбка Игната была слишком гадкой, и это перебивало дурманящее чувство власти. Эврика, конечно же, могла оставить её без внимания, но сдерживаться она не привыкла. — Почему-то мирные намерения никогда не ценят… — приторно разочаровалась гостья, качая головой и тем самым привлекая внимание к волосам, — Я бы могла тебя убить, мальчишка. Но поступлю ровно наоборот: ты еще очень долго будешь жить. Духи зашептались, продолжая готовиться, пока отвлекшаяся на Игната эррантия разглагольствовала. Старались они зря. Об этом свидетельствовало позеленевшее лицо Глафиры и яркие искры чистого часодейства, кружившие вокруг ее живота. — А твой сын будет моей гарантией, — игриво подмигнула незванная гостья хозяйке дома, — Он будет нем, пока не прикончит этого противного бунтаря, — кивнула на Игната эррантия и ухмыльнулась, — Недоразвитым отщепенцам так легко перекроить чужую судьбу… Конечно, на это была способна далеко не каждая эррантия. Но умолчать об этой мелочи и заставить духов опасаться их народ Эврике ничего не стоило. — А теперь к делу, — времени на разговоры оставалось немного. С рассерженной стайкой часовщиков дела иметь не хотелось, — Горячо любимый всеми Часовой Круг вы не трогаете. Вашему совету это не выгодно… И очень удобно мне. До встречи, — Эврика отправила духам неискренний воздушный поцелуй, — Приду через много лет посмотреть, как сын столь гостеприимных хозяев вырастет… А эту милую вещичку я заберу. Как сувенир. Эррантия обхватила рукой торшер и замерла. Могла бы уйти прямо сейчас… Но было очень интересно, как ее хотят победить и какие лица станут у духов, когда попытка не удастся. Мысленно она, предчувствуя заранее, начала отсчет: 3 2 1 Торшер мигнул последний раз, оставляя отблеск на топорике. Часовщики разом выдохнули, сминая эфер на подавления часодейства и атаковали… пустоту. Смех эррантии — мелодичный и холодный — еще долго отдавал в ушах

***

Цзиа множество раз пыталась заглянуть в будущее накануне рождения Алого Цветка. Не получалось. Решила бы, что предстоящее Цветение блокирует её дар… Но она не могла узнать даже самое ближайшее и отстраненное. Скорее всего, виноваты в этом Памфил и Коул. Успокаивало лишь короткое заверение Дианы: они правда помогут. Но сейчас, вблизи Алого Цветка, они никак не могли повлиять на нее, давая шанс девочке сделать то, ради чего она так просилась на Часовой Круг. Вот Надя поит своей кровью бутон и падает, как подкошенная, и потянувшийся за ней Рок не может даже прикоснуться к рубиновой ключнице. Да, если Надя выживет, станет ему отличной парой — это Цзиа тоже слышала от Дианы, которая буквально видела пересечения и узелки на клубках судьбы. С одной лишь поправкой: видела беспорядочно и лишь то, что само шло в руки. В этом они были схожи. Впрочем, у Цзиа была особенность. Маленькая, незаметная, про которую не знал никто, кроме наставников. Она не просто видела будущее, как считали ключники. Цзиа переносилась в него, видела все собственными глазами. Видела, но не вмешивалась — Чёрная Королева категорически запрещала, утверждая, что она не готова и такое сложное, запретное часодейство обязательно выйдет ей боком. Сейчас ученица Нерейвы была готова плюнуть на правила. Ей требовалось лишь немного удачи. Усилие воли — давление подскакивает. Это хорошо — значит, она переместилась в будущее, и первый акт пьесы ей удался. Из ключников на поляне Алого Цветка, устланной лапами можжевельника, не осталось никого кроме Маара. Постаревшего, судорожно дышащего и пытавшегося нащупать на шее цепочку с миниатюрным золотым ключиком — последним подарком родителей. Чуть в отдалении стояла девушка, так неосторожно свалившаяся на стол перед Великим Духом Осталы. Рыжая, с высокими скулами и упрямым подбородком. Ее можно было бы назвать красавицей… Если бы она не была настолько холодной. Глаза — потухший некогда свет. Словно бездушная статуя она наблюдала за черноключником, даже не пытаясь помочь. Цзиа пришлось приложить много усилий, чтобы сдержать рвущееся наружу бешенство. Ей давно было пора обратно и максимум, на который она была способна — повлиять на решение «гостьи Астрагора». А Цзиа почему-то не сомневалась: именно у нее есть возможность подарить Маару будущее. Иначе бы её здесь не было. — Так и будешь стоять, да? — затараторила она, моля фортуну о снисхождении, — Ты пустышка, клокер, который даже не дышит без позволения механика, — Цзиа хотела, чтобы слова звучали словно плевки, но голос был надтреснутым, в нем смешивались боль и отчаянье, — Клокеры не имеют своей воли, желаний, не знают, что такое эмоции! Твоя жизнь — ничто в его руках. Пустой звук. И ты также относишься к чужим. Кто ты без его рук? Даже не марионетка. Тебя просто нет. Губы кривились в презрительном оскале. Ей нужно было показать ничтожность такой роли, заставить остывшую кровь рыжей взбунтоваться против привычной жизни и помочь если не из жалости, то из желания самоутвердиться и доказать самой себе, что свободна. Цзиа надеялась на успех, но не могла заставить себя посмотреть, повлияли ли её слова на пешку Астрагора. В конце концов, кроме Маара Броннера сейчас ничего не было важно. Возможно, Цзиа вообще видела его в последний раз и смотрительница впивалась взглядом в морщины на лице друга, запоминала каждую прожилку все еще ярких зелёных глаз. Не сдавшихся, но смирившихся. Чёрноключник болезненно улыбался своей смотрительнице и с трудом качал головой. «Не стоило». Потрескавшиеся губы беззвучно очертили силуэты слов, но Цзиа все прекрасно поняла. Она закричала, выплескивая всю боль, оплакивая друга и расстворяясь во времени — её утягивало назад. — Я попробую помочь, — последнее, что услышала Цзиа, вытирая стекающую по лицу кровь из носа. Фраза была брошена словно в пустоту. Так же холодно и безразлично, какой выглядела девушка, но Цзиа ликовала: никого нельзя оставить равнодушным, если дернуть за нужные ниточки. А в рядах Великого Духа Осталы, возможно, начнутся волнения… Если он не узнает о предательстве рыжей.

***

Наде казалось, что кто-то сделал в ее черепе дырочку и пытался через соломинку высосать оттуда мозг. Ира сказала бы что-то смешное — про трепанацию без подписки и регистрации. Её Надежда помнила отлично даже в таком состоянии. Яркая, жизнелюбивая девушка, забыть которую, казалось, значит забыть весь мир. Хотелось уцепиться за неё, как за спасательный круг в море бесконечного хаоса. Хаос — всё, что творилось на Часовом Круге. Смотрительница от мастеров же была словно осина: листья дергались от малейшего ветерка, но сто непоколебимой осью посреди бури. Непробиваемо спокойная, несмотря на отсутствие часодейства, и единственная, кто понимает остальские мемы. Наверное, именно это их и свело. В самом деле, больше никого у Нади и не было: лишь дальние родственники-опекуны, которым она не особо была нужна. Ее не обижали, но и не трогали. Когда её по давнему обещанию забрала к себе королева фей — даже обрадовались. В Чародоле оказалось… странно. Другие порядки, традиции, менталитет… И сама Надя, не знавшая негласных правил крылатого народа. Мало того — она оказалась едва ли не единственной феей с лишним весом на всей Эфларе. А ведь поселили ее не где-нибудь, а в придворном секторе! Дома, школа часодейства, магазины и театры — все относилось к королевским угодьям. На неё смотрели как на уродку. Выскочка-осталка, которой все досталось на блюдечке из-за какого-то обещания Королевы фей ее родным, с ужасно глупым для Эфлары именем. Конечно, прямо ей об этом не говорили. Но тут им помогла фигура Нади. На Земле бы на это и внимания не обратили… Но не в Чародоле. В глазах повсеместно утонченных, элегантных фей мелькала то жалость, то брезгливость, то недоумение: что она тут забыла? А когда Фаина Сагитта — королева фиров и фей — отдала ей один из семи ключей, стало лишь хуже. Тот факт, что Часовой Круг завертелся на Остале, казался подарком судьбы. После учебы в часовой школе Надежда всё равно собиралась вернуться, а теперь у неё и выбора не было. В темноте под закрытыми веками Надя как наяву видела алые языки пламени. Они рождались из иллюзорных лепестков Алого Цветка, но горели вполне по-настоящему, выжигая ее мысли и ее суть. Огонь словно доставал до нервов — от него расходились длинные металлические стержни, разрывая мышечную ткань. Впивались ледяными иглами и это обжигало не меньше жаркого пламени. Каждая искра — воспоминание. Живое, трепещущее на ресницах… Совсем не то, что помнила о себе Надежда. Надежда родителей, семьи и рода… Последняя из алых фей крови. Картинки мелькали перед внутренним взором, открывая шкатулку спрятанных когда-то от нее эмоций. Они смешивались с огнем, сгорали и фениксами возрождались из пепла. Но всё равно горели, и рубиновой ключнице казалось, что от их жара плавятся белки глаз. Да, её тёте очень хорошо удалось запереть память… Только Алому Цветку такое положение дел было не по душе и он старательно выжигал Надежде мозги. У каждой алой феи крови был связанный с кровью дар. Кто-то желания исполнял, кто-то замки открывал, кто-то статуи оживлял, убивал, исцелял… Дары могли быть разными, но связь с духами, часодейниками и феями по крови оставалась у всех. Такова была их природа: первой из алых фей не повезло родиться в Алом Цветке. Феи, родившиеся в часодейных цветах, всегда отличались особой силой. Но родившиеся в разумных цветах были ещё и зависимы от них. Теперь Надя помнила ту часть жизни, что провела в Драголисе — подальше от охочих воспользоваться их силами в своих целях. Слишком активные часовщики совершенно не учитывали желания самих фей и их возможности, готовые хоть всю кровь выпустить из миниатюрных дев, лишь бы воплотить собственные хотелки. Помнила и наставления родоначальницы, и слезы текли, обжигая не водой, но горечью. Их задача — защищать Алый Цветок, не дать его сорвать до того, как он успеет выпустить семена. И сейчас сердце планеты гневилось на свое дитя. Выкручивало кости, возвращая память, из-за отсутствия которой рубиновая ключница не выполнила свою роль. Правда, слезы текли не из-за проваленной миссии. Картинки прошлого проносились перед глазами: вот бабушка ломает сургучную печать и растерянно крутит в руках письмо. Ласково зовет Виорикой — настоящим, забытым именем — и в сотый раз просит не баловаться с даром. Малышке всего восемь лет, еще не понимает всей ответственности. Но если бы она хотя бы пользовалась личным даром… Так нет же. В который раз с по-настоящему детской упертостью и верой в лучшее пытается завести дружбу с часодейниками. Впервые на памяти Виорики, всегда собранная, вызывающая уважение бабушка бледнеет и будто уменьшается вдвое. Отдаёт команды — яростно, но негромко. Вокруг них тут же оказываются бесчисленные родственницы. У фей крови рождаются только девочки, а мужчины не допускаются к действительно важным делам. Связь с остальным миром, ресурсы, зачатие… Далеко не всегда они находятся в Драголисе, однако ради безопасности всегда связаны клятвой. Союз, в котором феи получают больше, чем их супруги. И сейчас, в момент опасности, бабушка призывает лишь тех, кто действительно нужен рядом. Мама Виорики — попрощаться и открыть доступ к ее клубку. Лишь в двенадцать лет алые феи обретали часовую самостоятельность, становились полноправными членами рода и звеньями одной цепи. Своего рода защита, которая позволила ей выжить: по крови одной феи можно было влиять на всех остальных. Менее древняя прабабушка — замедлить время, дать им шанс спастись. Двоюродные тети-близнецы — одна отправляется обустраивать ее жизнь и договариваться с Фаиной, другая формирует новые воспоминания. В тот момент Виорика не знала этого. Только слышала сбивчивый шепот матери, не обвиняющий, но обреченный. Она смотрела на дочь так, словно каждую черточку желала навсегда высечь в памяти. Тогда Надежда не знала, что, желая подружиться с часодейниками, пригласила на земли фей не их — Духов. Жестоких и опасных. Лишь с редкими представителями их расы существовали договоренности: от одного из таких и пришло письмо с предупреждением. Мама шептала, обновляя в памяти события давних дней и Наде беззвучно кричала, впитывая в себя давно забытый голос. Алый Цветок мог этого не показывать. Как и последующую битву в Драголисе — феи крови были обречены, но бились, отстаивая право на смерть вольных существ в бою, не в плену. Мог не показывать, но, как когда-то тетя Виорики, замедлил время за миг до того, как Стальной Зубок перережет стебель. Надя не могла до конца понять, зачем ей показывают прошлое, зачем истязают, если решили оставить в живых. И ответ приходит. В ярких бликах пламени и льнущих к коже искрах: от смерти ключника что-то, что древнее этого мира и по чьей воле формируется Алый Цветок, становится сильнее. Словно лекарственный сироп фей: восстанавливающий и придающий сил. Знали ли сильные мира сего, что отправляют ключников на гибель? Был ли у них запасной план? Впрочем, даже если он существовал, вряд ли распространялся на никому не нужную алую фею. А о ее сути Фаина Сагитта не знала — иначе поспешила бы воспользоваться силами, о которых сама Виорика не подозревала до сегодняшнего дня. Нахлынуло понимание, что скоро она и сама умрет во славу Цветка, и силы будут уходить по крупицам, как плата за бездействие. Пепел пристает к коже, въедается в нее узорами и Виорика чувствует настроение Цветка, знает: отныне под кожей у нее будет течь его сила, истощая, словно жадный паразит. Чем меньше сил останется — тем ярче будут узоры на теле. И говорить они будут не о могуществе алых фей, но о позоре последней представительницы рода, что не выполнила свою задачу. Последнее дитя Алого Цветка — последняя возможность всё исправить. Ей дают бессмысленную отсрочку, которую мог бы продлить сок из оставшихся после цветения листьев. Вот только на то, чтобы достать их из загребущих лап часовщиков, можно даже не надеяться. Впрочем, один из этих самых часовщиков подорвался одновременно с дёрнувшейся к подруге Ирой и подхватил Виорику на руки. Прикосновения — словно свечу поднесли к оголенным нервам. Рубиновая ключница заорала, неосознанно скручиваясь и еще больше вжимаясь в Памфила, словно он и правда был огоньком свечи, приманивший мотылька. Крылья — руки — начали взаправду плавиться. Аромат жареного мяса забивался в нос так, будто желал там остаться навсегда. Вопреки этому, он же спешил и обжечь слизистую, ударяя гарью по рецепторам, оберегая от тошнотворного запаха.

***

Памфил тихо выругался, яростно махнув Мирабелле, чтобы не сходила с позиции. Алый Цветок уже вырос, но рисковать ради подруги он не мог ей позволить. Сам тоже поставил Надежду на место, крепко сжимая обтянутые футболкой плечи и морщась: огонь Времени добрался и до него. Он видел, что Надежда вот-вот потеряет сознание от боли — шок уже полностью сковал тело, не позволяя хозяйке даже стоять без поддержки. Памфил, переглянувшись с Коулом, не придумал ничего лучше, чем обернуть её луночасом.

***

Крик резко стих, оглушая Виорику тишиной и отсутствием каких-либо неприятных ощущений. Наоборот, кожу приятно покалывало прохладой, а мозги постепенно прочищались, оставаясь, впрочем, приятно заторможенными. Несмотря на подвешенное состояние, Виорика прекрасно видела не отводящую от неё беспокойного взгляда Иру, видела и продолжающийся несмотря ни на что ритуал. Для черноключника время всё еще шло по какой-то другой программе: замедленно, неспешно, будто позволяя одуматься, но не давая ни шанса предотвратить ошибку. Почему Надежде попросту не позволили вмешаться и исправить всё сейчас, пока Маар не успел — она не понимала. Полотно же Времени окончательно истончилось — Стальной Зубок коснулся стебля, отдавая взамен жизнь своего владельца. Обрекая их всех.

***

Это всё не имело смысла. Цветение. Ключи. Борьба за трон Времени и напрасные жертвы. Все то, чем так любят кишеть параллели. Как и то, что пришлось пережить мне самой. Кроме меня и постаревшего Маара на поляне никого не осталось. Астрагор завладел синей искрой и отправился восвояси, Цзиа слишком грубо вмешалась в полотно Времени и еще долго будет отходить… Если вообще сможет впоследствии часовать — используя запретное часодейство, следует надежно прикрывать тылы. Зря ее этому не научили — растет хваткая и сообразительная девица. От одних слов которой хочется вспомнить, что такое алкоголь и какая расплата для Королей Времени за ним следует. Клокер Астрагора… Очень ироничное сравнение, учитывая, что в моем прошлом именно он был клокером. Точно помню — тогда смотрела на Великого Духа Осталы со страхом. Правда, сам страх — как и другие чувства — давно стерлись из памяти. Да и из жизни, заодно. Тут Цзиа снова оказалась права: клокерам не ведомы ни эмоции, ни собственная воля, ни желания. И я — чертов клокер. Гребанная кукла с пружинным двигателем вместо сердца. Механик только почему-то совершенно другой, ага. Лучше бы это был Астрагор, как считает Цзиа. Но маленьким девочкам свойственно ошибаться… И я ошиблась, когда согласилась нацепить на себя корону. Не то чтобы у меня был выбор, но чем только я думала, соглашаясь принять власть, но не разбираясь в законах Времени? Явно не тем местом, на котором эта самая корона держится. Вокруг замелькали цифры — флером можно было бы помочь Броннеру особо не напрягаясь, но дыхание Времени замерло, чувствуя подсознательное нежелание. Зодчими Астрагора было рассчитано, что черноключник умрет и сам Великий Дух предпочел бы следовать расчетам — очень уж они вышли удачными. Жаль, но вряд ли отступление от плана будет по достоинству оценено хотя бы одним из них. Не ценят они неожиданности, ой не ценят. А зря. …Но вылечив Маара, можно будет получить себе лютов в должниках. Хорошие люди эти должники. Милые, благодарные, заботливые… То, что нужно дамочке, не имеющей особого веса в этой параллели и у которой пока что единственная опора — Змиулан. Мало, слишком мало одного замка. И кропотливо год за годом наращивать могущество не вариант. Если я хочу развлечься — действовать нужно быстро и молниеносно. Уже и так потеряла тысячу лет. Интересно, сколько мне еще позволят жить? Отпустят ли вообще хоть когда-то? Опасно становиться любимой игрушкой Времени, очень опасно. И я бы долго могла убеждать себя, насколько выгодно спасти черноключника, если бы не резкое осознание истинного положения дел. Спасать его — дело гиблое. Вот только во рту все еще сидит спазм горечи от правдивости слов Цзиа и мне хочется грубо вмешаться в общую канву судеб. Не подарить ему новую жизнь, но внести новых красок в давно остывшую собственную. Клок-клок-клок сердце взято под замок. Ленты цифр закручивались разноцветной спиралью вокруг тела черноключника, восстанавливали то, что было отдано в жертву. Его спасение — манипуляция, на которую хочется поддаться. — Что ты делаешь? — в воздухе разлился привкус древности, смешанный с запахом хвойного леса, и я позволила себе отвлечься на Астрагора. Кажется, мои слова на счет рыжих — а точнее, теперь красных — волос мальчика Руниса оказались пророческими: теперь это действительно так, и он, безусловно, в собственном теле. В груди — синяя искра. Целая, но разделенная надвое. Это вызывает легкое хмыканье и вопросы — еще никому не приходило в голову делить искру. Однако я их не задаю — вплетаюсь в спираль Времени, считывая ответы из более надежного источника информации, чем какой-то там Дух Осталы. В голове мелькают одна за другой картинки: яркие, захватывающие и скоротечные. Первое время после коронации они сводили с ума, пока «юная королева» успешно не адаптировалась. Совершенно же не важно, что это безобразие длилось не один год. Недостойные внимания мелочи… За один миг я успела узнать гениальную схему и причину могущества Астрагора. За один миг он успел ухватиться за жизнь Маара наравне со мной, поддерживая в нем тлеющий огонек и намекая, что все еще ждет ответ. — Дарю жизнь, — по его глазам я поняла, что это был неверный ответ. — Кому, смерти? Или мне? — вкрадчивый голос будто намекал, что разговор ведется вовсе не о Мааре. Или просто мне нравилось так думать, пока легкая угроза окутывала плечи, а дух оттеснял меня, оставляя на груди Маара фиолетового осьминога размером с кулак. Умирать он будет долго, показательно и мучительно. Осьминог собирался по клочку тумана, льнул к телу Маара, обрастая морщинистой кожей и проникая внутрь морской гнилью. Медленно, будто приглашая вмешаться и — предупреждающе. Не то чтобы мне принципиально хотелось его спасти. А вот помериться силами с Рунисом Драгоцием — очень даже. После того, как половину искры дух отдал себе в молодости и сейчас, в настоящем, наконец соединил со второй частью — Астрагор стал еще более сильным. И насыщенным по запаху. — Ты привыкла танцевать в паре со скрипкой, Василиса, — язвительно начал Астрагор и я против воли улыбнулась: он видел, — Однако я не собираюсь танцевать с тем, кто движется под другую музыку. — О, господин Астрагор, мы отправляемся на соревнования по танго? — ряд цифр, в тон шутливому вопросу, словно позабыв о Мааре, стукнулся волной о грудь духа и замер, стоило мне посерьезнеть, — Только в танце принято доверять партнеру. — Как видишь, я тебе доверился достаточно, чтобы первая партия прошла по нотам. Что на счет тебя… — ухмыльнувшись, протянул дух, — Пока ты была ослепшей — доверяла больше. Казалось речь мирная, про танцы, музыку, доверие… Но между строк дух намекал: любая жизнь на планетах принадлежит либо ему, либо миру мертвых, а дыхание Времени все активнее плясало вокруг, отбрасывая блики на можжевельник и выдавая истинное настроение. Мой, разноцветный, оборачивался языками огня, жалил противника, собираясь то огненными лентами, то взрывной волной. В глазах Руниса словно прибавилось уважения, но это мало спасало от холода теней, тянувшихся к шее. Они даже не пытались заглушить цифры. Изучали. И позволяли изучить мне. — Если знаете, как это исправить, господин Астрагор — исправляйте, — несмотря на все еще уважительное обращение, за которое я до последнего держусь, в моем голосе скользит непозволительная насмешка и в нос тут же бьет запах пороха и имбиря. Странное сочетание. Опасное, как острый блеск в черных глазах. Простой дерзости безумно мало, чтобы вывести из себя Великого Духа Осталы и заставить действовать на эмоциях. Вот только он видит в моих глазах это необдуманное желание и по его лицу змеится кривая усмешка. Под ним — и подо мной — дрожит земля. С высоких сосен Драголиса опадают иголки, будто мало разбросанных тут и там колючих лап. Толчки стали особенно сильными и, если бы не поддержка обоих флеров — мы бы запросто упали. Но повалить каким-то землетрясением двух могущественных существ? Звучит глупее, чем речи эфларцев после цветения. Астрагор глупым не был. Возможно, даже слишком умным — в нем чувствовался отголосок послушного, как марионетка, безвременья. Маар натужно захрипел, слегка подпрыгивая от землетрясения и загребая пальцами. Когда его тело найдут — если найдут — под ногтями будет земля. Сомневаюсь, что малыш Броннер мог бы серьезно помешать Великому Духу Осталы. В целом, позволив ему выжить, мы особо ничего не теряли. Но хотели уже совершенно другого. Темный жгут мелькнул перед глазами, напоровшись на индийскую восьмерку из моего отряда. Обвил ее, подражая удаву, но так и не потушил. Астрагор наблюдал за ними с таким интересом, словно желал повторить трюк собственного флера уже на мне. Не повторил. Молча пригласил на танец и в воздухе разлилась мелодия, как в мое феерическое появление в Змиулане. Не вальс и не танго с фокстротом — Астрагор вел совершенно иначе. Под ногами хрустели иголки. Оба флера бесновались, оплавляя землю под ногами, совершенно не заботясь мнением Драголиса. Два дыхания времени слились воедино, позволяя чувствовать партнера по танцу, как самого себя Это существенно облегчало процесс — духу уже несколько раз приходилось замереть на пятке, чтобы не наступить мне на ногу. Но и отвлекало. Сила Астрагора пронизывала насквозь, не пытаясь изменить, но словно натягивая на незримые нити времени. В глазах напротив отражались все тени мира: Спасской башни, убитых, самоубившихся и забытых. Казалось, вот-вот — и они прорвутся наружу, накрывая лес густым серым маревом и я снова восхитилась силой, которая дает подобную мощь и силой, что смогла её подчинить. Отвлекшись, замерла на месте и Рунис наступил-таки мне на ногу. Стоит отдать ему должное, тут же вышел из положения, тоже остановившись и роняя в поддержку. Флёр духа укутал меня плотнее, не позволяя ничего увидеть и — начал впитываться. Не хуже кислоты разъедал одежду, пока его хозяин, будто ничего не замечает, возобновил танец. Нити ткани сворачивались змеями в переплетения узоров, оставляя за собой пока еще светло-красные полосы ожогов. Астрагор болезненно проводит по одному из таких ногтем — совсем невинное движение, но обжигает так, как не смогла разъеденная химией прямо на коже ткань. Под ноготь духа тут же со всем старанием, словно игла, пролазит ярко-синяя единица. Ни он, ни я не вздрагиваем. И не останавливаемся. Шаг — внутренняя сторона оголенной ноги касается такой же, затянутой в штанину и тени на миг перебрасываются на собственного хозяина, влезая ему под кожу. Шаг — довольная улыбка. Мелодия зазвучала быстрее, с более выраженными ударными звуками. Под один из таких я повторила трюк духа с одеждой, оставляя ему на этот раз следы не от кислотного, но настоящего пламени. На миг, прямо в движении, он вспыхивает как спичка — я не столь медлительна, чтобы отматывать одежде время до состояния ниток. Наоборот, внутри тоже разгорается жадное пламя, стремясь поглотить всё живое. Силы сталкиваются снова. Снова Астрагор роняет в поддержку и на этот раз мне не требуется флер, чтобы устоять от устроенного нами землетрясения. Одну руку дух освобождает и не успеваю я задаться вопросом — тьма в ней принимает форму кинжала: такого же острого, как и красивого. Лезвие замирает над глазом и я смеюсь неразборчивым грудным звуком. Будто отвечая на невысказанную мысль, Великий Дух осклабился, ювелирно прикоснувшись острием к широко раскрытому глазу. Прикоснулся и замер, пуская не только разряд неприятных ощущений, но мурашки опасности и предвкушения. Я содрогаюсь всем телом — не помню, когда последний раз реагировала на физические раздражители. Отруби голову любимой игрушке Времени — и она не моргнет. Однако сейчас, из-за такой мелочи, почти недоверчиво моргаю. Не вскрикиваю, но прекрасно чувствую, как тонкая сталь разрезает веко Легкое движение головой навстречу — в глазах Астрагора отражается довольный блеск и он тянется ко мне, нависая так, что сосны пропадают из вида и из моего горла вырывается сдавленное шипение. Почти громче, чем хриплое дыхание Броннера. Еще недостаточно. Кинжал входит легко и россыпь искр от поврежденных нервов чередуется с темнотой. Боль проносится вспышкой черного тумана, забивается в глаз — в то, что от него осталось — провоцирует греющей волной судорог и пробегает толпой мурашек, сжимая в кольцо шею. Несмотря на это, я на миг расслаблено прикрываю глаза — насколько это возможно с поврежденным веком — не вижу, но чувствую довольную ухмылку Астрагора, ощущаю вкус его флёра и на языке оседает пылью молотый перец. Горько, остро, позволяюще вспомнить вкус жизни. Пальцы сжимаются на плече Астрагора — так же жадно, как он впитывает любой проблеск эмоций на моем лице. Дух с удовлетворением осматривает все до единого ожоги, усеявшие еще недавно чистую кожу и делает подсечку, укладывая на лапы можжевельника. Иголки впиваются в поврежденную кожу, напоминая о недавнем танце. Только это не в состоянии перекрыть и малую часть ощущений от взрывообразных вспышек флера в пострадавшем глазу. В какой-то момент я не выдерживаю: выгибаюсь, позволяю теневому дыханию времени забраться под кожу и оглашаю криком кроны деревьев — впервые за пять веков выплескивая боль — и так же затихаю, сраженная очередной судорогой. Это не мешает мне разглядеть мелькнувший на полном удовольствия лице Астрагора исследовательский интерес — на глубине его зрачков отражается понимание. Кровь заливает второй, еще целый глаз. Дух, прямо с зажатым между пальцев кинжалом, подхватывает мои кисти, фиксируя их над головой. Сдавливает до скрипа костей, раня ладони и словно предупреждая: вырываться будет глупой идеей — но тут же ласково скользит большим пальцем свободной руки от локтя к шее. — Держи крепко, — мурлычет прямо в ухо Рунис, вкладывая лезвие в скрещенные ладони и сжимает их, заставляя сталь врезаться в кожу. Он скалится звериной усмешкой — к крови, заливающей глаз, примешиваются слезы. Из груди пытаются вырваться всхлипы, но в горле засел древний и давно покрывшийся пылью ком. — Глаза — зеркало души, Василиса, — иронизирует Астрагор, — Что отражается в твоих? Ответа он не ждет — обволакивает тенями, до конца отбирает возможность что-либо разглядеть. Ленты флера окружают приятной прохладой, позволяя расслабиться, перестать остервенело сжимать лезвие кинжала, чтобы тонкая, состоящая из тьмы спица вошла ровно в зрачок. С губ срывается крик. Неожиданный и громкий, но глухой, словно у его обладателя вышибли воздух. Спица прошлась по глазному дну, украшая погрузившийся во тьму мир россыпью искр — цепляя нервы. А ведь с любовью Астрагора к ожогам — металл вполне мог быть и раскаленным... Словно в ответ на мои мысли, к переносице прикоснулись губы. Ласково, почти неощутимо на контрасте боли. Теневой флёр сгустился — пустил новую волну судорог, прижигая жуткие раны и заставляя меня, сдерживая очередной крик, выгнуться так, что соски вжимаются в грудную клетку Астрагора. Словно в насмешку, дух разрывает контакт, забирая кинжал из непослушных пальцев, касается лезвием солнечного сплетения. Пока что — его плоской частью, но я пораженно вдыхаю, обхватывая Руниса ногами. Секунда — две тонкие раны в районе солнечного сплетения от вдавленного в кожу кинжала. Миг — флер проникает под кожу, ворочается внутри сотнями иголок и перехватывает дыхание, чтобы уже через мгновение кончик острия вошел чуть выше пупка. Флер, отзеркаливая эмоции, взорвался фейерверком цифр, в щепки разнося священные деревья Драголиса. — Если я тебя убью, ты не умрешь, ведь так? — звучит очень задумчиво и я нахожу в себе силы улыбнуться. Пусть проверит. Кажется, мой намек был воспринят абсолютно верно — кинжал проник глубже, распарывая не только кожу, но и цепляя парочку органов, выпуская рубиновую кровь, которую жадно впитывала земля. От нового, почти ласкового поцелуя закружилась голова — так бушевали давно забытые эмоции. Астрагор нежно обвел пальцами глазницы, словно любуясь собственной работой и совершенно не смущаясь оставленного в животе кинжала. Еще один поцелуй — более жесткий, выпивающий из груди воздух, чтобы флер в легких заворочался, выталкивая сиплый вопль прямо в губы Руниса. Он не останавливается, скользит рукой ниже, вонзая ногти в возникающие на пути ожоги, пока не добирается до бедер, сжимая их так, что там вполне могли возникнуть синяки. Недолго — коротким взрывом — сразу перемещаясь к кинжалу, изымая его и отбрасывая. Неровные края раны пульсировали вместе со стекающей кровью — и теплые пальцы легли сверху, вытягивая из тела флер, позволяя нормально вдохнуть. Пока я пыталась отдышаться, почти невесомо, одними кончиками пальцев дух вырисовывал моей же кровью узоры, постепенно спускаясь ниже и подтолкнул, заставляя насадиться на член. Удовольствие пронзило толчком, до искр затапливая раскаленным железом. Астрагор не спешил, словно смакуя на вкус. Уводил меня дальше от реальности, смешивая нашу силу. Нити времени переплетались, пронизывая неожиданно яростно, со всей экспрессией, на которую были способны. Чем ярче становилось удовольствие, тем активнее сбивались в единую композицию нити, принимая форму бутона Алого Цветка. Дурной знак, на который я не хотела, но не могла не отвлекаться. Рунис, чувствуя мое состояние, склонился к уху, обжигая дыханием, словно стараясь обилием ощущений разорвать на части. От оргазма — переплетенного наслаждения, нестандартной ласки и внимания. От энергии — что благодаря эмоциям теперь оживала в кромешной тьме. И от собственного глубокого голоса, смеющегося, что доверять ему я точно научилась. Мой язвительный ответ был грубо прерван влетевшей с размаху в открытый рот льдинкой. Отовсюду хлынула ледяная вода, живительным эликсиром окутывая ожоги и забиваясь в легкие. Секунда — и я уже внутри активного гейзера костерю на чем свет стоит Безликую. Ожоги вспыхивают огнем — как и остальная кожа. Только это уже не вызывает никаких сильных ощущений. Лишь вода заталкивает ругательства обратно в глотку. Было глупо надеяться, что хотя бы по окончанию срока правления меня оставят в покое. Любимые игрушки не выбрасывают, даже если дают им вволю порезвиться. Горечь, про которую заставил забыть Рунис, снова засела комом в горле, напоминая: у клокера нет собственного мнения, эмоций и свободы. А контрастный душ очень хорошо прочищает мозги… Раскаленные зыбучие пески. Ночная пустыня. Чей-то погреб с банками варенья, парочку которых я успешно разбила. Поле строчасов. Подземное озеро. Декорации сменялись одна за другой. Не все из них я узнавала. Но ни в одной не задерживалась дольше трёх секунд. Сколько их — даже не пыталась считать. Просто ждала конечной точки со слабой надеждой, что ею не станет другая параллель. Клок-клок-клок сердце взято под замок. Твердая поверхность трона, на которую я упала, стала неожиданным пристанищем. Третья секунда, пятая, седьмая… Реальность не спешила меняться, а в меня уже летели боевые эферы. Вокруг — феи, чьи лица я не вижу, но кого ощущаю на уровне инстинктов. Если я в тронной зале Белого Замка — это новая ветка юмора Безликой. И намек прямым текстом, что от Эфларского трона меня никто не освобождал. Пусть бы его пожрали крысоугли.