золото и аквамарин

Он не уверен, что его разбудило. Был это ночной холод или обрывки сна, ускользающие из памяти в мгновение пробуждения? Впрочем, настоящего значения это не имеет. Рацио испускает тихий вздох и медленно открывает глаза, несколько раз моргая и пытаясь сфокусировать своё зрение в темноте — сквозь плотно задёрнутые шторы едва ли пробивался даже лунный свет, но тех крупиц освещения, которые все же нашли свой путь в спальню, со временем стало достаточно для появления очертаний окружающего его пространства. На самом деле он не помнит, чтобы засыпал в постели — полёт мысли и спешные записи с чертежами снова поглотили его накануне вечером, и он почти уверен, что засыпал за рабочим столом. Однако сейчас его плечи бережно укрывает одеяло, а спина прижата к безошибочно узнаваемому источнику тепла, по совместительству наверняка бывшим и виновником его загадочного перемещения в кровать. Тихо, стараясь не потревожить чужой покой, мужчина переворачивается в обхватывающих его даже во сне руках, и тут же его встречает вид разметавшихся по подушке огненно-красных волос и умиротворенного лица Аргенти — губы слегка приоткрыты в безмятежной дремоте, а густые ресницы отбрасывают дрожащие тени на бледные щеки. “Совершенство даже во сне,” — невольно проскальзывает мысль, и Рацио невесомыми пальцами убирает упавшую на лицо прядь, беззвучно нежно усмехаясь, когда его возлюбленный слегка ерзает и прижимает его к себе ближе, но не просыпается. Взгляд ученого скользит по элегантным чертам, знакомым, но никогда ему не наскучивающим и до сих пор завораживающим своей тонкостью — изящному изгибу бровей, склону носа, прикрытым векам, под которыми плескалось аквамариновое море. Приверженцы Идрилы были широко известны своей красотой, преданно распространяющие идеалы своего Эона и непреклонно придерживающиеся их сами, однако в Аргенти было что-то, оставляющее Рацио на секунду задерживать дыхание. Это всё было… сравнительно новым, если он будет честен. Томные взгляды, украденные прикосновения рук, невысказанные мысли — они танцевали друг вокруг друга довольно продолжительное время, изучающие, неизменно притягиваемые обратно на орбиты друг друга, томное золото неизменно ищет поблескивающий в огнях аквамарин среди толпы людей и так же неизменно находит его таким же ищущим. В конце концов, однако, танец достиг своей кульминации, и вот они были здесь — такие же любопытствующие и жаждущие, но теперь с уверенностью во взаимности этого интереса. И это было действительно мило. Аргенти не сдерживал себя от проявлений привязанности, будь то слова или действия, и Рацио, хотя был чуть более сдержан, не возражал против этого. Хотя с начала их отношений уже несколько человек успели упомянуть ему с разной степенью раздражения и зависти, что Аргенти не переставал говорить о нем, продолжая называть его “мой милый” и “любовь” даже в разговоре с другими, Рацио едва ли мог смущаться или раздражаться из-за этого сам, достаточно плохо скрывая довольную польщённую ухмылку — он не станет скрывать, что такая открытая и беззастенчивая привязанность была довольно приятна для него. Тем более Аргенти проявлял её не только на людях, но и за закрытыми дверьми, обожая покрывать лёгкими поцелуями-бабочками его лицо и руки, прижимаясь мягкими губами к изящным пальцам и шепча слова любви и восхищения, не упуская ни единого шанса напомнить Рацио, как околдован он был учённым. А Рацио… чтож, он всегда был человеком прямолинейным, и предпочитал не растрачиваться на слова, если мог показать что-то действиями. Аргенти, кажется, не возражал оставить красивые речи на себя, если почти лихорадочный блеск в глазах и широкая улыбка на зацелованных до лёгкой немоты губах что-то значила в такие моменты. Размягчённый мыслями и теплом, Рацио невольно улыбается сам себе и на мгновение прижимается в лёгком поцелуе к чужой щеке, с трепетом наблюдая, как на секунду брови мужчины хмурятся, и сквозь сон он испускает тихий выдох, но мгновения спустя его лицо вновь разглаживается, возвращаясь к своему умиротворенному спокойствию, и он так и не просыпается. В груди учённого тихо и счастливо трепещет сердце, но он лишь закрывает глаза и осторожно обнимает возлюбленного в ответ, прижимаясь чуть ближе и позволяя теплу и сонливости окончательно поглотить его, пока его сознание медленно ускользает в страну снов. Утром он наверняка проснётся от чужих рук, нежно прижимающихся к его коже и лаского уговаривающих его проснуться лишь для того, чтобы снова увидеть сияющую улыбку и нежное аквамариновое море, когда Аргенти бормочет ему на ухо пожелание доброго утра с по-кошачьи изогнутыми уголками губ. Возможно, он поддастся на уговоры, но не ранее чем запутает пальцы в огненно-рыжих локонах и притянет возлюбленного для настоящего поцелуя, ловя своими губами чужой рокочущий смех и невольно улыбаясь сам. Однако это будет утром. Сейчас, всё ещё под покровом ночной темноты и закованный в объятия своего любовника, он позволяет себе засыпать.