𝕝'𝕒𝕞𝕠𝕣𝕖 𝕕𝕚 𝕕𝕦𝕖 𝕝𝕦𝕔𝕚 𝕚𝕟𝕗𝕚𝕟𝕚𝕥𝕖

      Закатное солнце неприятно бьет лучами в глаза, а звуки перестрелки под ногами, на простирающихся вниз этажах, попеременно звучат с разных сторон. Хенджин прикладывает ладонь к наушнику, другой рукой крепко держась за винтовку, но слышит лишь громкие, раздражающие помехи на той стороне. Зорким глазом он засекает тень сбоку от себя, и за мгновение до прикосновения чужой руки к нему, он перекидывает незнакомца через плечо, приставляя дуло винтовки меж глаз, прижимая его ногой на груди к полу. В наступающей темноте его лица из-за скрывающей черной маски не видно, но глаза горят обжигающим безумным огнем, словно еще движение, и он без промедлений выстрелит.       — Ауч, — звучит болезненный с нотой насмешки знакомый голос под ним.       Еще с несколько секунд Хенджин всматривается в знакомое лицо и отпускает его, протягивая ладонь, чтобы помочь подняться.       — А говорили, что омеги слабый пол, — усмехается Чан, растирая болезненно пульсирующую грудь.       — Какого черта ты здесь забыл? — раздраженно шипит на него Хенджин. — Нужно было предупреждать. Я, черт возьми, мог и выстрелить.       — Я предупреждал, — вздыхает Чан, разрабатывая и пострадавшее плечо. — Да вот только нашу связь оборвали, — на обеспокоенный взгляд босса он тут же спешит продолжить: — Но все хорошо! Наши уже отправились к посту, так что там все решено, да и мы внизу закончили.       Хенджин кивает, стягивая с лица маску. Становится значительно легче дышать, но стойкий запах все равно неприятно забивается в ноздри. Он закидывает на плечо винтовку, свободной ладонью массируя напряженную шею. И вместе они так несколько минут в молчании проводят заходящее солнце.       — Минхо, наверное, с ума сходит, — тихо предполагает Чан спустя время.       — Черт, — ругается омега, скрипя зубами. — наверняка.       И, объективно говоря, Минхо было почему волноваться. Они небольшой компанией приехали на переговоры и решения некоторых дел в другой город, а у Ли как не кстати через два дня начался гон. Все обязанности на себя пришлось брать Хенджину с Чаном. И Хенджин вообще не должен был покидать его и их номер в отеле, но объективно говоря, он также не мог и отряд свой бросить, потому что его заместитель остался в Сеуле, а направлять их было больше некому. Поэтому на зачистку пришлось все равно ехать, чуть ли не выдирая собственноручно самого же себя из когтей Минхо. И пока Минхо мог хотя бы слышать всю информацию по связи, он был более или менее спокоен, но так как связь оборвалась…       — Иди, — говорит ему Чан. — Ты сейчас нужнее шефу, чем нам. Мы тут закончим и сами.       Хенджин его переубеждать не берется. Он сдержанно кивает и покидает крышу, переступая трупы. Уже на нижних этажах он отдает оружие своим ребятам, бегло проверяет, все ли из них живы, осведомляется о состоянии ребят на посту и уезжает в отель.

***

Жарко

Как же блядски жарко

      Мышцы скручивает спазмом, словно по ним проводят раскаленным железом. Кровь внутри бурлит и пузырится, она сама похожа на лаву изверженного вулкана. В груди грохочет, ломается, сдавливает. Мысли превращаются в кашу — вязкую, неприятную. А в груди все сдавливает и болит.       Связь не работает. Вся чертова выдержка и злость грохочет в горле. В висках тоже неприятно пульсирует. Минхо хочется разгромить этот чертов номер и отправиться на место самому, всадить пулю или нож в глотку каждого, кто обрек его на неизвестность. Он не беспокоится за жизнь Хенджина, хотя должен бы. С момента его похищения не прошло и двух недель, а он уже где-то в далеке от Минхо рискует своей жизнью. Но альфу вовсе и не это волнует, потому что знает, что тот вернется, раненым — возможно, но обязательно живым. Минхо просто нереально злится вообще. Потому что его пара, его Хенджин, изначально должен был быть с ним. Не отходить от него ни на шаг, плавиться в его руках, заботиться о нем, а не пропадать хрен знает сколько времени на гребаном задании по устранению вместе со своим отрядом.       Минхо держится. Пантера внутри него недобро скалится, острыми когтями царапая клетку и рычит, просясь выйти наружу. Он сжимает до боли пальцы на бедрах, глубоко с дрожью вздыхает, а телу все еще жарко.

Нестерпимо

Жарко

Мокро

И

Голодно

***

      По ощущениям проходит несколько часов, но на деле — минут двадцать от силы. В момент, когда с Минхо связываются, он уже разгромил половину номера. Нетронутой остается лишь прямая дорога от входной двери до кровати и та половина, где находится дверь в ванную.       Когда ему сообщают, что задание выполнено, пострадавших мало, а Хенджин уже направляется в отель, он не отвечает, он рычит. Чан ощутимо вздрагивает по ту сторону, но не пытается и лишнего слова вставить. Потому что все понимает. И, если честно, после Хенджина, каким он был в прошлом, Чана больше не пугает ничего также сильно.       А в Минхо теперь зверь. Голодный, свирепый, обреченный на вечный голод. Он готов в клочья разорвать любого, кто попадется под руку, лишь бы хоть на миг унять эту нестерпимую жажду. Но даже убийство не спасет его. Больше нет. И он это знает.       Альфа чутко ловит каждый шорох, каждый звук, словно дикий зверь, настороженно прислушивающийся ко всему. Глухое, утробное рычание клокочет в его груди, вырываясь наружу при малейшем шорохе шагов за дверью. Дерево трещит в его ожесточенной хватке и не остается ничего более или менее целого на этой половине номера. И лишь одна мысль, как осколок разума, пробивается сквозь пелену безумия: другая половина комнаты — неприкосновенна. Хенджину, когда он вернется сюда, не помешало бы чистое пространство, которое его злость не затронет.

***

      Хенджину, спешащему в отель на арендованном байке, думается, что он гребаный счастливчик, который в итоге все равно угодил в жерло вулкана. После того ада, что они с Минхо вместе прошли, у него никогда не было течек. Он даже не знает какого это. Потому что в нем больше нет того, что могло бы этот процесс запустить. Но он также знает, что Минхо, как его пара, становится по-настоящему бешенным из-за него. Альфа Минхо не чувствует омегу Хенджина, и в этом вся проблема. Он очень чувствителен и остро ощущает его нехватку в период гона. Чтобы успокоить его, Хван должен быть как минимум на расстоянии вытянутой руки. Потому что даже его запах, который он мог бы испустить издалека, Минхо только еще больше обозлит. И сам омега не подвергается воздействию его феромонов, и они для него играют больше информационную роль, чтобы узнать настроение других.       И ему не хочется даже думать, каким он встретит Минхо в номере.

***

      Дверь распахивается, и Минхо мгновенно реагирует. Его чернильные уши дернулись, и, издав утробный рык, он резко обернулся, запуская в вошедшего деревянную статуэтку, треснувшую в его руках. Хвост, длинный и тонкий, хлестнул по тумбе, отбивая яростный ритм.       Хёнджин отпрянул в сторону, захлопывая за собой дверь, а статуэтка, просвистев мимо, врезалась в стену, разнеся вдребезги висящую рядом фотографию в рамке. Минхо, задыхаясь, смотрит на него исподлобья из темноты горящими золотом глазами, медленно приходя в себя. Ноздри его носа раздуваются, впитывая в себя слабый аромат естественного запаха омеги, и его плечи постепенно опускаются.       Подсознательно альфа начинает высматривать в лице и глазах Хенджина страх, которого тот никогда перед ним и не испытывал. Тело прошибает импульсом, и он делает ошеломленный шаг назад, ногами задевая разбросанные по полу вещи. Едва ощутимый запах омеги усиливается, медленно окутывая Минхо и он недовольно рычит, мотая головой в стороны, не сводя с того глаз. Ему не нравится, что его успокаивают и подавляют.       Хенджин делает несколько осторожных шагов в направлении Минхо. Не потому, что боится, нет, а потому, что Ли нужно привыкнуть и впустить его в свою зону комфорта. Потому что его альфа, как и изнывающая от ярости пантера внутри него, были слишком ошеломлены и подавлены гневом и возбуждением. А Хенджин был все то время в дали от них со своим ирбисом.       Минхо нужно совсем немного времени. Когда Хенджин замирает в нескольких шагах, он едва заметно кивает и шумно выдыхает, на миг прикрывая веки. Сознание проясняется, словно после грозы, а гнев почти развеялся, как дым. Распахнув глаза, Минхо тянется к Хенджину, хватаясь за него, чтобы притянуть ближе, но младший почему-то мягко отстраняет его ладони, качая головой. Недоумение омрачает лицо Минхо, а его пантера недовольно скулит внутри, царапая прутья своей клетки. И они оба выглядят слишком нуждающимися.       Хенджину почти совестно прерывать или ограничивать его, но он упрямо отводит тянущиеся к нему руки и выпускает серебряные в крапинку ушки с пушистым хвостом той же расцветки. Его серые кошачьи глаза встречаются с горящим золотом глаз Минхо, и, прежде чем произнести хоть слово, Хенджин извлекает из-за щеки черную флешку. Предварительно он вытирает ее о свою одежду и передает в руки Минхо. На лице альфы проскальзывает тень понимания, правое ухо едва заметно дергается в приступе любопытства, и он забирает флешку, тут же бросая ее в раскрытую сумку.       Они узнали о таком способе несколько лет назад. Оказывается, если проглотить что-то такое нужное и мелкое в полуформе, то это можно будет сохранить во внутреннем звере, а после и вернуть обратно. Также работало и с информацией. Если ее передать непосредственно своему зверю, он сможет передать ее другому только при условии, что проход в его клетку ему открыт.       Хенджин предпринимает попытку отступить от него, но Ли резво окольцовывает его пушистый хвост своим, сжимая. Пока от омеги не слышится удивленно-неконтролируемое и с тем же возмущенное «Мяу?!», а сам Минхо, наконец, не прижимает его к себе, поцелуем захватывая губы.       — Подожди, — выдыхает Хенджин, упираясь ладонями в его грудь, и его серебрянные в крапинку уши беспокойно вздрагивают вверх. — Мне нужен душ. От меня прет кровью.       — Не нужно, — протестует Минхо хриплым голосом, сжимая его в своих руках только сильнее. А на еще одну попытку что-то сказать, он вновь произносит тоже самое, только с большим нажимом, — Не нужно.       И правда, кажется, что запах крови окутывает Хенджина даже больше, чем цветущий жасмин с нотами кедра и бергамота. Но альфу это только еще больше возбуждает. Он вновь захватывает искривленные в недовольстве губы, прикусывая нижнюю, и Хенджин сам толкает его к кровати.       Клетка распахнулась беззвучно, впуская в свою утробу грациозно ступающего ирбиса, словно призрака, сотканного из лунного света. Пантера отступает в темноту, уступая гостье пространство. Грациозный танец начался: звери кружили по клетке, ступая мягкими лапами по холодному полу, изучая друг друга взглядом и запахом. Пантере не нравился налёт усталости на шкуре пары, металлический привкус крови, но непреодолимая сила влекла её вперед. Она коснулась мордой плеча гостьи, выражая нежность и сочувствие. Ирбис, словно освобождаясь от бремени, прикрыла глаза и высунула язык, принимаясь вылизывать свою спутницу. Клетка наполнилась тихим, довольным урчанием, а затем реальность дрогнула, и железные прутья рассыпались, уступая место изумрудным полям, усеянным блестящими нитями родниковой воды.       Хенджин действует с обманчивой осторожностью, заваливая своего партнера на кровать, будто ступает по тонкому льду — кожа Минхо в гон болезненно чувствительна. Он и сам чувствует ее невыносимый жар, обжигающий ладони. Но и Минхо — не покорный альфа, готовый принять эту осторожность. Ему нужно доминировать. Альфа внутри него сейчас в настоящем, первобытном бешенстве. И сейчас — особенно.       Это выливается в негласную, жаркую борьбу. Минхо не позволяет покорно пригвоздить себя к простыням, отчаянно стремясь перевернуться, возвыситься над Хенджином, подчинить его себе. В гон этот альфа становится в разы сильнее, чем обычно, но и Хван — не трепещущая омега, теряющая рассудок от его феромонов. Он отвечает с собственным упрямством и силой, раз за разом меняя их положение, пока, наконец, не прижимает альфу спиной к податливой ткани. Горячее, обнаженное запястье Хенджина прижимается к сильной шее Минхо, туда, где под кожей бешено пульсирует кровь, и разливается горьковатый аромат дикого меда, кипариса и лимона. Минхо смотрит на него обжигающим взглядом золотых глаз, впиваясь пальцами в его бедра, но постепенно расслабляется под весом его тела, его ярость отступает, уступая место истоме. Чернильные ушки дергаются в недовольстве. Теперь запах Хенджина, такой необходимый альфе Минхо, проникает в его кожу в месте их тесного соприкосновения, успокаивая.       — Какой буйный, — шепчет омега, усмехаясь сквозь сбившееся дыхание. Минхо, словно тот самый хищник, пробужденный глубоко внутри него, не отрывает взгляда от трепещущих губ и вздрагивающего кадыка. — Будь послушным, милый, ладно?       Феромоны Хенджина, густым дурманом окутавшие Минхо, заставляют его почти мурлыкать от удовольствия. Он прижимает омегу ближе, а длинный, шелковистый хвост обвивается вокруг ноги, чуть выше колена, словно нежный плен. Хенджин не сопротивляясь, подается вперед, укладываясь на альфу и вжимаясь в его разгоряченное тело. Легкие поцелуи рассыпаются по лицу Минхо, пока тот, с отчаянным и недовольным рыком, не тянет его за затылок, впиваясь в губы жадным поцелуем.       — Я сниму первую волну, ладно? — выдыхает Хёнджин в самые губы, обрывая поцелуй тонкой нитью слюны. — Просто потерпи немного.       Минхо тонет в его близости, не в силах уловить смысл слов. Альфа словно зачарован звучанием его голоса, каждым вздохом, поэтому когда Хёнджин бесцеремонно и резко выбивает воздух из легких двумя простыми движениями, в голове у него лишь оглушающая пустота.       Хёнджин приподнимается, и его ладонь ныряет под резинку свободных черных брюк, обхватывая пульсирующий орган. Минхо издает низкий, утробный стон одобрения, когда длинные пальцы сжимают его так сильно, так правильно, что перед глазами взрываются салюты. Омега плавно перетекает в более удобное положение, устраиваясь на его бедрах и ускоряя движения рукой. В глазах Минхо — непроглядная бездна, граничащая с безумием желания. Он дергается под его прикосновениями, жадно вдыхая пьянящий аромат, смешавшийся в единое целое. Руки, до этого покоившиеся на бедрах партнера, теперь плотно стискивают его талию, а трепещущий черный хвост беспокойно сжимает и разжимает чужую ногу. Хёнджин видит, как Минхо распадается на частицы. Как его ведет от грохочущего в груди удовлетворения, от обжигающего жара и ненасытного голода, от запаха омеги, от ладони, играющей с его возбуждением, от непреклонного взгляда, полного осознанной власти, которым одаривает его Хёнджин, от подступающего к краю блаженства.       — Вот так, — одобрительно шепчет Хенджин, обводя большим пальцем головку. — Давай, милый, просто отпусти себя. Я здесь. Я буду здесь, сколько пожелаешь.       И с утробным рыком Минхо тянет его за затылок, пальцы впиваются в волосы, а губы встречаются в голодном, обжигающем поцелуе. Оргазм взрывается в нем, яростным потоком изливаясь в ладонь партнера. Хенджин нежно целует его в кончик носа, отстраняясь и вытирая руки о брошенную в его отсутствие от злости футболку.       — Лучше? — спрашивает он, успокаивающе гладя по ребрам. Минхо тяжело дышит с закрытыми глазами, но согласно кивает. — Тогда давай помогу тебе раздеться, хорошо? Я приму душ и скоро вернусь.       Внутри альфы зрели два враждующих желания: внимать каждому слову пары, утонуть в его просьбах, или же зарычать, настоять на своем, не отпускать от себя ни на миг. Но в итоге его сразила нечеловеческая усталость, волной окатившая тело вслед за уходящим возбуждением, оставив на языке лишь пепел жара и привкус чужих губ. Хёнджин бережно стянул с него штаны, заботливо отер остатки спермы и пота все той же футболкой и, поднявшись, укрыл мужчину одеялом. Минхо, как и ожидалось, почти сразу провалился в сон, хотя хватка на запястье Хёнджина все еще была на удивление крепкой. Осторожно разжав пальцы, он высвободился и направился в ванную, уже представляя все то, через что ему придется пройти в этот раз.       Пробуждение настигло мужчину лишь спустя долгие часы. Хёнджин успел принять душ и убрать следы недавнего безумства, учиненного альфой в его отсутствие. Минхо нахмурился, шумно выдохнув, когда вместе с остатками сна вновь почувствовал жар, разливающийся под кожей. С его возвращением накатила и сверхчувствительность, обострив слух до предела. Недовольно рыкнув, он резко сел на кровати, ощутив отсутствие тепла омеги рядом, и вновь услышал торопливые шаги в коридоре.       — Эй, — доносится лукавый голос Хёнджина с другого конца комнаты, и уголки его губ играют в усмешке. Глаза Минхо распахиваются, словно от удара током, а из груди вырывается удивленный вздох. На Хёнджине его, Минхо, рубашка — черная, шелковистая ткань ниспадает до середины бедра, источая насыщенный аромат его, альфы, феромонов. — Будь хорошим мальчиком и посиди тихо, ладно? — продолжает Хёнджин, оттолкнувшись от стены и приближаясь. — Нам скоро должны принести еду.       В груди застревает недовольное ворчание. Он не хочет присутствия левых лиц даже рядом с их дверью, не то, что за порогом. Но в Минхо горит тот самый огонь повиновения. Его самая главная роль, как альфы, учитывать и выполнять все пожелания своего омеги. И если Хенджин хочет этого и, тем более, просит его об этом, он, скрипя зубами, выполнит это.       — Хорошо, — омега с довольной улыбкой утверждает его безмолвное согласие.       Несколько минут спустя в дверь раздается робкое стучание и он идет открывать ее. Минхо, с нескрываемым голодом во взгляде, провожает взглядом каждый изгиб его спины, плавный танец бедер при ходьбе. С наслаждением отмечает, как бета, стоящая по ту сторону двери, зардевшись, запинается, желая Хенджину хорошего вечера, явно смущенная его полуобнаженным видом. Альфа, с хищным блеском в глазах, следит за тем, как непокорная ткань рубашки соскальзывает с плеча возлюбленного, когда тот ставит тарелку, полную сочных фруктов и легких закусок, на столик. С легкой тенью разочарования он замечает, что ни ушек, ни пушистого хвоста у Хенджина больше нет.       Хенджин двигается к нему с тихой грацией, медленно забираясь коленями на постель. Минхо, ведомый неудержимым желанием, тянется к нему ладонями, обвивая талию, притягивая ближе, пока их дыхание не смешивается в едином порыве.       — Тебе стоит отпустить ее, — шепчет Хенджин необычайно мягким тоном, нежно проводя ладонью по макушке мужчины, задевая торчащие чернильные ушки. Минхо невольно дергает ими. — Ну же, позволь малышке насладиться своей парой в тишине и уединении.       И со вздохом, старший подчиняется. Он закрывает веки, затаив дыхание, и тень пантеры отступает, оставляя его прежним, снимая с его облика уши и беспокойный хвост.       — Хочешь поговорить об этом? — тихо спрашивает Хенджин, нежно касаясь ладонями его щек. Минхо лишь отрицательно качает головой, не отрывая взгляда от любимого лица, и жадно тянется за поцелуем, который ему позволяют украсть с порозовевших губ.       Вскоре Хенджин вновь оказывается у него на бедрах, и Минхо, отбросив одеяло в сторону, прижимает его к себе. Его ладони скользят под рубашку омеги, вызывая сладостный трепет внизу живота. Минхо минует его, сжимая пальцы на тонкой талии, и отрывается от губ. Хенджин шумно ловит воздух над ним, и румянец заливает его щеки. Минхо знает, что этот румянец расцветает и на груди омеги, скрываясь под шелком черной рубашки, и он торопливо сбрасывает ее, открывая взгляду восхитительное зрелище. Ткань, словно лепесток, скользит по медовым плечам, обнажая чистую, чуть тронутую шрамами кожу, которую Минхо мечтает отметить своими поцелуями вдоль и поперек.       Альфа нависает, опрокидывая возлюбленного на спину, и шумный выдох вырывается из груди Хенджина, когда губы Минхо касаются трепетного места над бьющимся сердцем. Тонкие пальцы, словно играючи, щекочут ребра, достигая сосков, ласково сжимая и покручивая их. Испепеляющий взгляд Хенджина из-под челки — безмолвное позволение, приглашение к любым действиям. Минхо в ответ довольно мурлычет, наклоняясь и прихватывая один из сосков в плен своего рта. Сладкая дрожь чужого тела отзывается в его ладонях, пальцы Хенджина судорожно сжимают плечи, и две сущности внутри Минхо удовлетворенно урчат в унисон, кажется, поглощая свою пару без остатка.       Острые клыки с обжигающей нежностью впиваются в плечо омеги, туда, где его запах пульсирует особенно сильно, пронзая кожу и вливая феромоны под самую плоть. Аромат крови, в котором переплелись запахи их сущностей, пьянит Минхо, и он с наслаждением проводит языком по выступившим каплям, слизывая их. Терпкая, словно дикий мед с бергамотом, она обжигает рецепторы. Зарывшись носом в оставленный след, он замирает, жадно вдыхая рождающийся запах, и Хенджин в ответ ласково гладит его по груди.       — Такой вкусный, — хрипло выдыхает Минхо, отрываясь от его плеча, — Просто безупречный.       — Я счастлив, — шепчет в ответ Хенджин, улыбаясь одними губами, — быть для тебя таким.       С победным блеском в глазах Минхо кивает и снова накрывает его губы своими, деля этот пьянящий вкус на двоих. Ладони скользят по разгоряченной коже, настойчиво опускаясь к резинкам боксеров, с нетерпеливой силой стягивая их вниз. В горле пересыхает, когда Хенджин предстает перед ним во всей своей нагой красе. И пусть это далеко не в первый раз, но каждый раз его поражает до самого основания души.       Хенджин тянет его за затылок на себя, прикусывая нижнюю губу в нетерпеливом ожидании.       — Все хорошо.       И в этих простых нескольких словах альфа понимает слишком многое. Ему сообщают: за возлюбленного можно не тревожиться — тот уже подготовил себя для него. Отброшены сомнения, терзавшие душу: «Достоин ли я его?». Ответ Хенджина всегда был и будет лишь один — «Да». И нет больше страха причинить боль, сломить хрупкость омеги — Хенджин силен и сумеет вовремя остановить, оградить от чрезмерности.       С дрожащим вздохом Минхо пристраивает головку члена ко входу, бедро Хенджина судорожно сжимается в его ладони. Альфа внутри довольно урчит, и этот первобытный звук вырывается наружу. Плавный толчок — и он легко проскальзывает внутрь, вызывая чувственный стон, сорвавшийся с их губ в унисон. Горячие стенки обхватывают его плотно, властно, даря уже одним этим неземное наслаждение. Но Хенджин, подталкивая бедрами, безмолвно просит большего. Минхо внимает этой мольбе, входит глубже, растягивая податливую плоть, и вновь чувствует, как по венам разливается обжигающий голод.       Руки, впиваясь в податливые бедра, раздвигают их, и мужчина начинает танец медленных движений, жадно вбирая каждый сбитый вдох возлюбленного, чувствуя, как дрожь и пламя возбуждения разгораются в глазах напротив, становясь ярче с каждой секундой. Толчки крепчают, становятся властными, находя ту самую тайную точку внутри Хенджина, от которой его взбрасывает к небесам. Громкий стон срывается с губ и тонет в ухе склонившегося Минхо, чьи плечи омега судорожно сжимает до побелевших костяшек. Кокон жара и неистового удовольствия окутывает их, и перед глазами вспыхивают не только звезды, но и целые галактики. С надломленным всхлипом Хенджин выгибается в экстазе, прижимаясь грудью к груди, и в ответ на это Минхо издает утробный рык, вбиваясь глубже и глубже, пока не замирает в самой глубине его существа, окропляя своим семенем.       Хенджин хрипло шепчет его имя, и Минхо, с безумным огнем в глазах, бережно собирает кончиками пальцев его семя, слизывая. Жар медленно отступает, оставляя за собой лишь сладостное послевкусие. Но Минхо, словно одержимый, вновь толкается бедрами, упиваясь тем, как его партнер протестует и одновременно с тем жадно ловит каждый глоток воздуха, тонущий в пучине наслаждения.       — Прости, — шепчет Минхо, вновь накрывая его губы требовательным поцелуем. — Еще один раз, детка.       И этот стон, сорвавшийся с губ омеги, словно искра, воспламеняет его. Он отдается порыву, входя в возлюбленного с нарастающей страстью, жадно ловя каждый звук, каждый вздох.       — Блядство, — выдыхает Хенджин, когда Минхо нежно стирает следы их страсти. — А еще три дня…       Минхо бархатно смеется в ответ, целуя его в лоб и ласково перебирая слипшиеся от пота пряди.       — Я так рад, что ты цел, — шепчет альфа, прижимаясь к его коже, ощущая острую потребность в заботе. — Что никто не посмел тебя тронуть, что ты вернулся ко мне.       Хенджин усмехается и поворачивается на бок, заглядывая ему в глаза.       — Разве я мог поступить иначе?       В конце концов, они ведь уже однажды поклялись — всегда возвращаться друг к другу. Эта нить, казалось, была вплетена в саму ткань их существования.       — Ты… — запнулся мужчина, и в голосе его звучала тревога, когда он накрыл их соединенные ладони своей. — Выйдешь за меня?       Хёнджин замер, словно громом пораженный, не отрывая взгляда от Минхо.       — Я бы так хотел называть тебя своим супругом, — продолжал Минхо, и в глазах его плескалась нежность. — Пожалуйста? Помнишь, как нам однажды пришлось притворяться женатой парой на задании? Еще когда Иори был главой… Мне тогда… так понравилось говорить, что ты мой муж. А ты так очаровательно краснел каждый раз, когда я так тебя называл.       Хенджин обрывает его дальнейшую речь легким, словно касание крыла бабочки, поцелуем. В его глазах пляшет тот самый, знакомый лишь Минхо огонек.       — Конечно. Я сделаю это, — шепчет он, улыбаясь одними уголками губ и прижимаясь лбом ко лбу, заглядывая в самую душу. — Мы сделаем это, обязательно, — и, не давая Минхо насладиться триумфом, снова прерывает его: — Но сначала ты отнесешь меня в душ, мистер.       И кто такой Минхо, чтобы перечить желаниям своего будущего супруга?