Коматоза

Красные часики на столе Олеси Сергевны монотонно отмеряли секунды, минуты, дни и года — всё то время, посвящённое чужим душевным терзаниям. Карандаш съехал с бумаги — по комнате раздался характерный штрих — и она подалась чуть вперёд, пришпоривая: — Хочешь сказать, твоя дочь употребляет наркотики? На лице Арсения возникло выражение потерянности, но тут же схлынуло: он взял себя в руки и ответил тихо, но уверенно: — Да. — Он часто поморгал, а потом уставился перед собой и добавил: — Я даже почти поймал её на покупке. — Ты сказал, что она задерживается после школы, приходит домой ближе к ночи. Как часто это происходит? — Я уже не помню, когда она приходила вовремя… Я, — губы его на секунду превратились в тончайшую полоску, — я не понимаю, что происходит. Когда я пытаюсь помочь ей, мы ругаемся. Всё, что я говорю, делает хуже. Я как будто… потерял контроль. Над всем. — Арсений, — вздохнула Олеся Сергевна, прежде чем чуть расправить плечи и осторожно, с сочувствием улыбнуться. — Ты ушёл из терапии три месяца назад, как только начали помогать антидепрессанты. Проблема в том, что таблетки не смогут полностью вернуть тебе контроль над твоей жизнью. Они значительно помогут, но я бы всё равно рекомендовала больше не бросать сеансы. Вы трое переживаете непростой период. Эля подросток. Твоя жена, её мама, погибла. Вот и представь ситуацию со стороны… Тебе тяжело — ей тяжело. — Но у нее же есть младший брат, — перебил Арс, — он единственный, кто держится. Я уж думал, они сплотятся, и Эля сфокусируется на том, что осталось… — Младший брат тоже добавляет масла в огонь, — усмехнулась Олеся, — он мелкий и бесючий. Кабинет на мгновение заполнился хихиканьем. — Это да, он умеет, — впервые за долгие недели искренне улыбнулся Арсений, однако уже через несколько секунд уголки его губ опали, и он снова в задумчивости начал пилить пространство перед собой. Олеся Сергевна тоже замерла, внимательно всматриваясь в лицо своего клиента. Арсений был не из моральных эксгибиционистов: вытягивать из него переживания всегда было сложнее, чем из обычных людей. В уютном кресле сидел человек-черепаха, едва способный высунуть голову из-под приросшего к коже панциря. Кто только не бывал в этом кабинете. Неврастеники, суицидники, патологические лгуны, шизоиды, истерики. Отнести Арсения к какому-либо типу однозначно у Олеси не получалось. Скрюкоженная и тоскливая, над ним нависала уродливая тень депрессивного расстройства. Оно искажало его собственный характер, как кривое зеркало. На супервизиях по вопросам депрессивных пациентов она вывела для себя вывод. И поспешила вновь озвучить его Арсению: — Таблетки помогают. Но твоё мышление — как разъедающая кислота, поглощающая всё хорошее, что с тобой происходит. Ты захлёбываешься в ней, не можешь спать, не видишь выхода. Ты спрашиваешь, как можно помочь Эле, но все, что я могу сказать, исходя из того, что ты рассказывал, это что помощь нужна в первую очередь тебе. Иначе как ты сумеешь добиться того, что хочешь: стать для дочери опорой и завоевать её доверие, если сам еле держишься? Арсений изобразил на лице подобие понимающей улыбки. На самом деле, улыбаться ему не хотелось. Как не хотелось и выходить из кабинета — так всегда, в этой правильно обставленной комнате проблемы кажутся решаемыми, но стоит шагнуть за дверь — и здравствуйте, выматывающие будни. Как будто Олеся Сергевна не понимает, что избавиться от образа размозженного лица жены с помощью долгих бесед не так-то просто. Господи. Порой беседы с Олесей Сергевной не приносят никакого эффекта. Ещё бы. Раньше он был уверен в простой истине: не делай ничего плохого, чисти зубы по утрам и в жизни твоей всё будет как надо. Так могло быть и дальше, но жизнь решила опустить его с размаху в то дерьмо, что мы нарекаем реальностью. Мозг называют серым веществом не просто так. Он действительно серый. А когда голову простреливают, и она лопается, как пиньята, куски этого серого вещества напоминают пожёванную грязную вату, валяющуюся в алом киселе крови. От лица в таком случае остаётся искореженная бледная маска, мало напоминающая того человека, с которым ты провёл ни много ни мало пятнадцать лет своей жизни. Невыразительные лица следователей одно на другое похожи: уставшие люди без личной жизни с горбом проблем, не собирающиеся учавствовать в твоем безумии. Он атаковал местное отделение неделями, силясь добиться справедливости. Увидеть рожу человека, застрелившего его жену. Посмотреть в его отвратительные глаза. Хотя бы попытаться — невыразительные следователи все равно не позволили бы совершить правосудие — вмазать по мерзкой физиономии, оставить незнакомца без зубов… Всё без толку. И после всего Олеся Сергевна говорит, что какие-то там разговоры помогут поставить ситуацию на ноги. Разве помогает вербалика в случае клинической смерти? Впрочем нет, он не мёртв. Пока что. Единственное слово, способное описать его состояние — коматоз. Тело существует в реальности. Оно ходит по улицам, готовит обед и даже смеётся в ответ на шутки. Но внутри — там, где то самое серое вещество — пусто. Хозяин ушёл с поста. Закрылся в накуренной подсобке и не желает даже видеть посторонних. От еды тошнит. От сна тоже. Помести его прямо сейчас на самый живописный обрыв у роскошного водопада — он не почувствует ни капли радости. Лишь оценит шансы на перелом шеи, шагни он вперёд. — Я хотел спросить, можно ли продлить мой рецепт, — свернул со скользкой темы Арс. — Или выписать другие таблетки. Мне совсем не спится. — Если я выпишу что-то сильнее, ты навряд ли сможешь садиться за руль с утра. — Я и так, — признался он с невесёлой усмешкой. — Вот, даже досюда пешком. Я засыпаю на ходу. А ночью… — Он не договаривает, но Олеся понимает и так. Поджимая губы, она опустила взгляд на свой планшет и что-то недолго поискала среди записей. Потом потянулась к тумбе, вынула из ящичка знакомые листики размером с новогоднюю открытку и чиркнула на них его фамилию и наименование препарата. — Я выписала то же самое, но в большей дозировке, — пояснила она, протягивая листок. — Попробуем так. Вышел Арсений в смешанных чувствах. Перед прощанием пообещал Олесе Сергевне прийти снова через два дня, а если не выберется из дома, то созвониться онлайн. Чёрт знает, как его язык повернулся всё это наобещать, чёрт знает, как Олеся вновь уговорила его на ковыряние в себе — но он с некоторым облегчением позволил себе подумать, что, наверное, это пойдёт на пользу их шатким отношениям с дочерью. Эля и правда начала употреблять. Он заметил это не сразу, в чём винил себя, но по нервным глазам и дрожащим ручкам всё стало ясно. Он подловил её с мутным типом на перекрёстке у дома, когда та принимала из его рук своими маленькими пальчиками что-то отдалённо напоминающее пакетик. Куда она дела его потом, когда он подбежал, прыща ядом в сторону уходящего незнакомца, он так и не понял. Успела бросить в сугроб? Спрятала в потайной кармашек на сумке? Тот вечер закончился грандиозным скандалом, после которого он с ноющим сердцем слушал, как Эля рыдает, запершись в своей комнате. Арсений оказался на морозе незаметно, даже не помня, как открывал дверь бизнес-центра. Невысокое здание с консъержкой, в котором обосновался кабинетик Олеси Сергевны, заметало пушистым снегом. Руки тут же озябли, и он нахохлился, убирая их в карманы дублёнки. Привычный холод — как снаружи, так и в нём самом, — заворошил гадкие воспоминания. В такую же бессовестно холодную пору убили Киру. Некоторое время Арсений простоял у серого здания с огромными окнами, не зная, куда себя деть. Сегодня выходной — Эля тусит с подружками, Альберт смотрит сериалы в своей комнате и рисует. Идиллия, казалось бы. Если не считать утреннего скандала, с которым Элеонора отпрашивалась гулять. Вернувшись домой, он должен будет, как нормальный отец, приготовить ужин, убрать организованный за день кавардак, помыть посуду, уложить детей спать… Однако всё, чего хочется сейчас — исчезнуть. Раствориться в лезущем под дублёнку холоде, не оставив от себя ничего. Ледяное безразличие повело его вниз по улице, мимо торопящихся в тепло людей, пёстрых вывесок магазинов и голых силуэтов деревьев. Город этот, маленький и какой-то неказистый, вёл двойную жизнь: на возвышении, где расположилось сердце, ярко и вычурно бурлила светская жизнь; в низине же, гремя потасовками и пьяными возгласами, стояли бараки. Дом Арсения примостился аккурат посередине, не там и не тут: перестрелки слышались тише, чем внизу, но и городская ухоженность ещё не блестела на улицах. Сквозняк залезал в уши, пока окончательно не отобрал способность чувствовать ушные раковины. Пальцы ног тоже постепенно пропадали, а следом и пальцы рук. На их месте воцарился немой мороз, лезущий всё выше. Арсений поднял взгляд к темнеющему небу, к проводам и столбам фонарей, выдохнул клубок пара — последнее своё тепло — и двинулся дальше, дальше, стукая каблуками ботинок по мокрой от слякоти брусчатке… Исчезнуть. Боже, как приятно пропадать. Лица людей стираются — он не запоминает ни одного прохожего. Вокруг все сплошь незнакомцы. Сменяющиеся маски. И среди этих масок он сам — никто. Ни ответственности, ни прошлого, ни будущего. Лишь безразличное Никто в дублёнке. Гложущая пустота в груди распирает естество и словно вирус окружает его куполом — люди сторонятся, пропуская его, понимая, что он не смотрит, как идёт. Ему так тошно от себя самого. До ближайшего светофора еще несколько метров. Улица постепенно опустела, и свет фар почти не освещал узкую полосу. Он свернул вправо, пожимая зябкими пальцами в карманах, как вдруг… Оглушительный рёв сигналки вырвал его из голодной пустоты. Заторможенное восприятие сконцентрировалось в одной точке: он видит собственные ноги, растопыренные перед слепящими фарами-шарами, двоящимися в глазах. Хлопок двери — из огромной машины спешно вылезает не менее огромная фигура, и до Арсения сквозь вату в ушах наконец долетает: — У вас всё нормально? Слышите меня? Арс с трудом моргает, морща лоб. Что вообще значит «нормально»? Поясница упирается в жёсткий мокрый асфальт. В голове плывёт. — Ради бога, извините! — подлетел к нему высоченный белобрысый парень, стремительно падая на корточки рядом. — Блять… Речевой аппарат пришёл в действие, глаза нашли смутно вырисовывающееся в свете фар лицо незнакомца: — Нормально, блять, — обычно он не переходит на брань так сходу, — меня всего-то сбила машина! Незнакомец потеряно посмотрел ему в глаза. Руки его забегали по карманам, а потом он сморщился и выдал: — Сука, телефон в машине оставил… Давайте я отвезу вас в больницу! — Я в полном порядке. — Арс сделал попытку встать, и тут до восприятия, как сверхновая, дошла резкая боль. Ногу прострелило вспышкой, да так, что он вскрикнул и снова громко выругался. Парень вздрогнул и тут же схватил его за плечи, останавливая от попытки подняться. — Я подвезу, — убедил он с видом побитого котёнка, — оплачу все расходы. — Да что ты блять говоришь… — прошипел Арсений, пока парень с лёгкостью ставил его на ноги и, крепко поддерживая, провожал до переднего пассажирского. В машине стоял запах ароматного парфюма и кожи. Арсений свалился на мягкую спинку, охая от медленно отступающей боли, пока парень хлопал дверью и оббегал машину, чтобы влететь на водительское. — Давайте так, — тараторил он, — сначала поедем в больницу. Разберёмся с вашей ногой, а потом сами решайте, будете вы писать на меня заявление или нет. Но блять, клянусь, я не видел вас! Всё пиздец быстро произошло! Арсений зажмурил веки и глубоко вдохнул красным носом. К горлу подступала тошнота. Его тошнило быть в этой машине. В этой ситуации. В этой жизни. С ним пробовали гештальт-терапию — так как чувствуется в теле стыд? Он сам не посмотрел по сторонам, как учат в детстве. Как он сам учил своих детей. С женой. Чёрт. Тошнота разрастается злокачественной опухолью. Это от боли? — Я не буду писать на тебя заявление. Я тоже не заметил. А нога сама… пройдёт. — Нет, — отрезал парень и хлопнул по рулю. — Едем в больницу. Он и правда давит на педаль газа и выезжает на проезжую часть. Арсений мимолетно закатывает глаза, но не сопротивляется. Ноющая боль ощущается жаром под подраной штаниной, но крови нет. Сломана? Замечательно. А он вроде почистил зубы этим утром. — Можно хоть имя твоё узнать? — устало поинтересовался он, поглядывая на приборную панель. — Антон, — отозвался парень. — А тебя? — Арсений. — Другого я и не ожидал, — отчего-то залыбился Антон. Это уже действует на нервы. — Почему? — Ну, у внезапного знакомого должно быть неожиданное имя. Дёрнулся край рта. Ухохочешься. Арсений перевёл взгляд на стремительно сменяющиеся огоньки за окошком и снова съязвил: — Может, помедленнее? А то зацепишь ещё кого-нибудь. — Вообще-то, ты у меня первый, — двусмысленно парировал Антон, вызывая у Арса — на этот раз — самодовольную насмешку. В больницу — вернее, в платную клинику, как подметил Арсений, — они приезжают совсем скоро. Антон помог ему выбраться из машины и даже заботливо стащил пальто в холле. У врача они оказались быстро — парень о чём-то пошушукался с девушкой на ресепшене и незамедлительно двинулся к нужной двери. — Привет, Антон, — удивлённо воззрился на них врач. — Дмитрий Темурович, — представился молодой мужчина с седым ёжиком, откладывая папки с бумагами в сторону. Кряхтя, Арсений не замечал ни переглядок парня с врачом, ни даже цвета халата Дмитрия. Боль простреливала ногу снова и снова, грозя и правда быть переломом. Нога выглядела ужасно. От костяного шарнира коленки до середины голени разлилось огромное бордовое пятно. Однако рентген резюмировал, что с костями всё в порядке. Седой мужичок придирчиво разглядывал результат, после чего почесал голову и наконец поднял грузный взгляд на вечернего пациента. — Ну, можно сказать, всё нормально. Сильный ушиб, не более. У вас там кровоизлияние пошло, будет большой синяк, а отёк даёт боль. Выпишу вам гипотермический пакет и мазь. Арсений кивнул. — Точно ничего? — встрял Антон. — Нет, ну если так хочется, можем наложить гипс… — Дмитрий Темурович покопался в ящике стола и выудил лист А4. — Полное имя-отчество? — Попов Арсений Сергеевич. — Значит так, Арсений Сергеич, вот эту мазь покупаем, холод — щас дам — прикладываем. Если что-то начнёт беспокоить, звоните в ресепшн, мне передадут трубку. Я думаю, костыль вам ни к чему, но на больную ногу шибко не опирайтесь. Никаких горячих ванн и бань первую неделю, — в такт словам по бумаге летала ручка, — и вы скоро забудете про ногу. Арсений молча глядел на него, прикидывая по сутулости покатых плеч, насколько сегодня утомился мужчина в халате. Закончив писать, Дмитрий протянул выписку. Воцарилась тишина. — Обезбольчику выпить можете. — Ага. Я понял. — Ну, тогда всё, получается. — Врач поднял нечитамый взгляд на Антона. Из кабинета оба вышли молча. Мигала на потолке неисправная лампочка, жалобно треща. Пока Арсений накидывал дублёнку, Антон о чём-то негромко разговаривал на ресепшене. Больничный аромат лекарств и белых стен создавал особую атмосферу всеобщего нежелания шуметь — поздние посетители сидели в наушниках, телевизор перед диванчиками работал без звука, а администраторы за стойкой работали так бесшумно, словно их там и нет. Послышалось только пищание терминала — как укол по чувству стыда Арса. Тем не менее он сохранил гордость и терпеливо дождался, пока парень снимет бахилы и проводит его до машины. — Слушай, неудобно это всё получилось… — неловко помолчав, признался тот. — Разреши, я тебя хоть кофе угощу, поедим? Арсений замер, балансируя на здоровой ноге и держа в ладони холодный пакет. Свечерело. Дома — сын и, возможно, уже вернувшаяся — или нет? — дочь. Он думал только самую малость, прежде чем поспешно выдать: — Давай. За окном замелькали огни вечернего центра — разноцветные вывески, реклама, фары по встречной. Антон вёл умело и плавно, из-за чего Арс снова вернулся к мысли, что во всей случившейся катавасии виноват он сам. Не посмотрел, завис, устроил ситуацию… Запах кожи и парфюма уже не казался тошнотным. Так пахнет и сам Антон. Чем-то дорогим и — он неожиданно признал для себя — аппетитным. Хочется ли вылезать из этого салона и понуро идти домой, где не ждут? На здоровенных руках Антона побрякивали браслеты. Кольца на широких пальцах постукивали по обтянутому кожей рулю — особенно, когда приходилось ждать на светофоре, — а из динамиков лился незамысловатый хип-хоп. Дороги петляли одна за другой, словно рёбра, прикрепляющиеся к главной улице перекрёстками как к позвоночнику. В груди Арса — ненадолго, всего на минуту — родилась странная, оглушительная наполненность. Скорость, с которой рассекал Антон, мурашила кожу и щекотала кончики пальцев. — Что? Арсений вздрогнул и покосился на повернувшегося к нему парня. — Улыбка эта просто, — пояснил Антон, ухмыляясь. — Классная машина, — нашёлся он, тут же отводя взгляд. Антон продолжал улыбаться. В заведении, которое Арс знать не знал, оказалось спокойно и тепло. Они оставили верхнюю одежду у входа и ушли вглубь, подыскивая наиболее уединённое место. С потолка от витиеватых узоров труб — это лофт? — в избытке свисали искусственные растения в гирляндах. Он так давно не бывал в таких местах… Посредственный американо в точке у дома стал его максимумом. Семейные посиделки в ресторанах схлопнулись в небытие. Антон выдвинул для него стул. — Я же не калека, — поморщился Арсений, но сел. — А я просто джентельмен. — Парень с лёгкостью простил ему и эту колкость. На столике образовалось меню, ловко подсунутое лёгкими пальцами официанта. — Счёт с меня, выбирай, что захочешь. Арсений приподнял бровь, но спорить не стал, погружаясь в выбор позиций. Происходящее переходило границы простого извинительного ужина — это чувствовалось поджилками, всем нутром. Антон, задумчиво почёсывая обесцвеченный ёжик, кусал губу в поисках наиболее подходящего блюда, высоченный и расслабленный: ноги в разные стороны, кольца блестят в мягком освещении, покатые широкие плечи подёргиваются, когда он перелистывает меню. Сердце заходилось чаще. Кололо кончики пальцев. Надо держать себя в руках. Когда перед ними приземлились тарелки и чашки с напитками, Антон немедленно воткнул вилку в равиоли и, набив щёки, нарушил молчание: — Значит, тебе нравятся скоростные тачки. — Не когда они меня сбивают, но да. — Арсений отхлебнул чёрный кофе. Вполне недурный, к слову. — Прикол в том, что она только с ремонта. Так что спасибо, что решил не писать на меня заяву. Было бы обидно. — Ещё одна равиолена пришпорена на вилку. — Всё лучше, чем сидеть дома… — Арсений последовал его примеру и накрутил пасту. Антон внимательно посмотрел в его лицо, прежде чем на пробу, мягко спросить: — А дома что, совсем плохо? Спагетти тоже неплохие. От таблеток немного притупляется вкус, но так тоже ничего. Арсений молча наматывал одну вилку за другой, жевал, отпивал кофе, а в ответ на вопрос неопределённо кивнул. Позвякивали приборы остальных гостей заведения. Позвякивали шестерёнки в голове Антона. — Наверное, мне сложно представить, как дома может быть неуютно, — проговарил Антон наконец, — я тот ещё домосед. Приставочка, футбольчик, — он активно зажестикулировал вилкой, — чаёчек под фильмец, красота. Самое то после рабочего дня. — Рабочий день тоже дома? — Почему? Нет. Домой приятнее приходить откуда-то. Арсений тоже любил приходить домой. Когда-то. Заваливался после трудного дня, встречаемый верещащим Альбертом и ароматом вечернего кофе. Кира всегда готовила ему кофе, зная, что он ужасно устаёт, посещая пробы после работы. Её лицо было таким милым и нежным. — И тебе не одиноко? — отмаргиваясь, выдавил Арс. — Ну, бывает, конечно… — Антон сёрбнул чаем. — Но я стараюсь не циклиться на этом. Кота думал завести… Но не хочу чтобы он был одинок. — Кота… — Арсений усмехнулся. — А чё? И Арс сделал то, чего не делал уже долгое, долгое время. Пульс участился, подступая к вискам, белки глаз загорелись. Он выпустил слова наружу прежде чем эмоции — «ох, Олеся Сергевна, столько вы говорили про чёртовы эмоции» — успели бы охладить голову: — Ты сам похож на кота. Миленького такого. Спонтанную игривость смыло бушующей волной смешавшихся воедино стыда, горечи и ужаса. Но по нему не было видно. Внешне он лишь поджал губы после сказанного, опустил взгляд в тарелку и как бы невзначай занялся едой. Сердце сдавило горло. Уши слегка заложило. — А ты скорее… — Антон сощурился, прикидывая. — Лис. Хитрый такой, зараза. Бум — бэнг. Горечь схлынула, сменяясь робким ощущением самодовольства. Это на него боль так подействовала? Повышенный уровень кортизола сменился тихим блаженством и за этим — повышенной выработкой дофамина? Что ж, с дофамином у него сейчас туго. Главное, не дойти с этим парнем до серотониновой ямы. Интересно устроен человеческий организм. Как вечно барахлящий и ужасно мудрёный механизм — потянешь за одну ниточку, лопнет другая. От переглядываний с Антоном бегают мурашки вдоль загривка, но так ли это хорошо? Он флиртует с ним — и довольно открыто — но как бы смотрела на это Кира? Да у него типаж. Светлые волосы, совсем как у Киры, улыбчивые глаза. Гусиные лапки в уголках, бесята в зрачках. Даже с набитым ртом Антон чрезмерно притягательный. Как повышенная дозировка антидепрессантов, от которой ловишь кайф и улетаешь в нирвану. Ещё бы не было синдрома отмены… — Хочешь выпить? — встрял Антон в его мысли. — Ты же за рулём. — Да, но я предлагаю выпить тебе. — Хочешь меня напоить и совратить? — Нет, это можно сделать и на трезвую голову. — Я предпочитаю полусладкое. — Сухое? — Сухое. — Девушка! Вскоре Арсений пригубил, прокатывая нежную терпкость по языку и сбивая скрутившись под кадыком комок. — Неплохо. Ещё бы кофе сюда плеснуть. — Ты помешан на кофе? — Нет. Но однажды попробовав кофе с алкоголем, уже не забудешь. — Мешать вино с кофе… — Не вино, нет. Это был шот эспрессо с ангостурой. Арсению было как никогда по душе делиться чем-то незнакомым. Чем-то, что может удивить Антона. Кажется, Олеся говорила, что общение способно порой вызывать такую выработку эндорфинов, что может перейти в зависимость. И до него резко дошло: он так давно ни с кем «просто так» не говорил, что даже короткий разговор вдруг включает центр удовольствия на полную катушку. Интересная реакция мяса. — И всё-таки ты куда-то торопился, да? — Почему? — До пешеходного было несколько метров. Но ты решил срезать. — А… — Арсений умолк, пытаясь сообразить, почему же, в действительности, ему было не дойти до перехода. Ответ в духе «мне было всё равно» так и рвался наружу, однако навряд ли стоит пугать нового знакомого такими откровениями. — Я обычно перехожу пораньше в этом месте. Машин мало. — Ты там живёшь? — В частном секторе, да. — Ого. У тебя дом? — Мгм… Антон на мгновение подвис, неопределённо глядя на Попова. В белобрысой голове происходили некие соображения. Опуская взгляд в тарелку, он притупленно спросил: — И один ты там живёшь?.. Арсений удивлённо поморгал. — А что? — Да я так, просто… — Антон на мгновение затих, чтобы добавить совсем негромко: — Просто было бы обидно, если бы оказалось, что у тебя кто-то есть, а я навязываюсь, как дебил… Арс молча уставился на парня. Значит, вот как. Не показалось. «Он недвусмысленно намекнул тебе, что может совратить твою тупую задницу без алкоголя, а ты думал, что тебе кажется?» — вспыхнуло в голове незнакомым голосом. — У меня никого нет, — вырвалось шёпотом прежде чем Арсений смог бы подумать. И, боже милостивый, что натворили эти слова с Антоном. Он растянулся в теплейшей улыбке, как-то пошутил, затараторил, но Попов не слушал. Не уловил ни слова. Что он позволяет себе? Он вдовец. Он зависим от снотворного. Не справляется с ответственностью. В конце концов, на нём двое детей. Как он может позволять себе флирт с парнем? В молодости, до жены — ладно. Но после её смерти? Какое право он имеет на счастье? Кто сказал, что он может рассчитывать на любовь, когда тело Киры хоронили в закрытом гробу? Кто дал ему право сметь заигрывать с кем-то, предавать её после всего? Когда Антон рассчитался, они вышли, ёжась, под чёрное зимнее небо. Откуда-то с высоты порошил снег. Обжигающие снежинки невесомо падали на лицо и волосы. На коротком ёжике Антона они оседали крошечными блестящими капельками, как роса. Антон так красив, так счастлив, что Арсу стало страшно. Как будто стоишь одной ногой над пропастью, а к груди уже привязан булыжник. Один шаг, и тьма поглотит сознание. Всё нутро тянет вниз — туда, где боль разрастётся до размеров бесконечности. Выть и сжаться в комок у края — а на что ещё он способен? Ответственность и вина плитой давят к земле. Ещё немного, ещё одна слабина — и конец. Свист в ушах, лепёшкой размазаться по дну. В глотке горячо клокочат невысказанные слова самоненависти. Машина остановилась у въезда в частный сектор, совсем близко к тому месту, где парень чуть не сбил его насмерть. Какая досада — всё могло кончится так быстро, но этот невозможный придурок оказался бдительнее нужного. В салоне повисла тишина, а с лица Арсения наконец сползла вежливая улыбка, которой он подбадривал планы его неудавшегося убийцы. — Ничего не получится, Антон, — проговорил Арс едва слышно и взглянул в зелёные глаза. В них будто опрокинулся весь мир. Антон качнул головой, словно не понял, но Арсений и не стал разъяснять — пусть уж лучше будет мудаком, сменившим милость на гнев, чем выложит постыдную правду. Не дожидаясь дальнейшей реакции, он вышел из машины, хлопнув дверью, и поспешил широкими шагами к неродному дому. Спину жгло обалдевшим разочарованным взглядом. Он снова подвёл кого-то, ужалил своей болью, как чёртов скорпион, и полз под свой камень, чтобы никогда и ни за что не позволить кому-то любить себя. На пороге — в полной тишине — он проглотил солёный ком и открыл дверь. Тишина. В доме темно — дети разошлись каждый по своей коморке. Никто не встречает. Арсений повесил дублёнку и остановился. С рук и плеч ползла на пол незримая чернота. Тянулась липкой лужей, затопляя пространство прихожей. До тошноты захотелось выбежать обратно, выбросить себя прочь из дома — но нельзя. Снаружи был Антон — светлый хороший парень, которого ни в коем случае нельзя запятнать своей тьмой. Не чистя зубы и не вставая под душ — нет сил — он бесшумно заперся в своей комнате и обрушился на двуспальную постель, заворачиваясь с головой под одеяло. Никому не нужный. Никому не дающийся. Бессонная ночь только начиналась.