abstinence

Мне нравятся Ваши глаза — темные и красивые как моя душа.

Д.Д

Иногда чувства становятся сущим бредом. Именно так я ощущала себя всю дорогу до Манэттена. Крупные капли дождя плыли по дверям желтого такси, заплетались в узоры и скапливались между стекол, образуя маленькие лужицы, переливающиеся в свете неоновых витрин. Сущим бредом. Может, я истинно безумна. Или до сих пор сплю — там, в бескрайних степях Бэд-Ривер. Укрытых вековым снегом и интересными историями. Как же иначе уложить в голове собственное поведение, непослушание и безрассудство? Когда-то давно Аугуст приписал к моему делу одну важную строку: «Исключительная субординация и лояльность». Теперь же я следила за проносящимися мимо высотками на пути к чему-то неизведанному, легонько касаясь руки человека, с которым не должна была встретиться. Таковы были мои ожидания и надежды. Никогда не видеть людей, косвенно или напрямую связанных с «издержками» профессии. В первую очередь это обещало безопасность от мстительных побуждений расстроенных друзей и родных, но истинная причина была в ином. Куски моей пропащей в черной ненависти души все еще не смогли бы вынести прямого взгляда тех, кому было не все равно на чужую смерть. Быть может, я часто раздумывала о том, сделала ли бы моя собственная смерть кому-то больно. Наверное, мне искренне хотелось чтобы ответ был положительным, как бы эгоистично это не выглядело. Однако до назначенного часа нет возможности проверить, не плачет ли кто над твоей могилой. Не приносит ли цветы? Нью-Йорк точно укрыло непроницаемым куполом из свинцовых туч, обещая долгие проливные дожди. Шквальный ветер вкупе с невыносимой влажностью делал эту зиму особенно холодной. Но я не спешила, выходя из автомобиля. Шла неторопливо, уткнувшись глазами в бензиновые разводы и совсем не замечая идущего позади Саймона. Пожалуй, было что-то удивительное в том, что он перенял мой темп, не боясь промокнуть до нитки. А может и не было в этом ничего особенного, но израненное вечными тревогами подсознание старалось уловить каждую незначительную для обычных людей мелочь, дабы всеми силами компенсировать общую шаткость и слабость психики. Глухой звук его шагов за спиной приносил своеобразную, очень чуткую гармонию и уволакивал куда-то в прошлое. В то прошлое, когда семья моя была едина и счастлива. Когда солнце светило по-особенному, а деревья казались гигантскими и волшебными. Зелеными мохнатыми зверями, дружелюбно укрывающими в тени в особенно жаркие дни. Когда я, та самая, настоящая Авелин, жила, не задыхаясь от собственных грехов, что теперь следовали по пятам даже во сне. Ключ от этой квартиры был длинный, извилистый, украшенный вензелями и цветочным орнаментом. Только по этому кричащему почерку уже можно было догадаться об эксцентричности хозяйки. Алесса всегда была странной и порою даже невыносимой. Любила пустые разговоры, пышные праздники и воскресную службу. Она напоминала ту, кого отчаянно пыталась заменить в моих глазах и помыслах, но получалась лишь обезличенная, чужая маска. Мама. Одно это слово могло заставить замереть каменным изваянием, утопая в ненависти, мольбе и отчаянии. Сивил. Просто Сивил. Так лучше. Так легче. - У меня вопрос. Я усмехнулась, прячась в полутьме коридоров. Саймон просто предупреждал, не требуя согласия или одобрения. Была ли это выученная английская вежливость или он решил, что я вновь погрузилась в пучины собственных ментальных скачков и следовало бы напомнить о своем присутствии — неизвестно. - Конечно. - У тебя свободный доступ к дому жены своего начальника? - Да. - В каких вы отношениях? Я крепко и глубоко вдохнула, опасаясь, что голос мой выдаст непрошеную ломкость. Было неловко говорить, что ответ мне и самой не совсем ясен. Штраус стал тем...кто смог заменить всех разом. И в то же время именно с его появлением в жизни я потеряла людей, на чье место он встал. Друзей, родителей, брата. Липкие, параноидальные теории время от времени образами возникали перед взором. Я пыталась отмахиваться. Просто совпадение… Случай, шутка судьбы и шалость вселенной. - Доверительных. - Понятно. - Не ищи лжи. Это, - я со стуком прислонилась к обитой бархатом стенке шкафа, - Сложно описать… Он многое сделал для меня. И всегда помогал. - Помогал… Он протянул это слово с необъяснимым презрением, будто на язык попало что-то горькое или острое. Опустился на придверную кушетку, безучастно уставившись вглубь апартаментов. Там, в стороне, где располагалась столовая, разливался удивительный мягкий свет, напоминавший полнолунные лучи. Конечно, это было невозможно. Гадкая погода пришпилила нас к каменному городу, полностью закрыв небосклон непроницаемой занавесью. Я мялась, не зная что сказать. Еще час назад внутри бушевал огонь, охватывая каждую клетку тела и оставляя за собой лишь горстки пепла, а теперь я робела. Дышала через раз, точно боясь развеять иллюзию. Спугнуть проявившегося на мгновения в тенях призрака. Дождь. Он просто давит, утяжеляет атмосферу, поганит настроение, уволакивает в сон. Правда? - Подойди. Я была мокрая от макушки до кончиков сапог, но от слов его будто моментально лишилась всякой воды в организме. В горле скрипел ненастоящий песок, царапая глотку и обжигая губы. Веки изнывали от сухости, мышцы и кости сплетались. Кажется, никто не прилагал столько усилий, чтобы сделать несколько шагов, и в то же время каждый из них приносил неведомое наслаждение. Так умирающий путник замечает оазис в пустыне. Так охотник видит желанную добычу, рыскающую меж запутанных колючих кустарников. Саймон сидел с удивительно ровной осанкой, так что лица наши оказались почти на одном уровне. Я приблизилась крадучись, застыв на расстоянии вытянутой от него руки. Сцепила пальцы в замок и незаметно прикусила щеки, желая унять непривычное волнение. - Может, тебе стоит отдохнуть. - Что?… Я тут же распахнула глаза, очнувшись от наваждения. Слова его показались сущей нелепостью. Небольшой укол обиды не заставил себя ждать, невидимой иглой проникнув между ребер. Он отвел потяжелевший стальной взгляд в сторону и сжал кулаки, после чего дернулся, намереваясь встать. Вдруг я преисполнилась прежней решимости и обвила его шею пальцами, заставив оставаться на месте. Подушечки тут же уловили участившееся сердцебиение лейтенанта, а под мизинцем мягко запульсировала жилка. - На кухне есть бар с нескончаемым и неприкасаемым алкоголем. Нужно согреться, иначе чувствую себя вылезшей в мир канализационной крысой. - Мартини согрел недостаточно, значит? Я прищурилась и легонько впилась кончиками ногтей в его кожу. Это было однозначным предупреждением — не стоит касаться темы произошедшего на развалинах недостроенного дома. И Саймон понял. В темных радужках на краткий миг мелькнул лукавый огонек, тут же уступая привычной сосредоточенности. - Что тебе налить? Я приподнялась на носочки, открывая каждую заслонку стеклянной двери, полки за которой были усеяны самыми разными бутылками. Длинными и стройными, пузатыми, изогнутыми… Некоторые из них принимали формы различных зверей и фантастических емкостей. Объединяла это богатство одна деталь — все они были крепко закупорены и служили скорее элементом общего декора, чем предложением к досугу. - Бурбон. Когда я обернулась, держа в обеих руках по спиртному, Саймон с удивительной внимательностью разглядывал украшенный мерцающий потолок. Он был многоступенчатый, ассиметричный и представлял их себя имитацию водной глади, покрытую золотым напылением. Такая вычурная роскошь всегда казалась мне излишеством и дурным тоном, но то, как взгляд Гоуста скользил по каждой закрученной волне, вселяло противоречивые нежные чувства. Он попытался принять беспечный вид, когда заметил, что я несколько секунд безмолвно наблюдаю за его неподдельным интересом, в конце концов устроившись за столом. Я села рядом. Преступно близко для неформального продолжения вечера. - Знаешь, что ром, - я приподняла бокал с насыщенным янтарным напитком, - Иногда называют кровью дьявола. - А бурбон истинным духом Америки. - Ах, это все кукурузная лихорадка… - Лихорадка? Он сделал несколько больших глотков, вливая содержимое своего стакана прямо в горло. Я выдохнула, собираясь повторить этот трюк, но тут же осеклась. Пила я как птица — медленно и помаленьку, и в случае с алкоголем эта привычка играла в худшую сторону. Язык и губы обжигало, а нотки и послевкусия терялись в отвращении. Весь ритуал всегда сводился только к одному — желанию почувствовать умиротворяющую пустоту в мыслях и веселящее головокружение. - Лихорадка, да. В этой стране слишком много кукурузы. Корм для скота, хлопья, бурбон, даже топливо! Может, и я сделана из кукурузы? - Бурбон может быть из ржи или пшеницы. - В одном старом ситкоме был эпизод с ожившим кукурузным початком, который медленно убивал себя манерой гнать алкоголь из собственных зерен. - Эвер, - Гоуст подозрительно хмыкнул, - Ты это придумала. - Не-а. Это была серия для детей. - Чего? - Пример о вреде губительных привычек. Суровое телевидение Штатов времен шестидесятых. Загвоздка была в том, что пьянела я быстро. Быстро даже в сравнении с другими женщинами. И, когда Саймон допивал вторую порцию, мой бокал наконец опустел, а в ушах послышался легкий ненавязчивый звон. Мы все еще сидели в полутьме, однако все вокруг медленно и верно становилось ярче. Каждый росчерк света бил по глазам, а в грудной клетке разливалось приятное тепло. Не мешали даже влажные волосы, прилипающие к щекам и лбу, и внезапно ставшая неудобной спинка стула. И все же, мне хотелось улучшить свое положение. Колени сидящего рядом мужчины казались привлекательным вариантом. Сделав еще несколько глотков для смелости, я решилась прервать наш неспешный и текучий разговор, давно ушедший от темы алкоголя. - Саймон, - внезапно сказала я, прервав его на полуслове. Он склонил голову, жестом сообщая об обращенном на меня внимании, - Я хочу кое-что сделать. И сделаю. Лейтенант кратко усмехнулся, прикуривая сигарету. - Попробуй. И я попробовала. Наверняка, это выглядело не так грациозно и изящно, как представлялось в моей голове. Движения стали резкими и дерганными. Я упала в его руки и оказалась прижата к груди осторожными объятиями. - Да, так и правда удобнее… Выхватив у него сигарету, сделала глубокую затяжку, выпуская тонкую спираль белого дыма в расплывающийся потолок. Долгожданный никотин возбуждал все нервные импульсы и успокаивал тревоги, смешиваясь с этанолом в крови. Следующий выдох я сделала прямо в губы Гоуста, впуская в него клубы наркотического смога. Он растекался, улетая ввысь, когда мы прерывали поцелуй, покусывая друг друга. Я водила языком по его заостренным клыкам, поглаживала грудь и практически мурчала, ощущая, как пальцы Саймона сжимались на моих бедрах, скользили между лопаток, зарывались в волосы. - Хочу видеть тебя. Полностью. Верно, это было ошибкой. Ладонь лейтенанта замерла у моей макушки и намотанные вокруг запястья длинные пряди вновь опали за спину. Я чуть отстранилась, жалея о сказанном. Рано. Слишком рано сбрасывать последние рубежи личной обороны. - Ладно. - Ладно?!… - Сказал ведь, что сделаю все, что захочешь. Я все еще в бреду. Совершенно точно в бреду. Надо лишь проснуться. Какой-то внутренний рефлекс заставлял меня смотреть куда угодно, только бы не провожать взглядом руку Гоуста, что потянулась к закатанному краю маски, поднимая ее выше и выше. Зачем прятаться, если открываться так просто? Я прокручивала эту мысль с разных сторон, сжимая тесемку, торчащую из рукава и боясь лишний раз вздохнуть. - Просила, но не смотришь? Голос его точно подвергся необратимым изменениям. В любое другое время он звучал слегка насмешливо или нарочито высокомерно, проецируя всю горделивость своего носителя. Сейчас же это было что-то совершенно иное, осторожное и даже немного тоскливое. Это стало очередным уколом адреналина прямо в сердце. Я не выдержала и резко подняла глаза, злясь на саму себя. Тени, царившие в комнате, тянулись к нему. Обрамляли скулы, нос, отражались в ресницах. Теперь я видела, что тонкий шрам на щеке прокладывал дорожку к мочке уха, раздваиваясь в конце. Стала интересна причина его появления, но я не была способна издать ни единого звука. Черты Саймона были острые, холодные, жестокие. Так ощущался первый осенний порыв ветра с Атлантического океана, за которым следовал неминуемый шторм, разрывающий побережья грозами. Я растворялась в этом моменте, жадно разглядывая линию его подбородка, редкие морщинки меж сдвинутыми к переносице бровями, чуть дрожащие в напряжении веки. - Эвер… Не молчи. Я прижалась к его щеке, вцепившись в воротник и прерывисто выдыхая. Прошлась еле заметными поцелуями от виска к шее, спускаясь к ключицам. Улыбнулась, когда он вновь вплел пальцы в мои локоны, зарываясь в них лицом и испуская короткий хриплый стон. Его щетина колола мне кожу, но боль эта ощущалась мелкими электрическими разрядами, судорожно взвинчивающими каждое нервное окончание. Они спускались вниз, скапливались в животе, щекотали и заставляли истекать в пылкой нежности. - Нравишься. Весь. Очень. Я произносила это с жадностью, вслепую нащупывая застежку его ремня. Она поддалась с легкостью, освобождая путь. Пальцы скользнули внутрь. Я гладила его возбужденную плоть через все еще мешающую тонкую ткань, но спешить не хотелось. Казалось, момент этот можно растянуть в бесконечности. Вечно наслаждаться ласками Саймона, вдыхать его запах, проводить языком по изгибам напряженных мышц. У лейтенанта было другое мнение. Он смиренно терпел, не мешая моей игре с его собственным телом, но постепенно ладони его сжимались крепче, сердце стучало все громче, а хрип перешел на сдавленное рычание. В какую-то секунду, не выдержав, резко поднялся с места, не выпуская меня из кольца объятий, и почти бросил на стол, больше не заботясь о приличиях. Бокалы улетели на пол, разбиваясь вдребезги от столкновения с плиткой и обрызгивая край круглого белого коврика недопитыми остатками спиртного. Он навис надо мной, быстро избавляясь от своей кофты и откидывая ту в сторону. Взгляд его с вкрадчивого и задумчивого кардинально изменился. Он смотрел с животным жаром, что разрывал его естество. Теперь эти глаза мало походили на человеческие, точно каждый миг ожидания терзал его мучениями, и сейчас, наконец, он получил ту загнанную в угол добычу, которую приходилось так упорно выслеживать. В другой день, в другой ситуации, мне было бы стыдно признаться себе, что я ждала этого взгляда. Когда вся его привычная, излишняя заботливость уступила место звериной похоти. Когда он наконец поддался. Я помогла ему снять свою одежду, опасаясь, что она пойдет по швам от его грубых, резких движений. Дразнила, отвлекая поцелуями, царапала, оставляя длинные красные полосы, но в конце концов все же осталась лежать в одном белье. Я знала, что ему нравилось увиденное. Чувствовала по тому, как он просунулся между ног, прижимаясь пахом. Нравилось и мне. Возбуждение текло из меня, разливаясь по внутренней части бедра. Соски, обрамленные прозрачным лифом, набухли. Я обвила его ногами, не позволяя сдвинуться с места, но он вырвался, чтобы наклониться к моей шее, сильнее вжимая в столешницу. Оставлял алые следы от укусов, припадал к груди, жестко и до вскриков втягивая нежную кожу. После чуть замедлялся, проводил языком по ореолам и бросался к другому месту, повторяя этот нескончаемый круг. Боль, смешанная со сладостью наслаждения. Казалось, после этой ночи на мне не останется живого места, но я не останавливала его. Несколько раз из горла чуть не вырвалась мольба, но в мыслях сразу же возникало противоречие. Я хотела, чтобы он делал так, как желает. Лишь одно это стремление накрывало новой волной горячего липкого возбуждения. - Войди, прошу… - Проси еще. Он уже успел опуститься к моему животу. Покрывал поцелуями каждый дюйм, каждую встреченную на пути родинку и побелевший шрам. Я хотела просить. Просить еще и еще. И хотела проверить, насколько далеко он способен зайти в этой прелюдии. Саймона, кажется, не смущала эта ситуация. Я осталась лишь в кружевных, уже почти ничего не прикрывающих, тонгах, а он смело оттягивал их вниз, опуская к моим дрожащим коленкам. - Саймон… Я не успела подготовиться к тому, как внезапно и быстро он опустил голову и тут же нырнул внутрь языком. По пальцам ног прошла судорога, а спина машинально выгнулась по-кошачьи. Скольких сил потребовалось, чтобы просто не взвизгнуть от этого чувства? Пришлось закрыть рот ладонью, с остервенением впиваясь ногтями в опухшие от поцелуев губы. Ноги рефлекторно дернулись друг к другу, отрезая лейтенанту путь назад. Я закинула их на его плечи, икрами вжимаясь в обтянутые стальными мышцами лопатки. Он проходился по каждой складочке, то ускоряясь, то замедляясь. Непонятные слезы скопились в уголках моих глаз, норовя хлынуть по щекам. Я с яростью обкусывала пальцы, заставляя себя не стонать в полную силу, переходя на крик. Казалось, он угадывал каждый момент, способный довести меня до пика, и специально оттягивал его приближение, внезапно меняя угол проникновения. - Саймон, - вновь требовала я полушепотом, точно в бреду, - Пожалуйста, я не могу… Пожалуйста. Что же он творит со мной? Я почти превратилась в беспомощную куклу под его натиском. Не узнавала того отстраненного и холодного мужчину, какого знала все эти дни. Сейчас он пылал ярче афганского солнца в Вардаке. Наконец, почувствовав мою слабость, он поднялся с колен, облизывая влажные губы. Эта деталь почти вогнала в краску даже мой воспаленный опьянением разум. Я сглотнула накопившуюся во рту слюну, приподнимаясь и обхватывая его за плечи. Теперь он не противился. Вновь прижал к своей груди, точно заковывая в путы. Несмотря на такую бурную прелюдию, входил он мягко и осторожно, только спустя несколько тычков решившись набрать темп. Как бы не было мокро, внутри меня было непомерно тесно. Он с трудом растягивал ткани, тяжело дыша над ухом. Рука Саймона опустилась вниз, протискиваясь между нашими сплетенными телами и проскальзывая к клитору. Я пискнула, кусая его щеки и закрывая глаза, когда палец лейтенанта начал массировать восприимчивую к ласкам точку в такт двигающемуся в глубине члену. - Быстрее, быстрее, пожалуйста. Он слушал, повиновался. Я откидывала голову, задыхаясь в собственных стонах и слезах. Вдруг он обернулся к краю стола, хватая опустевшую наполовину бутылку бурбона и поднося ко рту. Воспользовавшись его занятостью сразу несколькими процессами, я выхватила ее из цепкой хватки Гоуста. Наверняка он подумал, что мне всего лишь требовался первый глоток, потому как в глазах его на миг пронеслось удивление, когда содержимое бутылки полилось на мои ключицы. Бурбон стекал по груди, животу и плечам. Саймон тут же чуть наклонил нас по горизонтали, не дав алкоголю попасть в смазку, и вновь мягко провел языком по моим соскам, слизывая мерцающие в полутьме капли. Каждый его рваный стон доводил до дрожи в конечностях, каждый толчок, что становился глубже и глубже, накрывал новой волной удовольствия. Мы были так близко. Мы стали одним целым на эту ночь. Я кончила первая. Почти лишилась кислорода. Слышала лишь звук собственной кипящей в венах крови, видела лишь отблеск одной из ярких вывесок на потолке, который заволокло цветными точками. Наслаждение накатывалось, не прекращая, пока я как никогда прежде стискивала Саймона в объятиях, ощущая смещение ребер в грудной клетке. Впилась зубами в его плечо до крови, вкушая неприметный металлический привкус на кончике языка. Он ничем не выдал возникшую боль, и, кажется, совсем не был против моей пышущей эмоциональности. Лейтенант успел выйти за секунду до того, как излился мне на живот, упираясь кулаком в стол и резко выдыхая через стиснутые зубы. Застыл на миг, переводя дух, после чего выпрямился, вновь позволяя заключить его в объятия. Воцарилась тишина, прерываемая лишь его успокаивающимся хриплым сопением. - Не отпускай меня. Хорошо? - Не отпущу. Нечто пыталось вырвать меня из глубокого и спокойного сна без кошмаров. Нечто раздражающее, скрипучее и противное. Разлепив глаза, я вздрогнула, внезапно решив, что это дверной звонок. Почти вскочила с кровати, когда опоздавший здравый смысл нашептал, что источник шума - всего лишь звук трели телефона. Стационарного телефона. Он звучал из коридора, еле прорываясь через плотно закрытую дубовую дверь. Солнце было не в состоянии проникнуть в комнату через зашторенные окна, потому несколько долгих секунд я потратила на осознание времени пробуждения. Пробивающаяся через маленькую щелочку на полу желтая полоса оповещала о давно наступившем рассвете. Только потом вспомнилось, что произошло накануне. Тогда я ощутила тяжесть руки на своем бедре и теплоту чужого тела. Саймон мирно спал, уткнувшись носом в подушку и совершенно не замечая надоедливую дробь на фоне. Или же мне хотелось так думать. Странный озноб прошелся вдоль позвоночника, мурашками распространяясь по затылку. Привкус искусственности новой реальности преследовал без устали, сколь бы не хотелось отмахнуться. Может, стоило ущипнуть себя посильнее, и вся эта полуденная иллюзия пошла бы рябью, развеялась, а за ней показалась привычная серая действительность. В одиночестве и тяжбах. Аккуратно выскользнув из под него, я накинула сброшенный на пол плед и, тихо шаркая босыми ногами, унеслась прочь, настигая незатыкающийся телефон. - Алло? - Привет. Строгий женский голос на том конце провода на корню оборвал всю магию этого утра. - Повиси-ка, - зло шикнула я, нажимая одну из клавиш на коробке и разворачиваясь в сторону кухни. Боязливо оглянувшись, дернула рычаг крана, из которого тут же зашуршала холодная вода. Чуть поодаль висел другой телефон, трубку которого я приложила к уху, стараясь сохранять мнимое спокойствие, - Какого хрена, а? - Не рада слышать? - Я спросила, какого хрена звонишь сюда? И как ты вообще узнала… Коринна Стоун рассмеялась. Звонко, весело и беспечно. Меня передернуло от наглости, переходящей все допустимые границы. Наши роли в этом спектакле были четко обозначены, но в последнее время все ломалось и переворачивалось с ног на голову. - Нашла номер в телефонной книге, - послушав помехи от моего гневного дыхания, женщина решила добавить, - Успокойся, эта линия не прослушивается. - Очень, блять, успокаивает. Живее, переходи к делу. - Меня радует эта решимость. Видимо, кто-то все же способен приручить тебя. - Я не собака или цирковой слон. - Конечно. Собаки сговорчивее. Все внимание обратилось в слух. За дребезжащим плеском воды точно возник скрип шагов. Один из въевшихся в мозг механизмов попытался защитить непрошеную тайну — рука остановилась в дюйме от принимающего корпуса. - Ты сейчас вообще не к месту, понимаешь? Я не одна. - Знаю. Хорошо провела вечер? Глаза почти закатились за орбиты, а под скулами заиграли желваки. - Сойдет. - Что же… Надеюсь, ты примешь это к сведению во время нашего будущего разговора. В сорока милях на север от того места, где мы встречались в прошлый раз есть остров. На пристани найдешь красную треугольную арку. Буду ждать тебя там завтра на закате. - Мать твою… Мы что, в комедийной пародии на Джеймса Бонда? Скажи точные координаты. - Так ты лишишься всей приключенческой составляющей. В справке о личности лейтенанта Дартон есть пункт о любви к авантюризму. - О, справку писал кто-то крайне некомпетентный. - Спасибо, попрошу вычеркнуть, - она излишне театрально вздохнула, - Арка стоит напротив закрытой на зиму пиццерии. И, Эвер… Подготовься к этому диалогу, он обещает быть непростым. - Умиляет, что все вокруг меня водят хороводы и делают вид, будто им есть дело до чужих переживаний. - Делают вид? - Разве нет? - Кхм. Какой ответ тебя устроит? - Правдивый. - Один из твоих многочисленных недостатков — излишняя паранойя. - Это не паранойя, а здравый смысл. Профессиональная деформация, если угодно. Знаешь ли, главное, что ты должен помнить — доверять можно только себе и немного меньше своему оружию. - Странно, я думала, настоящая дружба закаляется в бою. - Пока ты на войне. Все остальное чушь и розовые фантики. Чем ближе подпускаешь человека, тем короче нож ему понадобится. - Значит, некоторые уже дышат тебе в затылок. Жаль, что ты, Эвер, сама просишься на острие. - Достаточно. Оставшиеся каверзные вопросы сможешь задать завтра. Отключаюсь. Трубка улетела в тартарары, жалобно мигнув красной лампочкой. Спохватившись, я поправила задравшийся крученый провод и привалилась к прохладному металлу холодильника. Плед сползал с груди, от чего приходилось раз за разом наматывать его заново, образуя многослойные сборки. Идти обратно в комнату вдруг стало неловко. Может он проснулся? Кто мы друг для друга? Что ему сказать? «Эй, лейтенант, вы чертовски неплохо управляетесь с женщиной, распластанной на столешнице. Не хотите повторить в следующий вторник?» Бред. Решив, что ответ стоит придумывать исходя из ситуации, я мягко стукнула себя по лбу и, собрав всю оставшуюся волю в кулак, направилась в спальню, кинув стыдливый взгляд на рассыпанный по полу бардак. Саймон сидел ко мне спиной, поправляя что-то на уже надетых штанах. Я закусила губу и мысленно обсыпала себя проклятиями за неприглядный внешний вид. Еще вчера влажные волосы высохли пушистыми лохматыми кудрями, «подол» пледа волочился по полу, а голые плечи стыдливо жались к телу. Глаза непростительно бесстыже скользнули по его спине, выхватывая незамеченные в полутьме детали. Слишком много отметин прошлого. Пожалуй, разномастные шрамы создавали абстрактный рисунок, дополняемый затянувшимся продолговатым ожогом, шедшим от правой лопатки. Потоптавшись на месте, я открыла было рот, чтобы вымолвить хоть слово, как вдруг Гоуст, явно устав терпеть уткнувшийся в затылок взгляд, заговорил первым. - Долго на пороге стоять собралась? - Я...а, что? Н-да? То есть нет. Не долго. Он отчего-то усмехнулся, поднимаясь на ноги. Я тут же натянула «пижаму» по самое горло, маленькими шажками пробираясь в угол — туда, где, казалось, света было меньше всего. - Могу выйти, если смущаешься. - Мне нужно одеться. - Так мне выйти? - повторил он, чуть разворачиваясь корпусом в мою сторону. Было так странно видеть линию его профиля, очерченную мягкими лучами тусклого зимнего солнца. - Не знаю, - честно созналась я, опускаясь на самый край кровати. Гоуст подхватил с постели смятую футболку, уже направляясь к двери, как бессознательное желание само вырвалось из горла, - Нет, останься. Я решила. Можешь смотреть на меня. Можешь касаться меня. Он внимательно следил, как плед, опадая с плеч, сползал на пол. Как под его требовательным взглядом я становилась совсем беззащитной, открытой и уязвимой. Как по щекам разливался румянец, а пальцы подрагивали и не хотели слушаться, запутываясь в одежде. Казалось, это длилось вечность. И каждая секунда, ритмично отсчитывающая удары сердца, рушила мир вновь и вновь. Что-то изменилось. Последствия были туманны, неясны. Когда руки его легли мне на плечи, я окончательно убедилась — это конец. Что-то в душе дрогнуло, пошло трещинами, и меня обуял жуткий страх. Страх, что момент этот пройдет, канет в небытие и я вновь останусь на обочине жизни. Может, нормальные люди назвали бы это счастьем. Для меня же счастье непременно шло под руку с черной, пожирающей пространство тревогой. Все обязательно кончится. Но сейчас я постаралась — правда постаралась, что было сил — просто расслабиться. Уткнуться в грудь Саймону и контролировать сбивчивое дыхание и зашкаливающий пульс. Мы были давно одеты, тела наши разделяли многочисленные слои ткани, но именно сейчас я ощущала близость, как никогда. Точно даже мельчайшие частицы наших организмов перемешались, образовывая новые связки молекул. Тишина стала нашей музыкой. Такая редкая и от того настолько ценная. Исчезли даже навязчивые мысли, непрошеные и чужие голоса, шум машин и далекое эхо войны, беззвучным криком сопровождающее каждый новый день. Стоя в его объятиях и наслаждаясь этим болезненно приятным уютом, я поняла, что оттягивать решение одной маленькой, но очень важной проблемы — не имеет смысла. Коринна стала еще одним поводом, дабы всерьез задуматься о произошедшем с переводчицей. О том, что я обещала самой себе, и что пыталась нарушить, сгорая от стыда. Сюнь. Я приду к тебе. Я должна. Мы попрощались на улице и пошли разными дорогами. Легкие щемило и сжимало, кровь стучала в висках. Все же что-то было не так. Неправильно. Фальшиво? Одна эта мысль причиняла боль. Я не могла понять, почему. Какая нить тянула меня к этому мужчине и за что становилось так плохо, стоило лишь подумать о будущем. Безнадежном, беспросветном и, вероятно, одиноком. Надежда — бог дураков. Я не должна была надеяться. Стоило воспринимать действительность трезво и беспристрастно. Склонение к худшему варианту из возможных помогало не разочароваться, а глупая надежда притворствовала. Заставляла считать, что к ноге не привязан многотонный булыжник из прошлого, который я продолжала тянуть, как каторжница. Цепи нерушимы, проступки незабываемы. Чистого листа не существует. И лишь Коринна пыталась убедить меня в обратном. Верить нельзя. Саймон… Вел себя странно. Даже на моем фоне. Точно пытался скрыть за шутливым тоном какое-то сожаление. Зачем обнимал? В тот момент понять это было невозможно, особенно вдохновленной нежностью женщине. Существовала тонкая грань между мучением и наслаждением, и я пыталась балансировать на ней, словно неумелый канатоходец, время от времени думавший ссыпаться в пропасть. Тейт наверняка нашел бы в этих думах явные симптомы давно диагностированного тревожного расстройства. Это странным образом успокаивало. Его глаза не могут врать. Я просто не в себе. Монотонный рассказ хирурга я пропускала мимо ушей, выхватывая лишь ключевые фразы. Сюнь приходит в себя. Ненадолго, большую часть дня ее клонит в сон, но, по словам врача, это добрый знак. Она восстанавливает силы. И ждет меня. Прямо за этой белой дверью с матовыми стеклами. А я стояла, ковыряя носком ботинка излишне большие бахилы, и не решалась войти. Смешно. Реанимация запомнилась мне запахами. Точнее, их отсутствием. Пол во всей остальной клинике пах хлоркой, а халаты сестер испускали едкий аптечный аромат. Здесь же, в небольшом светлом помещении с кучей разномастных приборов, было слишком стерильно, как в операционной. Белая кровать, белые стены, белые окна и столы. Среди всего этого иссиня-черные волосы переводчицы казались бьющим сквозь веки ярким пятном. Она сидела, подложив под спину кучу подушек, и читала какой-то многостраничный кирпич. Так, будто ничего и не изменилось. Заметив гостью, захлопнула фолиант и чуть подалась вперед. Улыбка воссияла на ее тонких бледных губах и мне вдруг стало нестерпимо горько. - Привет. Почему я пришла только сейчас? Она ждала меня. - Ада? Нужно было что-то принести. Книги, фрукты? Что нормальные люди берут с собой в больницы? - Ада, ты чего? Как можно было бросить ее здесь? Одну. В чужой стране. Человека, что спас мне жизнь, которой я не достойна. - Ада! Она закашлялась в кулак. Громко, протяжно и хрипло. Лишь это позволило мне опомниться и сдвинуться с резинового коврика, к которому приросли ноги. - Сюнь… Прости, прости, прости, пожалуйста. - Ничего, - она замотала головой, вцепившись пальцами в ткань сорочки на груди, - Такое бывает, когда в легком оказывается дыра с четвертак. Скоро приступ пройдет. - Ты не понимаешь, - я опустилась на колени перед ее койкой, пытаясь заглянуть в ожидаемо потускневшие глаза переводчицы, - Если бы я не потеряла бдительность… - Ада! - китаянка нарочито строго вскинула похудевшую руку, - Ты себя винить удумала? Перестань сейчас же, пока я не расстроилась. Уяснила? - голова моя упала на сжатые кулаки. Невыплаканные слезы подбирались к горлу, отравляя, - Лисице станет проще жить, когда она поймет, что скудная добыча — ее собственный выбор. Так говорила бабушка. Ладонь переводчицы мягко вплелась мне в волосы. Мутило. От глупых поговорок ли, или от недостатка кислорода? Может, от самой себя. Почему Сюнь вновь утешала меня? Почему она оказалась сильнее меня? Удобных оправданий не нашлось. Впрочем, не нашлось вообще никаких. Я ощущала себя жалко, мелочно и гнусно, как однодневная букашка, что пыталась осознать настоящие людские чувства. Невозможная задача. - Ты должна была порадоваться за меня, а пришла темнее тучи. - Я рада, правда. Очень рада, Сюнь, - подруга просияла, - Попрыгать от счастья? - Попрыгаем вместе, когда выберусь отсюда. Где-нибудь в ночном клубе, да? - Конечно. А что на счет… - я замялась, пытаясь подобрать правильные слова. - Чарли? Ничего. О настигшем не сожалеют. Он в прошлом. - Мне бы хоть толику твоего спокойствия. И мудрости… - Нет в этом никакой особой мудрости. Я расставляю приоритеты. Он в них не входит. Мне было боязно за то, как переводчица перенесет все, что выпало на ее долю, но сейчас, смотря в ясное и сосредоточенное лицо Сюнь, я прониклась белой завистью к человеку, что так умело справлялся с проблемами. Дремучая смесь хрупкости, пытливости и волевого характера девушки гарантировала заслуженное место под солнцем. Мне подобным хвастаться не приходилось. Не знаю, сколько прошло времени за беседой, прежде чем в дверях появилась грузная сестра в плохо застегивающемся халате с внушительным подносом в руках. По велению сенсорной панели на спинке кровати — конструкция пришла в движение и преобразовалась в кресло, после чего Сюнь, к моему удивлению, уплела весь обед из трех полноценных блюд и начала засыпать, попросив на прощание лишь принести в следующий раз что-то из библиографии Джозефа Хеллера. Талончик с номером отправился в руки гардеробщицы, которая вдруг призадумалась и важно почесала затылок, после чего охнула и закопошилась под столом, протягивая вдобавок к плащу непримечательный маленький пакет. - Очень милая дама оставила это. Заверила, что вы забыли на лавке возле кофейни. Извините, но мне нужно было проверить содержимое. Там телефон. И...письмо? Кофейни? Меланхолию, которой я придавалась весь день, сняло как рукой. Сделав вид, что так и надо, отложила черный тренч в сторону и достала содержимое «посылки», первым делом разворачивая вдвое сложенную записку. Внутри было начертано всего несколько слов, но от них похолодело все нутро. «Чистый телефон. Позвони Церберу. Пароль — дата первой высадки». Каждый агент имел несколько кодовых пометок для обозначения в базах и шифровки данных личности. Проводник, Техник, Дипломат, Оператор. Химера, Цербер, Грифон, Циклоп. Ада, Мик, Билл, Насим — соответственно. Аугуст слыл большим поклонником древних культур, а греческую выделял в особенности, именно поэтому наша четверка получила столь креативные, как мы их звали, крючки. Пророческим стало и то, что «крючки» основывались на именах исполинских чудовищ, а не, например, прекрасных божеств. Позже Штраус даже заказал в честь этого бронзовые статуэтки у именитого европейского мастера, и теперь они украшали доску самого большого камина в особняке Монтаны, наряду с фотографиями детей и домашних питомцев. Цербер, то есть Мик — один из немногих людей, которому я была готова подставить спину и разделить последнюю еду, был где-то рядом по неведомой причине, и уверенность в том, что старый друг является посланцем Аугуста крепчала с каждой секундой. Подобные встречи совершенно точно не входили в планы Стоун, что отчаянно пыталась завербовать меня на свою сторону. Теперь же в игру вступило новое лицо, и даже привело союзников. Конечно, я могла плюнуть и разыграть дурочку. Какая записка? Телефон, правда? Ничего не видела, простите. - Сверни направо от главного входа и шуруй к этой хипстерской...кофейне. Да не задерживайся, все яйца уже отморозил ждать на холоде. - Да ладно, все четыре? Из клиники я выходила предавая проклятию весь белый свет и испытывая сильный эффект дежавю от очередных загадок и тайн. Пару раз надумывала развернуться и унестись в противоположном направлении от заведения, источающего противный терпкий запах по всему переулку, желательно придерживаясь людных мест. Когда за углом мелькнул кусок рукава рослого мужчины — стало поздно. Гордо вздернув подбородок, постаралась придать себе беспечный вид и, выпрямившись для пущей убедительности, нырнула за торчащую из стены трубу вытяжки. Здесь, стоя в парах работающей на износ кухни, вонь кофе стала совсем невыносима. Мик загоготал, замечая мое скрюченное от отвращения лицо. Одним резким рывком оторвал от земли, чуть не перемалывая все ребра, после чего обворожительно, как умел, улыбнулся. Обворожительность эта была на любителя, поскольку губы его почти не двигались под натяжением длинного уродливого шрама, что крестом пересекал всю нижнюю часть лица, оставляя нетронутыми лишь глаза. - Нравится местечко? Специально для тебя выбирал. - Ну и гнида же, а? Меня что-то пучит. - Я бы доброго дал, чтобы на это взглянуть. - Я тебе сейчас в кадык дам...доброго. Пойдем быстрее куда-нибудь, где воздух посвежее. Радиоактивную пыль глотать и то слаще. - Только осторожнее. Идем раздельно, а то тут в каждом сточном люке очкарики в черных смокингах. Следят. - Вижу, не дура. Проводник я или кто, в конце концов? Дистанция — минимум двадцатка. Не теряйся. Такой нехитрой связкой мы петляли по улочкам, пока не растворились в толпе, жадно ожидающей выхода неизвестного кантри-певца на импровизированную деревянную сцену. Публика была разномастной и пестрой, отлично скрывая присутствие двух неординарных персон, явно не заинтересованных в концерте. Мик украдкой подобрался со спины, аккуратно распихивая группу молодых девчонок, проглотивших свое недовольство от одного грозного взгляда мужчины. - Физиономию прикрой, детей пугаешь. - Срал я на детей, - он недовольно рявкнул, но все же втянул голову в плечи, прячась за высоким воротником, - Ладно, не заводись раньше времени. На помост выпрыгнуло трое. Солист в расшитом цветами пиджаке, гитарист с крайне неудачной прической и непонятный подросток с длинной дудкой, отдаленно напоминающей флейту. У каждого на голове красовались ковбойские шляпы с трясущейся в такт бахромой и бутафорские револьверы, закрепленные на бедрах. Люди разом взревели, встречая кумиров современности. Кто-то кинул под ноги главному одинокую розу, которую он тут же притоптал потертым остроносым ботинком. Мик наклонился поближе и выдал целую тираду о том, почему захотел набить морду каждому участнику этого «бойз-бенда». Я напротив вскинула ладони и неловко похлопала музыкантам, сливаясь с общим настроением. - Ну прямо Марки Марк и Фанки Банч. Ты послушай это дерьмо! Женщинам правда нравятся такие шланги?… - друг слегка ударил меня по плечу, обращая на себя внимание. Слегка в понимании Мика. Меня же чуть не откинуло в сторону, словно в бок врезалось летящее напролом бревно. - Солист неплох. - Ага, в качестве саперной лопатки. - Ты устроил этот цирк с кофейней, чтобы подискутировать о мужчинах? - Мужчин я здесь не вижу. Впрочем, - наконец умиротворяющая мелодия перешла к немного эксцентричному припеву. Люди вокруг пошли волнами. Кто-то размахивал локтями, другие подпевали, переходя на противный визг и не попадая в ноты, - Я должен кое-что прояснить. Босс хочет присутствовать на вашей встрече со Стоун. - Чего? - я ошарашенно обернулась, задевая стоящих рядом девчонок и более не заботясь о прикрытии, - Какой встрече?... - Ада. Давай без игр. Не со мной, - он устало сверкнул глазами. Теперь я заметила залегшие под веками синяки и покрасневшие белки с лопнувшими сосудами, - Мы все еще команда? - Что за вопросы? - Очевидные, раз ты задумалась о предательстве. - Это не предательство… - Главное себе это докажи, все равно больше никого не убедишь, - старый друг притянул меня ближе, обнимая, как когда-то давно. Я вздрогнула, но не отстранилась. Расслабляющая песня вдруг начала звучать, словно военный марш, - Я все еще люблю тебя. Все мы. Это расставание выдалось нелегким, не находишь? Только не плачь, а? Иначе и я расплачусь. - Дурак, блин… Не плачу я. - Штраус сказал, что пришла пора раскрыть все карты. Если аргументы министерской покажутся весомее, он не станет препятствовать показаниям. Этот человек просит ради тебя добровольно взойти на дыбу, понимаешь? Я врала. Плакать хотелось и очень сильно. Сгорбившись, вцепилась в куртку Мика, крепко жмурясь и силясь не дрожать. Аугуст. Что нас связывало? Быть может, это какой-то хитрый стратегический ход? Чувство вины обуяло с головой. Он тот, кто давал мне все по одному лишь велению. Тот, кто раз за разом вытаскивал из передряг и перекраивал личное дело, жертвуя собственной головой. А я? Захотела сдать его в погоне за призрачной мечтой о свободе, которую никогда не имела? Что вообще есть та «свобода»? Весь план кончался вхождением в программу защиты свидетелей. Я не имела ни малейшего понятия, что ждет за тем Рубиконом. Не умела жить без его помощи. И, даже если стоило рискнуть и нырнуть в омут без оглядки, Аугуст заслуживал быть услышанным. - Поняла, Мик. Что он приказал сделать, если я откажусь? - Попрощаться. Уйти. Штраус не позволит причинить тебе вред, не сомневайся. Да и… - грудь его высоко поднялась от глубокого вдоха, - Сам я не смог бы. Мы семья. - Скажи ему, - вырвавшись из объятий, я запрокинула голову, дабы видеть глаза напарника. В них зияла пустота и сожаление. А еще еле уловимая под сощуренным взглядом тонкая нежность и трепетность, - Завтра на закате. Кротон-Айленд. На пристани у закрытой пиццерии. И, Мик, - губы плотно сжались, не желая издавать больше ни звука, - Я тоже все еще люблю вас. «Эта линия не прослушивается». Форменная идиотка. Штраус знал о Коринне. Знал о ее расследовании. Но вместо того, чтобы тихо заявиться на наше «свидание», прислал Цербера за прошением о моем согласии? Смысл ускользал, как песок сквозь пальцы. В сотый раз за этот уже порядком надоевший день все шло противоположно задуманному. Я попала в пасть Харибды, кружилась в безумном водовороте и все никак не могла доплыть к спокойным водам. Ноги несли по оживленным улицам и застрявшим в пробках дорогам. Мозг давно перестал фиксировать пройденный путь, позволив телу взять управление на себя. Когда солнце как принято подступилось к линии горизонта, заливая крыши высоток малиновым огнем, я обнаружила себя бродящей по тропинкам Ботанического Сада. Все вокруг, начиная от прыгающей по жухлой траве вороны и заканчивая бесконечно цикличными в своих танцах небесными светилами, знали свое место. Я, пришедшая в чувства, не представляла куда деться. Сесть ли на промерзшую деревянную лавку или идти дальше, пока за облезшими на зиму деревьями не покажутся невысокие пики жилых домов Восточного Бронкса. Сигарета отправилась в зубы, покалывая кончик языка резким дымом. Издали вновь понесло запахом кофе. Он стал предвестником и бессменным спутником сегодняшней запутанной прогулки. В мыслях щелкнуло забавное предложение. Неуловимый, но такой явный аромат привел к узенькой палатке на обочине одной из прилегающих к саду парковок. Несмотря на скудный ассортимент и потрепанный внешний вид ларька, вокруг окошка выдачи собрались несколько зевак, ожидающих своей очереди. Я пробежала быстрым взглядом по начертанному мелом на доске меню, понятия не имея, что стоит выбрать. - Выглядите так, будто впервые видите слово «Моккачино». Я осторожно покосилась на того, кто посчитал хорошей идеей заговорить с человеком, чье лицо выражало явное отвращение ко всему происходящему. Невысокий парень, больше походивший на студента одного из университетов Лиги Плюща, добродушно и больно широко заулыбался. Где-то за палаткой недовольно ухнула дама, случайно расплескав выпавший из рук напиток на стоящих рядом прохожих. - Это почти правда, - сухо отчеканила я. Брови его поползли вверх, а улыбка стала веселее. - Посоветовать что-нибудь? - вздохнув, прикинула, что общество паренька могло оказаться полезным в такой абсурдной ситуации и коротко кивнула, - Предпочитаете покрепче? - Покрепче да не кофе. Я не знаю, что предпочитаю. Никогда не пробовала. - Это же прекрасно. Мне даже слегка завидно, - он чуть склонил голову в раздумьях, от чего несколько коротких кудрявых прядей вырвались из пучка на затылке и покатились по щекам, - Думаю, такой холодный день нужно разбавить чем-нибудь сладким. Вы не диабетик? Аллергии на орехи нет? Непереносимость лактозы? - Нет-нет, - я опешила от внезапно посыпавшихся вопросов. Рука незнакомца ткнула в среднюю секцию меню, указывая на выведенную разноцветную надпись «Hazelnut Caramel Latte». Непонятным образом мы организовались в пару. Парень сделал совместный заказ, выбрав для себя капучино и странного вида пресную булочку с кунжутом. Девушка за стеклом пчелкой заносилась по комнатке, разливая сиропы и взбивая сливки миниатюрным автоматическим венчиком. Вскоре в высокой колбе возникла мягкая белая пена, которой она украсила бумажные стаканчики. Поверх моей порции легли тонкие струйки темного топпинга. - Что вы делаете? - я перехватила ладонь собеседника, что протягивала аккуратно сложенную купюру внутрь окошка, - Не стоит платить за меня. - Это же был мой совет. Вдруг вам не понравится? Позвольте угостить, - бариста обменяла деньги на напитки, любезно выставив их поближе. Парень неторопливо подцепил оба заказа, вкладывая в мою руку разгоряченный крафтовый стаканчик, - Советую снять крышку. Я, кстати, Макс. - Авел...- язык замер на полуобороте. Много лет при благоприятном исходе знакомство со мной начиналось с трех проклятых букв, теперь же мозг бессознательно выдал нечто иное. Я замялась в накатившей волной тревоге, - Извините. Авелин. Макс, казалось, не заметил чего-то необычного в моем поведении, с интересом наблюдая за угасающим по мере приближения дегустации энтузиазмом. Новый запах приторной карамели проник в нос, перебивая кофейный шлейф. Глубоко и резко выдохнув, я поднесла стаканчик к губам и сделала большой глоток, стараясь не ощущать отдающие горечью пары. Парень заливисто рассмеялся. - Это же не водка, - он шагнул вперед, всматриваясь в изменяющееся выражение моего лица, - Ну как? - М-м, - язык прилип к небу, - Не так плохо, как ожидалось. Странно… - Странно? - Сегодня странный день, - я потупилась в потрескавшийся асфальт под ногами, - Не берите в голову. - У тебя, - он очертил пальцем несколько мазков в воздухе, что-то изображая, - Сливки на губах. Слово за слово, между нами завязался будничный диалог, плавно перетекший в продолжение прогулки. Латте я пила лениво, все еще привыкая к чудному привкусу во рту. Аллеи сада нерасторопно погружались в сумерки: на тротуарах зажигались желтые фонари с кованными узорами, а колья забора украшали красочные гирлянды. Даже погода была безмятежна. Не изнуряла порывами колючего ветра, не окатывала стеной проливного дождя. Макс старался не проявлять излишнего любопытства, наверняка замечая мою скованность и нежелание разбрасываться фактами из биографии. Она была скучна, кровожадна, и наполнена невысказанной болью, которая рисковала навсегда остаться тайной за семью печатями. Я, сцепив руки за спиной, тихо шла подле него, слушая бесконечный монолог о тяготах ветеринарной практики в местном зоопарке, что располагался за углом Ботанического. Меня это устраивало. Лишенная разнообразия болтовня парня убаюкивала, заполняла пространство, как невидимый белый шум, помогала упорядочить отплясывающие чечетку мысли. Мы плелись по Берк-авеню, ненадолго останавливаясь то у расписанных граффити вагончиков, то забредая в ярмарочные ряды. Здесь продавалось все, что угодно душе, даже потертые десятилетиями первые издания «Уловка-22» и «Вообрази себе картину». Не зная, какие из романов Хеллера уже были прочитаны переводчицей, я сгребла в рюкзак сразу несколько книг, оставив щедрые чаевые старенькой продавщице с паутинкой морщин на смуглых ладонях. За одним из столиков, накрытых тентом, сидел одинокий мужчина, перебирающий мигающие дешевые лампы. Его прямой нос, темные густые волосы, пушистые брови… В опустившейся на город полутьме показалось, что здесь, на чертовом Берк-авеню, сидит мой давно почивший отец. Я, к собственной ненависти, плохо помнила его лицо, но некоторые детали навсегда врезались в память, бороздя, казалось, давно зажившие раны. Мужчина поднял голову, вглядываясь в уставившуюся на него незнакомку. Мы встретились глазами и наваждение одолело с новой силой. Странный день. Я прикусила щеку, пока не уловила металлический кислый вкус под языком. Отчаянно захотелось, чтобы Саймон был рядом. Взял за руку, сплел наши пальцы и увел подальше от заинтересовавшегося потенциальным покупателем продавца. - Подсказать чего? - мужчина откинулся на спинку стула, широким взмахом демонстрируя всю утварь, рассыпанную по столешнице. Короткие вспышки света освещали его укутанную в шарф шею и мерцали в зрачках. - Мне бы... лампочку. Купить, - сглотнув, пролепетала я, - Они выглядят винтажно. - Просто безделушки. Коллекция, - он опустил плечи, подушечками пробегая по ножкам разномастных светильников. Каждый отличался от предыдущего и каждый страдал от потрескавшейся и облупившейся краски. - Почему продаете? - осторожно спросила я, подбираясь ближе и не сводя глаз с продавца. - Не стоит забивать голову чужими глупостями. - Извините. Можете не отвечать, конечно. Макс куда-то испарился. Все вокруг испарились. На площади осталась лишь я и сверкающие блеклым светом лампочки. Одна из них, точно живая, привлекала внимание больше остальных. Обычная и неприметная. Она лежала на краю стола, подмигивая в неровном, рваном ритме. Вдруг раздался голос. - Зачем вам старая барахлящая лампочка, мисс? - А вам зачем?! - не думая, выпалила я в ответ, забыв принесенные минуту назад извинения. Мужчина не рассердился, лишь грустно усмехнулся, - Просто продайте мне эту. Сколько стоит? - Сто долларов. - Ах, - это была непомерная стоимость за сломанную лампочку, красная цена которой - не больше двух баксов. Разозлившись, я вытащила из внутреннего кармана плаща кошелек и достала бумажку с бюстом Бенджамина Франклина. - Вы действительно хотите заплатить сто долларов за...это? - Зачем сидите здесь, если продавать не готовы? Берите деньги. Он с задумчивым видом, точно отрывал от самого сердца, завернул лампочку в несколько слоев пленки и вручил мне, как бы случайно задевая и уводя подальше от себя протянутую купюру. Не желая так просто сдаваться, я бросила банкноту на стол, резко развернулась на каблуках и зашагала прочь быстрым топотом. Кровь вновь разлилась по внутренней стороне щеки, а огни вокруг смешались в круговерть яркой мозаики. Покрутившись вокруг, я наконец обнаружила снующего между рядов Макса, не замечающего меня в редкой толпе. Рука против воли сжалась в кулак, норовя превратить хрупкое стекло в груду осколков. Писк уведомления в телефоне вернул в действительность, сохранив лампочке недолгую жизнь. «Где ты?» Показавшееся на экране имя принесло разливающееся в грудной клетке тепло. «Гуляю» «Позвоню?» «Хорошо» Через секунду мобильный взорвался громким классическим рингтоном. Я судорожно смахнула вверх зеленую полоску промерзшим пальцем, не справившись с первого раза. - Все в порядке? - тут же поинтересовался Саймон. Новые непонятные эмоции промелькнули в его тоне, точно произошло что-то плохое. - Д-да? Да. - Опять повторяешься. Я сдержанно улыбнулась, приобнимая себя за плечи. Так он казался ближе. - Постараюсь искоренить эту привычку, обещаю. - Не нужно. - Правда? - задумавшись, добавила, - Правда? - Правда-правда. - Купила что-то еще? - подлетевший со спины новый знакомый заставил дернуться. Будь он немного менее осторожен, а я чуть более сосредоточена - рисковал получить локтем, как минимум, в солнечное сплетение, - Прости, ты говоришь по телефону? Я подожду у той девчонки с штруделями, - он улыбнулся и унесся так же резво, как и появился. - Штруделями, - Гоуст забавно передразнил голос Макса, что был выше и тоньше, чем у лейтенанта, - Значит, ты не одна. - Нет, не одна. - Вот как. Старые друзья? - Познакомились пару часов назад, - он притих на несколько долгих секунд, - А что? - Прояви бдительность. Вдруг это очередной ебанутый сектант. - Изящный способ завуалировать ревность, офицер, - я состроила хитрую физиономию, которую Саймон увидеть, конечно, не мог. - Я не… - он горделиво вздохнул, - В любом случае, это не отменяет моих слов. - Конечно. Так точно. - Когда вернешься? - Не знаю. Может, не вернусь сегодня. - Почему? - Нужно подумать. Завтра придется кое-что...уладить, - в мысли закралась абсолютно гнусная, иррациональная и бестолковая идея, затмившая все остальные, - Саймон? Ты...ты можешь съездить со мной? Он молчал. Ожидание казалось мучительным. Ему надоело исполнять мои прихоти, совершенно точно. Но мне было нужно, необходимо, чтобы Гоуст оказался на этом клятом острове. Почему-то я была уверена — что бы он не узнал, что бы не выяснил...Саймон останется. Защитит, укроет от невзгод. Простит. Весь кислород на ярмарке разом сменился углекислым газом, не позволяя сделать и глотка воздуха. Пожалуйста, согласись. - Не знаю. Нужно помочь Соупу с документами. - Ладно… - Я постараюсь, - тут же добавил он, перебив мой поникший голос, - Слышала, Эвер? - Да. - Точно? - Да! В чем дело? - Не расстраивайся раньше времени. - Не волнуйся, истязать себя не собираюсь, - я попыталась добавить иронии или сарказма к интонации, но посерьезневшего вмиг лейтенанта уже было не переубедить. - И не напивайся. - Да, папочка. Как прикажете. - Разошлась. - Кто бы говорил. Зануда. - Так, всё, - попытался строго отрезать Саймон, - Штрудели ждут. Не помню, как добралась обратно к дому Алессы. Прощание с Максом вышло скомканным и полным неловкости. Он попросил контакты: страницу в новомодных социальных сетях, номер, да хоть почтовый индекс. Это было скверным предложением. Втягивать еще одного невинного человека в то безумие, что нескончаемым потоком возникало вокруг меня — нет, ни за что. Печальный опыт с переводчицей, казалось, красной нитью резанул по всему дальнейшему пути. Оправдания придумывать не хотелось, хоть в мозгу тут же и возник с десяток подходящих вариантов. Я честно ответила, что, стоит Максу узнать меня чуть получше, он тут же разочаруется. Расстаться хотелось на хорошей ноте. Без Гоуста в квартире было тихо и холодно. Долгое время в ней никто не появлялся и я начала замечать признаки отсутствия людей, оказавшиеся не замеченными вчерашним вечером. Тонкий слой пыли на мебели и мягкой обивке, перебойное - после длительной паузы - водоснабжение, жалобно пустующий холодильник. В животе скрутило и несчастно пискнуло в такт трещащей внутри холодильной камеры лампочки. Лампочка! Не раздеваясь, я рухнула на кровать. Еще утром здесь было не так одиноко, не так морозно. Прилежно сняв с недавней покупки пленку, покрутила ее между пальцами. Откинулась на подушку и подняла лампочку к потолку, примеряя, в каком бы месте ее было удачно прицепить. К сожалению, в центре уже висела сияющая прозрачная люстра, звонко побрякивая витражными кристаллами от возникшего сквозняка, потому я оставила свою маленькую находку при себе. Это была самая дорогая в мире лампочка закрытого контакта с батарейкой. Приложишь подушечки к маленькой точке в основании патрона — зажигается. Убираешь — гаснет. Я крутилась на постели, играя с приобретением и не заметила, как под мигающим голубоватым светом провалилась в беспокойный сон. Людям с посттравматическим стрессовым расстройствам противопоказаны яркие вспышки, как, например, эпилептикам. Может, это послужило причиной мучивших меня всю ночь кошмаров. А может, просто подтолкнуло к закономерному завершению этого очень странного дня. Проснулась я разбитой, тем не менее проспав добрых четырнадцать часов. Стоило худым щиколоткам опуститься на паркетный пол, меня всю затрясло от недостатка калорий в организме. Кое-как собрав пожитки, я с трудом сползла вниз по лестнице и завалилась в первое попавшееся кафе. Конечно, это оказался семейный индийский ресторанчик, так не к месту вновь напомнивший о матери. Удовольствия от еды испытать не удалось. Ослабевшие руки с дрожью подтягивали вилку к губам, челюсть не хотела двигаться, еле-еле пережевывая щедро приправленный карри рис. Один неверный, слишком энергозатратный вдох, и тараторящему на плохом английском официанту пришлось бы отковыривать мое лицо от тарелки, что ходила ходуном перед взором. Я просидела на неудобном жестком стульчике почти пару часов, стараясь унять прыгающие в глазах звезды. Тело, изнуренное пытками от перепадов ментального здоровья, сдавало позиции. Я не имела права винить его. Не каждый таксист согласился бы ехать на отдаленный Кротон-Айленд. Я могла бы задуматься о том, чтобы научиться водить автомобиль, но вместо этого имела кучу малополезных и даже забавных навыков. Не всякий хороший водитель мог исполнять карточные фокусы, вышивать гладью, сварить из любого мусора собственный паровой генератор или кататься на одноколесном велосипеде. Все это оказалось бы уместным в арсенале циркача, сумасшедшего лесничего или хотя бы домохозяйки, но вождение — полезный для любого солдата инструмент, я так и не освоила. Машины выглядели слишком громоздко и обрекали на больно грозную ответственность за чужие жизни. Гордон сказал бы, что это примитивное проявление страха управления своей судьбой. Я бы ответила, что это брехня и поиск смысла там, где его нет. На остров меня привезли еще до заката. Невидимая сила удерживала на тропе, запрещая пробираться к пристани, а солнечный диск тем временем без устали скользил все ближе к краю земли, даря меньше и меньше тепла. Волосы развевались от порывов безжалостного ветра с Гудзона. В уголках глаз собиралась влага, пытаясь спасти от пыли обдуваемые с трех сторон белки. Я запорхнула плащ, прячась за широким воротником. Отсюда, с возвышения, река казалась такой родной, точно я никогда не покидала дом. В ушах вместо свиста стояла старая итальянская колыбельная, которую когда-то в детстве напевала мама. Она вспоминала о своем кампанийском происхождении лишь в удобные моменты, и старалсь никогда не говорить о дедушке — мигранте в первом поколении — на людях. Сивил, второе имя которой было Рената, не соглашалась учить своих детей итальянскому, сколько бы я не просила. Тем не менее, по неизвестной причине наши с Крисом вторые имена тоже были на южноевропейский манер, но канули в лету вместе с юностью и уходом матери. Темные густые волосы, отливающие золотом, да такие же глубокие янтарные глаза — все, что напоминало о запертых в загашник корнях. Что же, в моем случае...глаз. О чем же пелось в той песенке? Кажется, убитая горем мать оплакивала сына, погибшего от шторма в море. Убаюкивала в последний путь, желая погибнуть рядом - в маленькой рыбацкой лодке. Странный и суровый сюжет колыбельной в детстве казался просто грустной сказкой. Наверное, жестоко было воспевать о такой неутешительной мольбе, особенно маленькой девочке перед сном. Но мамин голос был такой мелодичный и текучий… Слезы, скопившиеся под веками, перестали быть простой защитной реакцией. Я смотрела на плещущиеся в медовых лучах волны, пока чья-то широкая ладонь не легла на глаза. Спустилась вниз по лицу и притянула к крепкой груди. - Замерзаешь, - Саймон накрыл обе мои кисти своей, сцепляя в замок. В левый верхний угол обзора попал черный край капюшона. - Ты пришел... Соуп справился самостоятельно? - Нет, - спокойно ответил он, - Пришлось поторопиться. - Бюрократия? - Бюрократия. - Пойдем за мной. Несмотря на сказанное, шел лейтенант первым, помогая мне не соскальзывать с покрытых каплями камней. Вода становилась ближе и я то и дело оборачивалась в поисках Аугуста. Или желая вернуться? Красная арка пестрела среди серых пейзажей как предупреждающий знак. Как божественное провидение. Кричала: «Стоп! Опасность!» Но мы не остановились. Позже я часто размышляла о том, что это, возможно, был худший выбор, который мне когда-либо приходилось делать. Худшее стечение обстоятельств. Хуже, чем поступление в Академию, чем поездка на войну. Без горькой правды всегда жилось легче. Солнце ярко мелькнуло в пике сбитых в пирамидку досок, точно прожектор. Мы присели на скамейку, безмолвно наблюдая за летающими над Гудзоном жирными чайками. Земля вокруг была устлана пожухшим газоном, что к лету взорвался бы буйством зелени. Но в начале февраля каждый уголок острова источал неприятную тоскливость и будто погрузился в спячку. Коринна не заставила себя ждать. Громкий стук ее каблуков разнесся по округе задолго до того, как миниатюрная фигура женщины появилась в поле видимости. Гоуст выглядел отрешенно и совершенно не смотрел на подошедшую, уставившись на гальку под ногами. В руке у Стоун расположился бессменный стаканчик кофе, а прическа слегка растрепалась от влажности. - И вы здесь? - агент недоуменно вскинула брови и, не дождавшись ответа, обратилась ко мне, - Впрочем, если ты доверяешь ему, я не против. - Все в порядке. - Отлично, - она растянулась в радостной улыбке. Коринна плохо скрывала нетерпение. Крылья носа вибрировали, губы превратились в тонкую полосочку, а на щеках выступили ямочки, - Итак...Штраус?! Она вскинула голову, щурясь и всматриваясь в горизонт. Я осталась сидеть неподвижно, лишь крепче сжав расшатанную пуговку на плаще. Гоуст резко, по-хищнически обернулся. Право сказать, таких огней в его глазах я не замечала никогда прежде до этого. Удивление сменилось яростью, что напугала даже меня. Одним рывком добравшись до Коринны, лейтенант притянул ее к себе за ремень висящей на плече сумки. Женщина дернулась, пуще прежнего уменьшаясь под нависшей тенью. - Какого хрена?! - Саймон, что ты делаешь? - я вскочила, пытаясь разжать его каменную хватку. Пряжка ремня жалобно скрипнула одновременно с тем, как Коринна судорожно сглотнула слюну, переводя взгляд с него на меня. - Отвечай, блять, пока я тебя прямо здесь не прибил. - Лейтенант Райли, угомонитесь! Наконец он обратил на меня внимание, но через миг смотрел уже за мое плечо, хрипло выдыхая. Прикрыл глаза, точно возвращая эмоции под контроль, и отступил, отпустив несчастную сумку Коринны. Возможно, в тот момент я уже все поняла. Может, поняла еще раньше. Но сердце упорно сопротивлялось, не давая осознанию улечься в мыслях. - Что с тобой?... - Я еще даже не подошел, а вы уже деретесь. Похвально, - генерал звучал расслабленно, будто и не явился на неофициальный суд над собственной жизнью, - Ада. Милая. Привет. - Привет, - глухо отозвалась я, оборачиваясь к Штраусу. Любой посчитал бы его нежность притворством, если бы не слышал интонации, с которой он произносил мое имя-прозвище. Это могло звучать строго, недовольно или даже грозно, и все равно из уст мужчины сквозило необъяснимой любовью. - Что все это значит? - оправившись от произошедшего прошипела Коринна. Она была так удивлена разворачивающимся на берегу кино, что даже забыла пригрозить британцу, который посмел замахнуться на американского агента в родной стране. - Подозреваемому запрещено присутствовать на собственном слушании? Впрочем, я думаю, здесь кое-кого не хватает, - Аугуст развернулся к молчащему Саймону. В ребрах больно кольнуло. Гоуст был напряжен, пальцы его подрагивали, брови с силой сдвинулись к переносице, - Не хотите пригласить капитана Прайса? - Нет. - Зачем? - я отшатнулась от компании, - Зачем здесь Прайс? - Милая, - генерал осторожными шагами подошел ближе, протягивая руку, - Спроси у лейтенанта, что произошло пятнадцатого августа две тысячи десятого года. - Я знаю, что произошло! Причем здесь Прайс?... Саймон?! Почему он молчит? Черт возьми, почему он молчит? Кто-то перекрыл кислород? Не могу дышать… - Сто четвертый парашютный полк, Райли. Афганистан, - продолжал Штраус, - Неконтролируемый взрыв, да? - Военный трибунал вынес решение по поводу этого инцидента, - Гоуст больше не смотрел на меня. Тон его стал тише, почти перейдя на шепот. - Дисциплинарное! Погибли три человека, девять пострадало. А твой высокоморальный босс получил выговор и вызов на ковер? - Его вина была косвенна. - Скажи это ей! Мне сдавило глотку. К ней привязали булыжник и сбросили в помутневшие волны Гудзона. Перед глазами отчетливо виднелась старая, допотопная коляска с вечно скулящими и вылетающими колесами. Не в силах удержаться, я присела прямо на бурую траву. В голове тут же пронеслись тысячи воспоминаний. Человек, с которого начался весь ад моей ничтожной жизни был так близко. Делил со мной еду, жал руку, спал в гостевой комнате? Стоило рассмеяться. Громко, истерично. Дом пропитался запахом сырости, перебиваемым вонью бытовых химикатов. Я знала этот аромат слишком хорошо. Сдавленный выдох вырвался из груди, ноги подкашивались от бессилия и отчаяния. За что? Чем я так насолила Вселенной? Богу? Со злостью кинув футляр со скрипкой на пол, сползла по стене, пытаясь последними отголосками силы воли взять себя в руки. - Крис! Я пришла… Молния на ботинках не поддавалась, неудачно зацепившись о край истоптанной меховой подложки. Каждое действие накаляло оголенные нервы. Взгляд упал на когда-то цветастый коврик, что лежал на пороге, гостеприимно приглашая пройти в дом. Ворс его потерся и пошел дырами, а надпись превратилась в уродливые закорючки. - Крис! Мысли бились друг о друга, превращаясь в спутанный колючий клубок, вычленить из которого получилось лишь одну мрачную догадку. Брат не отвечал на зов. Нанюхался гадости и уснул за просмотром дешевых ситкомов? Мерзкое предчувствие вздернуло меня с земли и силком понесло в сторону его спальни, не заботясь о стекающей с подошв черной слякоти. Комната, как и прежде, утопала в полутьме. Шторы были плотно задернуты круглые сутки, не пропуская и луча солнечного света. На посеревшем экране небольшого телевизора крутили извечный мультик про глупого койота, что раз за разом попадал в неприятности. Вот он, под нелепый кантри-аккомпанемент, намазал узкую дорожку меж отвесными скал клеем, надеясь наконец загнать в ловушку величавую синюю птицу, но тут же сам оказался пришпиленным к земле вязкой желтоватой жидкостью. Машина неслась прямиком на стройную фигуру прилипшего существа, после чего раздался утрированный звук столкновения. Я зажмурилась. Мне стало жалко койота. Мне всегда всех было жалко. Вдруг уха коснулся выбивающийся из общего фона странный звук. Хрип или стон, переходящий в быстрое методичное постукивание. Я не помню, как перенеслась в другой конец комнаты. Это произошло за доли секунды, будто пророчество, озарившее голову, само толкнуло меня к противоположному краю кровати. Он лежал на полу. Руки выгнулись по струнке, будто каждую мышцу сковало судорогой, а исхудавшие ноги безвольно болтались по полу, ведомые содрогающимся в конвульсиях туловищем. Из уголка рта текла побелевшая пузырчатая слюна, зрачки закатились, обнажив побитые медными сосудами белки. На миг я застыла, как тот самый койот перед неминуемо приближающейся судьбой. Казалось, последние ниточки прежней жизни обрываются прямо сейчас, и треск их стоял в мозгу одной протяжной нотой. Не могу его потерять. Не могу. - Крис! Ты слышишь?! Не запрокидывай голову! - я упала на колени, подползая к трясущемуся телу брата. Пыталась выровнять его побледневшее лицо, но шея точно закостенела. Паника отступила на второй план, уступая место ледяной злости. Он не посмеет бросить меня вот так… Тонкие детские запястья, верно, впитали весь копившийся глубоко внутри ком, превратившись во что-то доселе невиданное. Разжав застывшие челюсти, залезла немытыми с улицы руками прямо в рот Кристоферу, вытягивая наружу язык. Может, я дернула слишком сильно, но в тот момент подобные мелкие проблемы перестали существовать. С непривычной легкостью перевернула брата на бок, а потом...потом из него вытекало все, что можно. Наркотики не приносили красоты. Криса рвало до потери голоса, пока массы не стали прозрачными, как вода. В тот день что-то безвозвратно переменилось в маленькой Авелин. Я испугалась так сильно, что когда брат подал признаки жизни, залезла на кровать, схватила с тумбочки кислое яблоко и жевала его с каменным выражением лица, пока на зубах не захрустели косточки. После этого случая проявились первые приступы гипервентиляции. Я задыхалась каждую ночь. И задыхалась вновь. Вскочив, подлетела к Саймону, вцепившись в грудки. Конечно, в момент, когда слезы были оправданны как никогда, ни одна капелька не покинула слизистую. Несколько мгновений мы стояли молча. Вдохнуть не получалось. - Ты знал? Собственный ледяной голос показался чужим. Напротив стоял человек, которого я привела в надежде на спасение, и который стал предвестником гибели. Он еле заметно покачал головой. - Я не знал, что твой брат...был там. - Ложь, - гаркнул Аугуст из-за спины, - Прайсу была раскрыта личность моей подопечной, так ведь, миссис Стоун? Он знал ее данные с самого начала. Неужели не смог сопоставить факты? Или забыл? Или что, не поделился с самым верным подручным?! - Саймон… - Я не знал, - лейтенант приложил ладони к моим щекам, заглядывая в лицо. Белые полосы на маске шли волнами. Голос его непривычно болезненно озяб, - Эвер. Не знал. Пожалуйста... - Хочешь, чтобы поверила в эту чушь?! - всё вдруг вспыхнуло, как спичка. Ненависть, обида, разочарование? Одновременно. Чувства смешались воедино, - Зачем ты пришел сюда? Надавить на меня по ее приказу?! Убери руки! - он дернулся, только крепче сжимая кожу под пальцами. - Нет. Просила не отпускать, забыла? - Забыла, - гипервентиляция была обманом сознания. Даже оно предавало раз за разом, заставляя думать, что кислорода в организме слишком много, запрещая полноценно функционировать, - Пусти! Не могу...дышать... После этих слов кисти его наконец разжались. Я сделала несколько неосознанных шагов назад, хватаясь за горло. Вдохнуть, досчитать до пяти, выдохнуть. Вдохнуть, досчитать… Мозг понимал, что я все еще умею дышать, но организм вступил в жесткую схватку, в которой всегда побеждал. Голова раскалывалась на осколки. Все вокруг галдели о чем-то, словно из под ледяной толщи. Я упала на колено, вновь до крови обкусав щеки. Физическая боль должна была отвлечь. Идиотка. Наивная дура. Руки генерала дернули меня за плечи. Он опустился рядом, но смотрела я в сторону. Лжец. Предатель. Ненавижу. Схватиться за пистолет, обрисовать лишнюю дырку между таких красивых, заботливых глаз. Стало тошно, противно от самой себя, что растекалась лужицей в его объятиях, стонала под нескончаемыми поцелуями. Он преследовал цель, в которой я была пунктиком. Почти завершенным пунктиком, почти подвергшимся этой извращенной вербовке. Почти. Вдохнуть, досчитать до пяти… - Теперь видишь? - Аугуст развернул меня к себе, - Они все врут. У тебя есть только мы. А у меня ты. Моя девочка, - с последней фразой я сдалась. Ссутулилась и уткнулась в его грудь, крепко жмурясь. Разом все опустело. Не осталось ни одной правильной эмоции. Коринна, Аугуст, Саймон… Пусть все обратится в прах. Рассыпется пылью и улетит, подхватываемое ветром. Вместе с этим стало так легко и беззаботно, что я начала сомневаться, жива ли до сих пор. В смерти боли нет, и нет покоя в жизни. Такие слова были начертаны на каменном постаменте, что стоял у главного входа в Академию. Считалось, что подобный девиз должен учить отваге и бесстрашию, но лишь захлебнувшись в ужасе, я осознала истинный смысл. Бороться не хотелось. Где-то за чертой существования, если она реальна, отец с братом ждали меня. Долго, ведь я все время противилась. Цеплялась за последний волосок, карабкалась вверх. Неизвестно, как бы все сложилось, не получи Крис травму. Может, удалось бы спасти папу. Может, мама осталась бы с нами. Я бы никогда не встретила Штрауса, не пошла в армию и не искалечила душу и тело так, что уже не отмоешься. Может, в другой вселенной, в ином мире, жила та Авелин, путь которой прошел по менее кривой дорожке. Я ею не была. И может, та совсем другая Авелин встретила совсем другого Саймона Райли. И влюбилась по-настоящему. В какой-то момент слезы все же полились градом. Я сжалась в беззащитный комок, стараясь не издавать ни звука. Плакать, задыхаясь, очень непросто. Люди такие хрупкие существа, которые по какой-то причине стараются придать всему на свете смысл. Какой дурак сказал, что этот смысл есть и его нужно искать? Я — маленький отрезок в бесконечности времени, решивший по собственной воле обременить и без того слабое человеческое тело духовными муками. «Избавься от нитей, приковывающих к ложной истине. Отрекись от близости с недостойными. Смирись с несправедливостью». Аугуст был прав. Жизнь абсурдна, скучна и бестолкова. Смирение — единственный шанс на счастье. Счастье без лгущих в глаза любовников, без имитирующих доброжелательность знакомых. - Хочу домой. Я бросила последний взгляд на фигуру Гоуста. Чего он добивался, смотря в ответ такими хмурыми сочувствующими глазами? Пытался найти в лице моем хоть толику той окрыленной чувствами Эвер, но видел лишь равнодушие. Отвратительно чувствовать к себе жалость от того, кто так ловко обвел тебя вокруг пальца. Кисти сами сжались в кулаки и я отвернулась.