В ад только перед тобой (и только с тобой)

      Это был обычный день, когда Аластор прогуливался под руку с Хаском по одному из адских парков, словно они были давно женатой парой, мило воркующей между собой.       Парк был пуст и уныл, с увядшими лысыми деревьями и пожухлой листвой ядовитого цвета, рассыпанной на земле и слегка пахнущей земной гнилью, если специально принюхиваться; асфальтированная дорожка была расколота на длинные трещины, а на их пути то и дело попадались ямы разной глубины и размера. Так или иначе, Аластор не ожидал ничего другого от места, уже хоть немного отдаленного от центра города — это, на самом деле, было то, что он и хотел. Провести время со своей любовью без единой души в округе, только в компании друг друга. И именно поэтому данное место было идеальным, ведь сюда даже не сувались ни наркодилеры, ни их клиенты, которым было выгодно открыто искать товар сразу в золотой середине Пентаграмм-сити.       Поэтому вот уже около получаса они бродили, иногда подкармливая диких уток с поразительно острыми наборами клыков в их по-смешному маленьких клювах, кидая в их разинутые пасти куски белого хлеба. Особенно веселым казалось Аластору наблюдать за целой кровавой дракой ради одной пары крошек, когда перья летели клочьями, а утки издавали крякающе-рычащие звуки, сверкая своими зубами, чтобы потом в заброшенном, больше похожем на болото озере появлялись первые красные пятна.       О, да, Аластор воистину обожал подобное.       — Избалованный ублюдок, — слышится недовольное бурчание около него, и он заинтересованно отвлекается от утиной потасовки.       Уже битые пару минут Хаск стоял около одной старой и самой полной утки, развалившейся в кустах под деревом, кидая в её сторону хлебные крошки. Утка же в ответ флегматично смотрела на чужие старания, совершенно не замечая горсти крошек рядом с ней.       — Дорогой, мне кажется, ты мешаешь ей умирать, — говорит Радио-демон ехидно, с блеклыми оттенками любопытства впиваясь в утку взглядом.       Хаск морщится, недовольно скрещивая руки на своей пушистой груди. Взор Аластора плавно перетекает на чужие действия, и на то, как мех топорщится на ветру — наверняка как обычно мягкий и пушистый, приправленный запахом природы и тех самым жухлых листьев, падающих с деревьев прямо на него. В расстоянии одного метра, и трех движений: снять перчатку, подойти и молча прижаться, зная, что для этого не нужно разрешения.       Как только правая рука тянется снять мешающую вещь с левой ладони, небо сотрясает громкий шум.       Они одновременно поднимают головы, чтобы заметить, как в эту же секунду над ними появляется огромный дирижабль, смутно знакомый Аластору.       — Твою мать…— Хаск рычит в раздражении, устало дотрагиваясь рукой до переносицы, — это опять он. Какого хера ему не сидится на месте?       Аластор вопросительно склоняет голову на бок, растягивая свою улыбку ещё шире. Кого помнил Хаск, но не мог вспомнить он? Трап дирижабля опускается, образуя вход во внутрь, закрытый чужой фигурой.       — Радио-демон! — величественно начинает фигура, в которой он распознает черно-желтую змею в безвкусной большой шляпе, — Это я — твой главный заклятый враг! Помнишь меня?       Аластор складывает руки за спиной, на секунду принимая вид глубокой мозговой деятельности.       — М! — он делает вид осознания, и лицо Змея меняется в восторге и казалось, в радости, чтобы в эту же секунду Аластор продолжил: — Нет. Впервые тебя вижу, мой пресмыкающийся друг.       Змея возмущенно и слишком театрально давится воздухом.       — Я С-с-эр Пентиус-с-с! Мы виделис-с-ь на прошлой неделе, черт возьми! — высовывая свой раздвоенный язык, шипит он, — Я тот, кто победит тебя здесь и сейчас, раз и навсегда!       Хаск закатывает глаза, явно не впечатленный этой речью, ровно как и сам Радио-демон.       Не успевает кто-то из них сказать хоть что-нибудь, как по команде Сэра Пентиуса из входа дирижабля вываливается армия яиц, своим потоком сбивающая своего же хозяина, бегущая прямо по трапу. И прямо к ним.       Хаск рыкает, снимая свою черную джинсовку, все это время надетую на голое тело, и бросается им навстречу, сверкая когтями и вступая в бой, поочередности разрывая яичных болванчиков на части.       Аластор стоит в стороне, иногда с помощью магии откидывая яйца от себя или сразу же превращая их в перетертый кальций, рассыпающийся подле его ног. Он с легкостью отбил появившейся в руках радиостойкой подбежавшего к нему слишком близко, никак не отрываясь от зрелища, которое даровал ему его возлюбленный.       Тот был по-кошачьему ловок и грациозен даже с теми, кто в будущем станет заготовкой для гоголя моголя; Аластор помнит как в самом начале Хаск был зажат и скован в своем теле, долгое время привыкая к громоздким крыльям,  когтям, похожим на лезвия, к хвосту и к обострившимся нюху и слуху — и следовательно, к большим ушам, меху и любым животноподобным чертам, присущим котам.       В какой-то момент Аластор позволяет себя поймать, и несколько яиц сразу же подхватывают его, неся к трапу. Радио-демон прислоняет свою ладонь ко лбу, драматично восклицая:       — Хаскер, они поймали меня! — он вздыхает и охает пару раз, трагически заламывая брови домиком, однако с совокупностью его извечной улыбки, выглядело это как минимум неправдоподобно, как максимум — будто он наоборот получал от этого удовольствие.       Все застыли — и Хаск, замерший с болванчиком в руках, скептично переводящий взор на Аластора, и Сэр Пентиус, неверяще хлопающий глазами так, будто для него подобный исход был последним, что могло произойти.       — Да ты издеваешься, блять, — пораженно ворчит Хаск, все таки разрывая яйцо на части и откидывая его, чтобы сложить руки на груди, недовольно размахивая хвостом, цепляясь им за скорлупки.       Аластор смеется сквозь помехи:       — Я абсолютно серьезен, дорогой. Спаси меня!       Пентиус, от счастья чуть ли не виляющий своим змеиным придатком, становится деловито серьезным, рассматривая свои ногти. Хаск делает обреченный вздох, и, видимо, смирившись с тем, что он единственный тут адекватный и здравомыслящий, пускается в бег, чтобы не просто вытащить Радио-демона, но и показательно выпороть.       Змей спохватывается, поднося руку ко рту — раздается истошный полушепащий свист, и из дирижабля, толкаясь, целой грудой выскакивают другие демоны.       — Убейте его! — Пентиус с воплем указывает на Хаска, заставляя последнего сморщится.       Демоны бросаются по трапу, сталкивая друг друга. Это были разного вида грешники, которым скорее всего, было обещано вознаграждение, и они либо были настолько глупы и безмозглы, либо всего лишь не знали подвоха.       Первым, кого вырубает Хаск, был толстый, полностью забитый татуировками демон с ножом-бабочкой, попытавшийся полоснуть его в горло, однако в ответ получил вывернутую назад руку и дисквалификацию ножа.       Аластор стоял около трапа, погруженный в то, каким сосредоточенным и смертоносным был Хаск, убивающий грешников отобранным ножом-бабочкой. Глаза Радио-демона расширились, когда тот зрелищно расправил красные крылья, подхватил одного из демонов и отправил в полет, скидывая того с высоты с проколотым боком.       Ох, его убийственный опасный котенок.       Хаск отбивался от, казалось, последнего противника: этот демон выглядел самым молодым и юрким — возможно из-за того, что напоминал ящерицу, — ему удалось уклониться от всех кошачьих атак — безобидных, лишь с желанием вырубить цель, никак не убить. Ведь несмотря на то, что он не знал точный возраст, Хаск видел перед собой ещё юного ребенка, и эта мысль...претила ему.       Когда ему всё же удается ударить рукояткой ножа в чужой висок и наблюдать с шумно вздымающейся грудью, как демон-ящерица падает, за его спиной слышится громкий крик, наполненный ужасом.       Хаск оборачивается и видит, как крадущегося к нему демона с шипастой битой, который, видимо, всё это время поджидал момент, утаскивают под землю длинные черные щупальца, вновь пропадающие в недрах с последним предсмертным визгом.       Хаск поднимает голову, глазами выискивая Аластора, находя его спокойно стоящего около трапа рядом с яичными болванчиками, что в восхищении смотрели то на пропадающие щупальца, то на Хаска.       А потом зааплодировали, улюлюкая.        Хаск угрожающе зарычал, и толпа яиц заткнулась.       — Ты не гребанная дама в беде, Аластор, чтобы оставлять подобное дерьмо на меня одного! — закричал Хаск, широкими шагами подходя всё ближе и ближе.       Аластор встрепенулся, щелчком пальцев призывая в свою руку чужую черную джинсовку, протягивая её на встречу.       — Моя мама говорила, что меня всегда нужно добиваться, — прощебетал Аластор воодушевленно, невинно хлопая ресницами так, будто это было его единственным самым искренним и безобидным умыслом.       Хаск фыркает, вырывая свою джинсовку с некоторой грубостью, чтобы позже более спокойно надеть её обратно на себя.       — Ты невыно...       — Это ещё не конец! — раздается яростный голос Сэра Пентиуса, злого и разочарованого, — Яичные приспешники, схватите их!       Оставшиеся болванчики около них активно закачались в отрицании.       Пентиус раздраженно достал пушку из кармана своего пиджака, направляя её на образовавшийся яичный лоток, однако когда он собирался нажать, в его хвост с болью что-то вцепилось.       — Что это за дрянь?! — взревел он, взбалмошенно размахивая им.       Та самая старая и полная утка, не съевшая ни одного куска хлеба, брошенного Хаском, сейчас заглотила крупную часть хвоста, и как только её от него оторвали, вцепилась в чужое лицо с диким кряком.       Включенная пушка упала и покатилась вниз на землю, стреляя в трап и оставляя в нем большую дыру.       — Твоя армия разгромлена, ты унижен от и до, чувак, — сухо константирует Хаск, ухмыляясь, — даже твои ебанные слуги не хотят биться за тебя. Советую валить, пока твоя развалина ещё цела....если ты, конечно, оторвешь от себя эту цыпу.       Аластор молча улыбался, не протестуя, хотя Хаск знал, что тот хотел расправиться с Пентиусом с особой жестокостью. Возможно, вмешательства утки стало достаточно.       Тем временем упомянутый Пентиус с разодранным лицом и поджатыми губами почти плаксиво отдал приказ возвращаться обратно на корабль, с трудом выкидывая утку за борт.       Как только все болванчики поднялись, дирижабль моментально закрылся, улетая из парка со скоростью света.       Трое стояли, провожая его взглядом: Хаск, Аластор и утка. Первый вздохнул — Кожаный сапог, очевидно, объявится ещё раз. И ещё раз. И ещё раз.       Проклятье. Может, смерть от тентаклей Аластора ему бы преподала урок?       — Я знаю, что ты хотел убить его, но с меня было уже достаточно, — проворчал Хаск.       Аластор повернулся к нему. Улыбка стала мягче и мельче.       — Я отнюдь не разочарован, любовь моя. Ты был очарователен в бою.       Хаск не мог краснеть, но он, черт возьми, сделал это.       Внизу крякает утка, махая крыльями.       Хаск скалится.       — Я так и знал, блять, что ты нихуя не умираешь, сучка.       Аластор задорно смеется, с помощью своей радиостойки колдуя кусок мяса, брошенный утке прямо в рот. Та с удовольствием начала жевать его, и как только управилась, Радио-демон присел на корточки, погладив её по холке.       — Ты, милая, была тоже шикарна. Дорогой, как ты считаешь, мы можем забрать её домой? —  он поворачивается к Хаску, хитро склабясь.       Тот давится хриплым смехом.       — К черту, но только если она будет жить в отеле.       Глаза напротив предвкушающе загорелись.