В ад только перед тобой (и только с тобой)

      Хаск уже около получаса утопал в кресле с красной бархатной обивкой, читая книгу со стаканом скотча на столике рядом, каждые минут десять делая по глотку, стараясь растягивать выпивку и быть трезвым — Аластор, ушедший недавно по своим оверлордским делам с такой широкой улыбкой, что тому, кто перешел Радио-демону дорогу, явно будет худо, обещал освободиться как можно быстрее ради их вылазки в город.       О, кого он пытался обманывать, нужно называть вещи своими именами — свидание. Они хотели сходить сегодня на чертово свидание.       Казалось, у него не было подобного еще с самой молодости с прошлой жизни, когда в заднице играл неугасающий юношеский максимализм, а на глаза были натянуты розовые очки, посыпанные блестками; первые сбегания из дома, держания за руки, поцелуи, секс. Когда вместо своего будущего голова была забита тем, где раздобыть денег на гребаные цветы, чтобы все равно втихую срывать их с соседских клумб и с гордостью прилизывать свои волосы, с детским пушком вместо бороды идя к тому, с кем как ты думал, проведешь весь свой остаток жизни.        В конечном итоге, армия окрасила розовой мир багряными цветами, закаляя характер, однако война, породившая смерть и разруху, ходящие за Хаском по пятам, стерла из его старого сердца все теплые и романтические чувства.       А потом появился Аластор, сплошь и поперек состоящий из самых кровавых оттенков, пробуждающий в нем то, что не должен был. И где теперь, Хаск, черт возьми, сейчас находился? Правильно, в его особняке, ожидая, когда же они пойдут на настоящее свидание, словно сопливые пубертатные подростки.       Самое ужасное в этом факте было то, что Хаск не мог читать нормально, в непонятном ему волнительном предвкушении то и дело смотря на часы.       Когда пол под ногами задрожал, а вместе с ним и кресло, на котором он сидел, то Хаск отмел опьянение, ударившее ему в голову, в напряжении приготовившись к худшему.       Кресло исчезло, и Хаск с глухим стуком падает на что-то более твердое и холодное, ничего не видя. Сверху на его голову прилетает потрепанный шерстяной бушлат из шкафа, и та самая книга, которая выпала из его рук во время перемещения. Осталось надеется, что стакан скотча просто остался на месте, а не застрял с задержкой в пространственно-временной пробке.       — Какого черта? — шипит он, потирая свой ушибленный об подлокотник бок.       Внезапно становится светло, заставляя Хаска сощуриться, прикладывая к глазам ладонь и пытаясь разглядеть то, что находится впереди.       Сцена. Он смотрел на сцену, уложенную темным деревом дуба, с разорванным алым занавесом и одним единственным реквизитом — искусственным яблочным деревом, являющимся обычной картонкой, расположенной посередине. Хаск убирает ладонь с глаз, и непонимание сменяется осознанностью.       Из-за кулис бодрой походкой выходит никто иной, как сам Радио-демон, в своем пальто-полушубке с меховым пышным воротником, громко напевая старую английскую песню, разрывающую тишину; в руках у него было два бокала с бутылкой шампанского и, по всей видимости, пиздец какое хорошее настроение. Как только Аластор видит Хаска, то его улыбка становится более искренней и оживленной, и он машет левой рукой, опасно крутя бокалом.       — Дорогой, а вот и ты! — Аластор исчезает, чтобы в эту же секунду появится около Хаска, клюя его в губы и сразу же отстраняясь, будто бы любуясь произведенным впечатлением.       Хаск, до этого готовивший вопрос, состоящий из одних ругательств, тушуется, застигнутый врасплох этим невинным жестом. Он смотрит на Аластора в ответ; на то, как тот лыбится, словно ребенок ожидая похвалы, и понимает, что не может злиться на него. Наверное, он не мог злиться на него настолько, что на лице случайным образом появляется легкая улыбка, которую Радио-демон, очевидно, замечает, удовлетворенно отходя назад.       — Куда ты меня притащил, Ал? — ворчит Хаск, натягивая на себя бушлат, только сейчас замечая, что на нем лежала ещё и черная ушанка. Размышляя мгновение, Хаск шумно выдыхает пар, надевая её на свою голову, отдергивая уши через специальные вырезы.       Он давно смирился, что рядом с Аластором будет всегда выглядеть как типичное жигало, во что бы он не одевался, и что более ужасно, Радио-демону это нравилось. Или ему нравилось повышать чужую самооценку — без понятия; ведь однажды, когда он буквально выдернул Хаска из постели ради люксового шоу, и тот выглядел не лучше забродившего винограда, забытого на подоконнике, сам Радио-демон блистал с иголочки, отмахиваясь от лишнего внимания, постоянно наклоняясь к пушистому уху, шепча разные ванильные глупости и собственнически приобнимая за талию. Это…мх-х, Хаск любил всей своей душой этого напыщенного щегла, и какие цели бы он не преследовал, пусть он их не заканчивал, святое дерьмо.       Именно поэтому ежегодно во время похолоданий расчехлялся его набор под названием: «немножко за шестьдесят и мне похуй что обо мне скажут», состоящий из разного вида тулупов, тяжелых армейских сапог и чего-то высокоградусного. Например, водки.       Вместо ответа на свой вопрос он видит, что Аластор любопытно пролистывает содержание книги, перемещенной из особняка вместе с остальными вещами.       — «Война и Мир», — протягивает Радио-демон со снисходительной улыбкой. Хаск же делает вид, что не замечает красноречивого взгляда своего визави, скупо пожимая плечами.       — Мне было скучно, и я давно не перечитывал эту хрень.       На лице Аластора так и было написано: «я не знаю этого языка, но угадал книгу только потому, что ты дошел до последнего тома около недели назад, а в нашей библиотеке стоят все четыре», однако тот решил благополучно промолчать, за что ему, черт возьми, спасибо.       Только сейчас Хаск решает оглянуться, рассматривая хоть что-то помимо сцены. Решение было довольно правильным — театр, в котором они находились, был могильно заброшенным, однако всё в его виде кричало, что раньше здесь бурлила жизнь, наполненная представлениями, репетициями и оглушающими аплодисментами. Хаск оборачивается назад, встречаясь с пустыми рядами кресел, в некоторых местах уже давно покрытыми паутиной и заплесневевшими. Стены были расписаны живописными иллюстрациями, со временем испорченными уродливыми граффити. Казалось, можно было увидеть зрителей, встающих вместе с овациями, актеров, выполняющих поклоны и занавес, закрывающийся на сей раз навсегда.       Это так сильно напоминало ему молодость прошлой жизни, что Хаск замирает, не в силах прекратить вертеть головой в разные стороны, задержав дыхание.       — Одним из самых популярных номеров здесь был «Эдем», — рассказывает Аластор, следя за чужими расширенными глазами с привычной желтозубой улыбкой, непримечательно скрещивая свои руки за спиной.       Но Хаск клянется, что если бы Аластор был павлином, то его хвост бы уже гордо распушился.       Радио-демон идет к сцене, запрыгивая на неё одним ловким гарцующим движением с характерным стуком туфлей, маняще протягивая Хаску руку. Тот фыркает, закатывая глаза с кроткой улыбкой, но принимает помощь, хватаясь за тонкую, но твёрдую ладонь в перчатке.       К ним с помощью магии подплывают бокалы уже с налитым пузырящимся шампанским, и они чокаются, неотрывно-любовно смотря один на другого; одновременно со щелчком в воздухе появляется радио и прерывающиеся звуки станций, пока внимание не останавливается на музыке тридцатых годов. Шампанское отставляется.       Когда оркестровое вступление заканчивается, слышится голос исполнителя, и Аластор, как несколько минут назад, вновь протягивает ему руку в приглашении.       — How can I tell you what is in my heart? — голос, наполненный статикой, подпевает песне из радио, мягко растягивая слова, — How can I measure each and every part? How can I tell you how much I love you?       Хаск крупно вздрагивает, переводя растерянный взгляд с блестящих красных глаз на чужую вытянутую ладонь, и так несколько раз до того, как Аластор теряет терпение, расслабленно прижимаясь к нему и самостоятельно беря за руку, вторую опуская на талию — от касания проходится импульс, бегущий по всему телу, словно слабый удар электричеством, и что-то сладко-томное растекается внутри хасковой грудной клетки, заставляя сердце биться громче, тянуться к человеку перед собой капризно-изнывающе, полностью игнорируя тот факт, что между ними вовсе не было никаких преград.       Они медленно вальсируют, и проходит пару песен, прежде чем Хаск не задевает то самое яблоневое дерево, около которого они кружили, своим хвостом, и оно падает, глухо оседая на пол.       Их танец останавливается; они оба наблюдают за этим, чтобы синхронно рассмеяться, всё еще крепко держась друг за друга, содрогаясь от взаимного хихиканья.       Акт закончен, греховство совершенно.       И Хаск, блять, ни о чем не жалел. Лучшее его свидание в жизни, черт возьми.