Не по-геройски

— Я ведь так и не извинился за то, что так внезапно пропал… - Антон со вздохом убрал руки из-за своей спины вперёд, сжимая их в кулаки с торчащими за туго натянутой кожей костяшками и опираясь ими о стенки душевой кабины, запрокидывая голову вверх - на встречу тёплым каплям искусственного дождя. — Прости меня, Дмитрий. Водостойкая помада начинала давать трещины в красной маске, и под неторопливым шквалом тёплых капель воды стекать вниз к щекам уже не величественно загадочного героя-оппозиционера Дипломатора, а усталого, напряжённого и в какой-то степени даже жалкого Антона, с полу-прикрытыми глазами, заёбанным всей этой суматохой и регулярным невысыпанием телом, и Димой. Димой, ни чуть не менее напряжённым, но таким тёплым, даже родным(хоть чем-то родным, кроме сизых автозаков и присосавшихся к затылку, кажется, неизлечимых с таким режимом гематом). А ещё вернее сказать близким. Настолько, что Антону слишком хочется прижаться к нему всем телом и не отдаляться ближайшие пару секунд, лучше - минут, чудеснее - часов, ахереннее - потерять сознание от недостатка кислорода в его объятиях. Лишь пока алкоголь в крови может заменить слабость и меланхолия, магистр плюёт с кремлёвской стены на то, что он и без этого давно успел наглотаться «Шлюх» и «Пидоров» в свой адрес, на непривычность и вообще свою мужицкую гордость, успевшую за пару десятков минут превратиться в молчаливое желание успокоиться и успокоить Диму. Плевать, ведь стоит только выйти за порог квартиры и непрерывная паранойя возьмёт своё. За каждым углом, кажется, кто-то стоит и пристально наблюдает. Каждый, не зависимо от пола, достатка и личных связей, человек за спиной только и ждёт, чтобы он оступился, споткнулся, подал малейший признак слабости и кривизну походки, за который можно будет зацепиться. Кажется, стоит обернуться и не успеть увернуться, как в нос снова зальют марганцовку и будут сверлить, ковырять, копаться в душе, пока не вычленят всё, что только нельзя, а хочется, и снова выбросят зализывать новые гематомы и разбитые конечности, как помятую дворовую собаку, чтобы на следующий с ухмылкой тащить в допросную за отдавленный жестоким ботинком хвост или просто поддать дубинкой по позвоночнику или челюсти, чтобы говорил и звуков издавал поменьше. А ему хоть бы хны, даже сейчас рот сам не закрывается и на звуках чёрт его сдержит. А стонет Антон всё равно мягко, будто останавливая звуки на блокпосте в горле и давая выйти изо рта лишь их четверти. Опускает челюсть и не шевелит ею, замирая с открытым ртом под беспорядочную симфонию быстрых душевых капель, и лишь секунду спустя, как из чрева граммофона, выталкивает из себя тягучее «Ааа…», дающее признак дискретности только когда через пол минуты обрывается глухим хриплым «…ах», и в следующее мгновение пластинку ставят на повтор. Он даже сам подаётся назад, прижимается к паху Побрацкого и слегка елозит на месте бёдрами, через время отъезжая обратно, и тщетно пытаясь раздвинуть стены руками, ненамеренно вжимаясь запястьями в стекло и кафель, пока от нижнего века до подбородка алеют блестящие полосы разжиженной «маски», изредка капающей красной помадой на кафель с подбородка и уходящая в небытие, смешиваясь с горячей жидкостью уже где-то в глубине водостока. — Ааах… а-а-аааааххх… Тёплые ладони Дмитрия передвигались по бёдрам и, выстраивая темп, то притягивали к себе, ненавязчиво соскальзывая ниже и легко сжимая распаренную кожу кончиками пальцев, то наоборот расслаблялись и подталкивали вперёд, навстречу искусственному дождю, но ни на секунду не отпускали. Ещё один глубокий толчок и вздохи в унисон проносятся по душевой кабине. Димины руки проскальзывают под Антоновыми подмышками и сам он еле слышно от шума воды шепчет в позвоночник Антона, прислоняясь губами к его мокрой спине и оставляя невесомый след своих губ на ней — Прощаю…