Похмельем Дима и ощущается. Понимаешь, что если снова возьмёшься за рюмку, он придёт и приторной сухостью во рту и колющим зноем под рёбрами сопроводит вплоть до утра завтрашнего дня.

— Я ведь так и не извинился за то, что так внезапно пропал… - Антон со вздохом убрал руки из-за своей спины вперёд, сжимая их в кулаки с торчащими за туго натянутой кожей костяшками и опираясь ими о стенки душевой кабины, запрокидывая голову вверх - на встречу тёплым каплям искусственного дождя. — Прости меня, Дмитрий.

— У тебя тушь потекла. — Уйди отсюда. Я же говорил не вламываться в ванную.. — Ни за что на свете, и ты дверь не запер, дебилоид. Антон проглотил эти слова и тупо опустил голову, уперевшись лбом в край уже не такой белой ванны. Тупее и стыднее ситуации не представишь, но сейчас кроме жалкого вида и душевой лейки в руке у него ничего не осталось, плешивая собака с мятными глазами не в счёт.

Дима часто сравнивает Антона с голубем: он, как Побратскому кажется, всегда рядом и обо всём обязательно, сука, узнаёт. Такой же мягкий, если погладить, но и это порой с трудом удаётся сделать; то не в настроении на лишнюю тактильного, то момент не тот и стыдно даже руку поднять будет, чтобы прикоснуться - слишком тупо и приторно, зазнается ещё, больно надо.