Дьявол

      Ведьма сидела на сырой земле и со стороны можно было заметить только лишь, как содрогается ее спина в беззвучных рыданиях. Посеревшее, безжизненное лицо было скрыто за плотной вуалью из темных кудрей, не позволяя кому-то увидеть, как сейчас она уязвима. Впервые в жизни мисс Блэк умоляла о прощении. Горькие слезы вины орошали свежую землю  у надгробия, но покойнице ее рыдания не приносили ни облегчения, ни покоя. Она была мертва и это уже было не изменить. — Я должна была! Должна была тебя уберечь, — сумбурно шептала в пустоту женщина, путаясь в словах и слезах. — Прости меня, прошу прости меня, Цисси. Я должна была…       Протяжный стон, похожий на вой раненого зверя, вырвался из бледных губ. Она не спасла ее. Позволила свое сестре, своей родной крови и плоти умереть, оставив полусиротой юного сына. И виновницей всего этого была Эстер. Она снова не сумела уберечь свою семью, позволила самому страшному опять случиться. Смерти.        Она на коленях вымаливала прощения у мертвой Нарциссы, хотя ее прощение не принесло бы ей и капли спокойствия, ведь саму себя она никогда не прекратит обвинять. Регулус, отец, а теперь еще и Цисси. Еще одно имя, которое будет гореть виной в ее сердце. — Не уберегла, не справилась. Как я только допустила это все?        Нарциссу убил Тонкс. Ее грязнокровный родственник нашел в себе силы поднять волшебную палочку на кровную сестру своей жены и направить в нее режущее заклятие. Убил сестру Медди, с которой они в детстве плели друг другу венки, которая в тайне от матери таскала им с кухни сладости по вечерам, потому что их мучили кошмары, которая своими руками варила им чай и утирала слезы. Он убил их Нарциссу, которая была их самой близкой сестрой. С которой они поклялись: «Всегда и навечно».        Всегда и навечно больше не существовало. Белла окончательно сошла с ума. Люциус ненавидел их, оплакивая семью, которую они убили. А Эстер чувствовала себя словно на пепелище после бойни. Опустошенно, измотанно и безнадежно. Надежды больше не существовало.  — Эстер? — дрожащий голос за ее спиной заставил младшую Блэк подняться на руках, отстраняясь от холодной поверхности могильного камня.  — Медди… — на вздохе вырвалось короткое имя ее когда-то самой родной сестры. — Что ты здесь делаешь? — сталь в ее тоне резала по живому все тело, — что ты делаешь на могиле моей сестры, убитой твоим Орденом Феникся?       Эстер поднялась с колен и отряхнула от земли черную мантию, поворачиваясь к миссис Тонкс. Странно было видеть на ее лице морщины, а в темных волосах седые отблески в то время, как младшая Блэк едва дотягивала внешне до тридцати. Андромеда, Беллатриса и Эстер были почти идентичными, отличаясь лишь цветом глаз и оттенком волос — у Медди они были более теплые, у Беллы — иссиня черные, а Эстер словно застыла между двумя этими оттенками, смешивая их в своих прядях.         Сейчас когда-то Блэк будто постарела на миллион лет за одно лишь мгновение. С осунувшимся лицом, потускневшими глазами, истощенна и несчастная женщина. Она походила на призрака, который молил о скорой смерти, но его не слышали.  — Мне жаль, — вырвалось у Андромеды, а из ресниц сорвалась крупная слеза. — Прости меня, Эсти. Прости нас.  — Твоего мужа, видимо, тоже простить? Мне всех простить? — горько усмехнулась сестра. — Конечно, я вас прощаю, что спустя двадцать лет ты все так же нас ненавидела из-за того, что мы не приняли в семью твоего грязного ублюдка? Простить за то, что ты ненавидела своих родных сестер за выбор? За то что убили Нарциссу только лишь из-за того, что она защищала свою семью? Мне за все простить твоих «друзей»? Как ты могла забыть тех, с кем выросла? С кем делила кров и дом?        Но Тонкс не было что сказать на каждое из выдвинутых обвинений. Она впервые рыдала, не пытаясь скрыть свою уязвимость, скрыть свою боль и раскаяние. Она выла и плакала, не расчитывая на то, что когда-то сможет стать свободной от этого груза вины. Эстер была ее судьей и чаша с ее ошибками была гораздо тяжелее аргументов на чаше оправдания. Выговор этого страшного суда ей и так был известен. Виновна.        Младшая Блэк смотрела на сестру с выражением, в котором смешались горечь и презрение. В ее глазах не было ни капли сочувствия. Для нее она стала навсегда лишь очередным призраком прошлого, который станет еще одним героем ее ночных кошмаров.  — Ты не понимаешь, Эсти, — дрожащим голосом начала Андромеда, — Мы были связаны кровью, как ты могла подумать, что я хотела ее смерти? — Ты? — переспросила Эстер с усмешкой. — Ты, которая вместо семьи выбрала этого жалкого грязнокровку? Которая забыла то, о чем клялась? Мы нуждались в тебе, Белла нуждалась. Ты хоть знаешь, как Цисси плакала, когда ты сбежала? А Белла начала сходить с ума после твоего предательства. Ты все еще веришь, что тебя можно понять?       Слова Эстер били плетью, оставляя на сердце кровоточащие раны. Она знала, что ее вины ничем не оправдать. — Я не могла бросить Теда и Нимфадору. Я не могла предать семью. — Мы тоже твоя семья! — голос Блэк сорвался, готовый вот вот так же завыть от неугасающей боли. — Ты говоришь о предательстве? Да ты уже предала нас всех, Андромеда. Ты предала нас, когда сказала «да» своему ублюдку мужу. Ты предала Цисси, когда позволила ее убить.       Тонкс опустила голову. Слова Эстер резали ножами, и правда заключенная в них, была невыносимой. — Я была молода, — едва слышно прошептала она. — Я влюбилась и выбрала свое счастье, вместо того холода, что меня ждал в этом обществе снобов. Я потеряла всех, кого любила. Ты, Белла, мама, отец… Цисси. — И слезы снова потекли по ее щекам. — Я не знала, как жить с этим. — Ты не знала, как жить? — проговорила Эстер, чуть наклонившись к Медди. — А я потеряла свою сестру и отца. Мой племянник остался сиротой, мы осталась одни в этом мире, полном боли и ненависти. И кто виноват в этом? Твоя «светлая» сторона добра. Орден Феникса, уничтожили все, что мне было дорого. Все, что я любила.       Сестра стояла на месте, не в силах сказать ни слова. В душе ее разверзлась бездна. Она чувствовала, как мир рушится, и осознавала, что каждый камень этого разрушенного мира — это ее ошибки и ее неправильные решения. — Прости меня, Эсти, — повторила она в последний раз, зная, что эти слова ничего не изменят. — Прости за все, что я сделала. Прости за то, что не смогла защитить тех, кого любила. Знаю, что никогда не простишь, но я должна сказать эти слова.        Эстер молча смотрела на сестру, ее взгляд был тяжелым, пронизывающим до глубины души. В этой тишине были все невысказанные обвинения, вся боль и горе, которые не могли найти утешения. — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя, Андромеда, — наконец произнесла она тихо. — Но я знаю одно — твои извинения ничего не изменят. Ничего. Они не облегчат ни твою, ни мою ношу. Они не вернут нам Цисси.       Эти слова эхом прозвучали в сердце Тонкс. Она осознала, что покой и прощение, которых она так отчаянно искала, были недостижимы. Она потеряла все — свою семью, свою честь, свою душу. И оставалась только тьма и пустота, в которые она медленно погружалась, не видя выхода. — Твой муж отобрал жизнь у члена благородного рода Блэк, а ты знаешь, что это означает.       Она знала, что больше никогда не найдет прощения — ни у Эстер, ни у матери, ни у себя. Она знала, что это была их последняя встреча. Она знала, что теперь долгом чести было убить Тэда Тонкса.

***

      Зал был полутемным, освещенный лишь чадящими факелами по углам. Тени рвали пространство на клочья, и каждый из присутствующих егерей чувствовал себя так, будто сама тьма следила за его дыханием. Дверь с лязгом распахнулась, и в комнату вошла Эстер Блэк. Черная мантия тяжело скользнула по каменному полу, а взгляд — холодный и лихорадочный одновременно — пронзил собравшихся. — Ну? — ее голос был низок и хрипел от недавних рыданий, но в нем чувствовалась угроза. — Нашли этих ублюдков?       Мужчины и женщины в масках переглянулись, но один из егерей, высокий, с глубоким голосом, решился заговорить: — Мальчишка Поттер все еще в Хогвартсе, госпожа. Дамблдор скрывает все, что творится за его стенами. Мы не можем пробиться внутрь — слишком много защитных чар… — Поттер? — хрипло перебила Эстер, ее глаза вспыхнули гневом. — Мне плевать на мальчишку! — Она шагнула вперед, взмахнула палочкой, и егеря с треском прижало к сырой каменной стене. — Я спросила об Ордене! Где они? Где те, кто убил мою сестру?!       Мужчина задыхался, хватая воздух, но Эстер не ослабляла заклятия. Ее руки дрожали, но не от слабости — от бешенства, от боли, от той ненависти, что пожирала ее изнутри. — Мне не нужен ваш мальчишка-избранный! — каждое слово было ударом. — Мне нужны их гнезда! Их лица! Их кровь на моих руках! — Она выкрикнула заклинание, и тело егеря выгнулось дугой, срывая из его груди рваный крик.       Остальные замерли, не смея вмешаться. В этом безумии, в этих сломанных рыданиях и истерзанных криках гнева они вдруг увидели — Беллу. Ту самую Беллатрису, чье безумие вызывало и ужас, и восторг у слуг Темного Лорда. Теперь же — младшая сестра, Эстер, та, что долгие годы оставалась «вменяемой» из Блэков, проявляла в себе ту же жгучую, безжалостную ярость. — Они думают, что мы забудем? — ее голос дрожал, но палочка дрожала вместе с ним, выбивая искры. — Думают, что мы простим? Нет! — Еще одно заклинание сорвалось с губ, и кровь тонкой струйкой потекла из-под маски несчастного егеря.       Тишина. Только его сипение и тихий смех — низкий, истерический, рвущийся из груди Эстер. — Я найду их, — наконец прошипела она, обводя взглядом остальных. — Я сожгу их гнезда, развею их прах по ветру. И каждый, кто стоял рядом с Нарциссой в ее последние минуты, умрет в муках.       Егерь, задыхаясь и прижимая ладонь к груди, все же выдавил: — Мы... мы полагаем, что Нора — одно из их убежищ. Они часто там собираются... семья Уизли всегда держалась ближе всех к Поттеру. Второе место... — он поднял глаза на Эстер, боясь ее гнева, — это дом Сириуса Блэка. Скоро Рождество, и эти сентиментальные ублюдки наверняка соберутся все вместе.       Эстер резко опустила руку, и егерь обессиленно осел на колени, хватая ртом воздух. Ее грудь тяжело вздымалась, будто она сама только что сражалась. Антонин Долохов, стоявший рядом, чуть подался вперед, облокачиваясь о спинку стула и глухо произнес: — Продолжай, — в его голосе не было ни жалости, ни осуждения, только ледяное спокойствие, которым он всегда сдерживал чужое безумие, но не гасил его.       Егерь торопливо закивал, сбиваясь на словах, продолжая перечислять их догадки, пока в зал не вошел Люциус Малфой.       Он был бледнее воска, чернее ночи. На нем лежала печать траура, лицо его будто выточили из камня. Он шел, не глядя ни на кого, и в этом походе было что-то зловещее.       Его губы дрогнули, и голос, будто сорванный, прозвучал чужим: — Мы разделимся на две группы.       Эхо его слов прокатилось по стенам, и даже факелы будто потускнели. — Эстер, — он поднял на нее глаза, в которых полыхала ненависть, — ты поведешь тех, кто пойдет в дом Блэка. Ты знаешь его лучше всех, ты единственная, кто сможет пройти. Остальные — наведаются к Уизли. У вас есть неделя, чтобы понять, как разрушить защитные чары. Неделя — и не больше.       Он сел в высокое кресло у стены, словно вся сила покинула его тело, но голос его уже не дрожал: он звучал, как приговор.       И вдруг — тихий смешок. Легкий, почти ласковый, но от которого кровь стыла в жилах. Из тени, у самого угла, поднялась фигура, которую до этого никто не осмеливался тронуть словом. Беллатриса.       Ее глаза горели черным огнем, а губы искривила улыбка. Она вышла вперед, пальцами скользнув по рукояти своей палочки. — Есть еще один дом, — протянула она певуче, почти нежно. — Дом Тонкса.       В зале повисла вязкая, ледяная тишина. — Я сама его найду, — ее голос задрожал от восторга, от безумной жажды крови. — Я сожгу его до тла... а если судьба будет благосклонна, то и вместе с его милыми жильцами. Беллатриса расхохоталась, звонко, истерично, и эхо ее смеха прокатилось по сводам, словно колокольный звон в аду.       Эстер смотрела на Беллу, и сердце ее сжалось: они были похожи до зеркального отражения. Две Блэк — одна сгорела в огне безумия, другая только начинала разгораться.       Эстер сидела молча, словно в этом мрачном зале не осталось никого, кроме нее самой и эха ее мыслей. Тяжесть давила на грудь так, что казалось, будто сердце уже не бьется — оно превратилось в кусок камня, в котором звучали лишь удары прошлого. Она думала о том, как все началось и к чему привело.       Виновницей всегда была Андромеда. Именно тогда, в тот день, когда сестра выбрала предательство, сбежала с этим жалким грязнокровкой, в их семье что-то треснуло и больше никогда не сложилось обратно. Белла, некогда горячая, сильная и гордая, словно сломалась. Ненависть к грязнокровкам поселилась в ее сердце так глубоко, что стала ее сущностью. С того мгновения Беллатриса пошла по пути, с которого не было возврата, бросилась в объятия Темного Лорда и утонула в своем безумии.       А потом Белла потянула за собой и остальных. Потянула Эстер, потянула Нарциссу, и они пошли за ней — то ли от страха, то ли от верности крови, то ли просто потому, что иного пути больше не оставалось. Цисси никогда не была воительницей, она защищала лишь свою семью, но и её пожрала эта война. И теперь, спустя столько лет, именно муж Андромеды — тот самый, ради которого она бросила родных, — поднял руку и лишил их Нарциссы. Милой, хрупкой Нарциссы, в глазах которой всегда было больше тепла, чем во всем их доме вместе взятом.       Эстер чувствовала, как разум трещит под тяжестью этих воспоминаний. Она сходила с ума от горя, сходила с ума, когда видела, как Люциус погружается в свою тьму, лишившись жены, сходила с ума, когда смотрела на Драко — осиротевшего мальчишку, потерянного и опустошенного, у которого отняли самое святое. Всё, что когда-то светилось в ее жизни, было погашено, выжжено войной и предательством.       И в эту мглу прорывался один пугающий образ — Беллатриса. Сестра, чье безумие было заразительным, чьи глаза горели, как угли в ночи. Эстер знала: стоит ей сделать еще один шаг, еще один вздох в сторону той ненависти, и она станет такой же. Тенью, ведьмой-безумицей, которая рвет на куски все, что встречается на пути, лишь бы заглушить собственную боль.       Но нет. Она не могла. Не имела права. Ее сердце, пусть и разбитое, все еще билось ради тех, кто остался. Ради Люциуса, которого нужно удержать от гибели в скорби. Ради Драко, потерявшего мать и нуждающегося в той опоре, какой всегда была Нарцисса. Ради той крошечной искры в доме Блэков, что еще тлела под слоем пепла и крови.       Эстер закрыла глаза и медленно втянула воздух, ощущая, как он режет легкие, как занозой впивается в горло. Она не может позволить себе пасть в ту же пропасть, что Белла. Безумие — не спасение, оно пожирает все. Ей нужно остаться живой. Остаться собой. Она должна быть той, кто удержит на краю остатки семьи.       И пусть от её души остались лишь осколки, пусть они ранят ее изнутри, пусть боль будет вечной спутницей — она обязана вынести ее на себе. Ради тех, кто еще дышит. Ради крови, что все еще течет в их венах. Ради памяти о Нарциссе.       Сквозь гул своих мыслей, сквозь темную, вязкую тяжесть боли, Эстер услышала голос Антонина. Он выгонял всех — егерей, слуг, прихвостней. — Приступайте к работе, — звучало как приказ, лишенный жалости и сомнений. И вот зал опустел, оставив только самых приближенных: Долохова, Люциуса, Беллу и саму Эстер.       Люциус медленно поднялся, лицо его все еще было белым, почти прозрачным от траура, но в движениях сквозила власть. Он кивнул, и домовой, трепеща, явился с подносом, на котором мерцали бутылки с огневиски. Люциус разлил напиток по металлическим кубкам, и тишина вновь окутала их, тяжелая, густая, почти материальная. Они подняли кубки, молча отпивая жгучую жидкость. Никто не осмеливался нарушить это странное, почти священное спокойствие.       И вдруг… Эстер почувствовала это. Легкое, невидимое присутствие, тепло, окутывающее пространство, нежное, почти материнское. Она замерла. Словно Нарцисса была здесь. Не глазами, не голосом, но духом, который тихо держал их вместе, смягчал край безумия, давая крошечную передышку в этом мире боли.       И тогда Белла заговорила. Голос ее звучал тихо, почти неожиданно мягко, но каждое слово прорезало тишину, как холодный нож: — Малфой… — она сделала паузу, и на мгновение взгляд ее коснулся Люциуса, пронзая его насквозь, — я обещаю тебе… мой племянник не будет замешан в эту войну.       Эстер почувствовала, как во взгляде Беллы сквозит редкая искра человечности, понимания и даже, странным образом, заботы. — Драко потерял мать, — продолжила Белла, — мы все перед ним в долгу. Мальчишке пришлось слишком рано повзрослеть.       Люциус кивнул ее словам и все приняли эту истину. Нарцисса бы хотела этого. Хотела бы спокойствия для Драко.

      Слова повисли в воздухе, тяжелые, но не от угрозы. Они были прощением, обетами и грузом ответственности одновременно. Эстер подняла глаза и увидела, как весь зал будто дышит медленнее, прислушиваясь к этим тихим обещаниям, к тому, что еще может быть спасено, к той крошечной искре света, которая еще тлела в этом опустошенном мире.

***

      Эстер стояла в тени улицы, где скученно жались друг к другу одинаковые маггловские дома, — такие серые, безжизненные, будто их выстроили по чертежу без малейшей души. Она подняла руку, властно кивнув, и пожиратели, мгновенно уловив ее знак, остались на своих местах, затаив дыхание, словно черные статуи. Их маски отражали тусклый свет фонарей, а тьма сгущалась вокруг, делая их ещё более нереальными.       Она шагнула вперед. Легкий взмах палочки — и воздух перед ними дрогнул, словно ткань реальности дала трещину. Из пустоты, из ничто, как будто вырастая из самой тьмы, проступил вход в дом — тот самый, где жил Сириус, , ранее ее родной кузен, пристанище ее души, а теперь предатель, отвернувшийся от рода Блэков. Эстер задержала дыхание. Для нее это место теперь было символом гнили — дома, где кровь ее семьи предали, выбросили на ветер, посмели осквернить гордое имя.       Она переступила порог первой, не оборачиваясь. Снаружи пожиратели остались ждать, и на миг в гулкой тишине дома показалось, что она одна во вселенной. Здесь было темно — гнетущая, вязкая тьма, будто стены сами впитывали свет и жизнь. Запах старой магии и пыли щекотал ноздри, воздух был спертым, и даже половицы под её шагами скрипели, словно жаловались на вторжение. — Люмос, — тихо прошептала она, но тут же, с холодной усмешкой, отменила заклинание. Ей нужен был не свет, а правда. Взмах — и по дому разлилась волна заклятия, обнажая всё скрытое. В воздухе дрожали остатки чужой магии, но живых здесь не было.       И тогда, из темноты, словно сам привидением из прошлого, появился Кричер. Его старые глаза, полные враждебности и скорби, впились в нее, но голос его звучал глухо и привычно рабски: — Хозяин отсутствует, госпожа Блек. Но Кричер всегда к вашим услугам.       Эльф глубоко поклонился, касаясь острыми ушами деревянного пола.       Эстер не ответила, а лишь отмахнулась от преданного домовика. Она смотрела на это жалкое существо и думала, что хотя бы домовые эльфы здесь не казались зараженными проклятой атмосферой предательства. Этот дом был пропитан ненавистью к ее роду, но теперь — пуст, мертв, как и все, что когда-то связывало ее с Сириусом.       Она развернулась резко, шелест плаща прорезал тишину. Выйдя наружу, она снова оказалась среди своих. Пожиратели выпрямились, словно ждали ее приговора. — Здесь пусто, — холодно произнесла Эстер, и ее голос эхом ударил по ночной улице. — К Уизли.       Не давая им времени на вопросы, она первой разрезала пространство и исчезла в клубах темного воздуха, направляясь туда, где горела новая цель.       Пламя разливалось вокруг Норы, вздымаясь к небу живыми языками, и казалось, что сам воздух дрожал от напряжения заклятий, разящих в ночи. Удары магии звучали, как раскаты далекого грома, а красные и зеленые вспышки разрывали мрак, словно шрамы на черном полотне. Эстер стояла неподвижно, вглядываясь в охваченный огнем периметр, и сердце ее било тяжело, с той безжалостной уверенностью, когда понимаешь — здесь вершиться судьба, и отступления быть не может.       Она сделала несколько шагов вперед, и тут же навстречу ей выступила женщина с дерзкой походкой, с волосами, переливающимися то в черный, то в рыжий, то в розовый оттенок, — Нимфадора Тонкс. В ее глазах горела ярость, но за ней пряталась и боль — та же боль, которую Эстер знала слишком хорошо. — Ну, здравствуй, тетя, — с холодной усмешкой произнесла Тонкс, вскинув палочку.       Эстер задержала дыхание лишь на миг, позволяя себе рассмотреть черты девушки. Сходство с Андромедой было болезненно явным: та же линия подбородка, те же глаза, только в них уже не осталось той печальной нежности, что когда-то отличала ее мать. В этих глазах жила война. — Нимфадора, — тихо, почти шепотом сказала Эстер, но ее голос звенел сталью. — Поверь, если бы здесь оказалась Беллатриса, твоя жизнь оборвалась бы в тот же миг. — А если здесь оказалась ты, — резко ответила Дора, — значит, все будет по-другому? Я не дам тебе пройти дальше.       Они взмахнули палочками почти одновременно, и воздух прорезала дуга зеленого и пурпурного света. Эстер ощутила, как заклятье Тонкс ударилось о ее щит, отозвалось дрожью в пальцах, но не прорвало его. Она сделала шаг вперёд, и слова сами сорвались с ее уст, как проклятие: — Это была бы равная цена, дитя. Грязнокровка Тонкст отобрал у нас сестру. Он унес ее из нашего дома, из нашей крови. И теперь мы вправе забрать его самое дорогое — тебя.       Глаза Тонкс метнули искру боли, но в них зажегся еще более яркий огонь ярости. — Не смей! — ее крик утонул в реве пламени. — Ты не имеешь права произносить его имя!       Заклятия вновь столкнулись в воздухе, искры осыпались на выжженную траву, но Эстер удерживала равновесие. Она чувствовала — внутри все дрожало от безумного сочетания скорби и силы.       И тогда, оттолкнув от себя желание раздавить врага окончательным ударом, она выпрямилась и опустила палочку, ее голос прозвучал низко и властно: — Запомни, девочка. В твоих жилах течет моя кровь. Кровь Блэков. И как бы ты ни опозорила ее грязной примесью, я не подниму руку на свою семью. Пусть твой отец погибнет под огнем войны, пусть твоя мать предала все, что мы были обязаны хранить, — но ты, Нимфадора, жива лишь потому, что я помню: мы связаны.       Эти слова упали между ними, как камень, и на миг даже огонь показался тише. Тонкс смотрела на Эстер с ненавистью, с горечью, с тем отчаянием, когда хочется кричать, но горло перехвачено.       Эстер чуть склонила голову, будто признавая этот немой крик, и холодно добавила: — Благодари свою мать. Только ее имя удерживает мою руку.       И, отступив на шаг, она вновь вскинула палочку — но уже не для того, чтобы убить. Лишь для того, чтобы оттолкнуть девушку, сбить ее с пути, чтобы та не смогла помешать следующему шагу Эстер.       Эстер скользила сквозь хаос, словно тень. Палочка в ее руке металась из стороны в сторону, отражая проклятия, срывающиеся со всех сторон. Орденовцы пытались окружить ее, но она уходила от них, как от случайных мух, сражаясь не ради победы, а ради цели — ради крови. Несколько раз ей пришлось резко обернуться, отбить заклятие, и в этот миг она чувствовала, как будто весь воздух вокруг наполнен треском, искрами, удушливой яростью. Но мысли её были холодны и сосредоточены — она искала только одну фигуру. И она нашла ее.       Беллатриса.       Ее смех разрезал дым и рев пламени, как клинок. Лицо сестры было искажено торжеством, глаза сияли безумием. И напротив — трое: Артур Уизли, уставший, в измазанной мантии; Люпин, сжатый в стальную стойку, взгляд настороженный, почти звериный; и Тед Тонкс, измотанный, но все еще стоящий, как будто сама жажда мести держала его на ногах. Его лицо было осунувшимся, губы сжаты в тонкую линию, в глазах — ненависть.       Эстер подошла, и заклинание, сорвавшееся с ее палочки, выбило у Люпина щит — поток искр взорвался прямо перед его лицом. Он отшатнулся, прикрываясь рукой. Белла рассмеялась громче: — Эсти! Наконец-то, пришла разделить со мной забаву!       Эстер встала рядом с сестрой, плечом к плечу. Она чувствовала, как от Беллы исходит пьянящая аура — это было безумие и сила, тьма, которая жила в крови их рода.       Эстер перевела взгляд на Теда. Его дыхание было тяжелым, движения сбивчивыми, мантия в крови и копоти. В нем не осталось того уверенного мужчины, которого когда-то выбрала Андромеда. Перед ними стояла лишь оболочка, выжатая яростью и болью.       Эстер улыбнулась холодно, как клинок, и прошептала так, чтобы он услышал: — Тед Тонкс… твое время пришло.       Он ответил хрипло, но голос его дрожал: — Я не позволю вам тронуть мою семью, обезумевшие суки!       Белла вскинула голову и злобно оскалилась: — Ах, тронуть? Милый, мы сделаем больше. Мы вырвем из тебя все, что держит тебя на этой земле.       Они двинулись вместе — две черные тени, сестры Блэк, ведомые одним инстинктом. Их заклятия переплетались, резали воздух. Тед едва успевал ставить щиты, но каждое новое заклятие било сильнее, чем предыдущее, и его оборона рушилась на глазах. Люпин бросался вперед, прикрывая его, но Эстер оттолкнула его заклинанием хлыста, выбив искры из земли у его ног. Артур, задыхаясь, пытался помочь, но его движения были слишком медлительны для их ярости.       Эстер чувствовала прилив — вены словно горели жидким пламенем. Она видела, как Тед спотыкается, как его щиты ломаются. Каждая его рана — как дань, как возмездие. Белла, усмехнувшись дьявольски, крикнула: — Заплатишь, грязнокровный. Сегодня твое имя будет вырезано на пепле, а твоя кровь смоет обиду рода Блэк.       Их смех сплелся, словно хор безумия. Тед пошатнулся, его палочка задрожала в руке. Он еще дышал, еще стоял, но уже был обречен.       Эстер знала: он не переживет этой ночи. И впервые за долгое время ее душу наполнило чувство почти сладостного удовлетворения. Безумие Беллы оказалось заразительным. И в этом хаосе, под рев пламени и крики врагов, две сестры Блэк вместе несли смерть — так, как будто для этого их и создала судьба.       Они пришли почти одновременно — Малфой, хмурый и мрачный, со стиснутыми зубами, Яксли с хищным блеском в глазах, и Долохов, которого Эстер всегда ощущала рядом как ледяную тень. Их появление раскололо поле боя на части, словно чьи-то грубые пальцы рвали ткань. Артур Уизли и Люпин тут же оказались схвачены вниманием Яксли и Долохова: металл столкнулся с металлом, крики смешались с треском проклятий, воздух стал гуще, словно напоённый пеплом.       А Эстер шагнула к Белле. Та кружила вокруг Теда, изможденного, уже едва державшегося на ногах. Его лицо было серым, губы потрескались, глаза дергались в поиске спасения, но в его взгляде теплилось что-то упорное — жалкая, бесполезная решимость. — Мышка прибежала кошке в лапки, — прошипела Белла, в ее смехе звенела колкая радость. — Малфой, дорогой, не желаешь разделить удовольствие? — С превеликим, — сухо отозвался он, подняв палочку, в глазах блеснула холодная жажда возмездия.       Эстер чувствовала, как сердце ее колотится — не от страха, а от того древнего пыла, что всегда зажигал кровь рода Блэк, когда в руки попадала жертва. Ей хотелось видеть, как ломается Тед, как исчезает его гордая стойкость. Она шагнула ближе, взгляд ее метнулся к Белле, и между ними мелькнуло немое согласие: это будет не быстрая смерть.       Тед хрипло усмехнулся, кровь стекала по подбородку: — Я всего лишь избавил мир от пожирательской шлюхи! — Молчать! — закричала Белла, и ее заклинание ударило в колено Теда. Он рухнул, закричав, пальцы впились в землю.       Эстер ощутила прилив дикого удовлетворения — его боль наполняла ее, словно чаша вина. Она подняла палочку: — Круцио!       Его тело выгнулось, в глазах заплясали темные огни, он закричал так, что его голос прорезал шум битвы. Белла засмеялась высоким, безумным смехом. Малфой молча наблюдал, а затем послал новое проклятие, разрывающее мышцы на груди жертвы. Эстер присела к нему ближе, ее голос был мягким, почти ласковым: — Чувствуешь? Это все, что осталось от твоей любви, от твоей семьи. Ты умрешь, как собака. А твоя дочь… — она улыбнулась холодно. — Она будет носить твою смерть в сердце.       Тед хрипел, едва переводя дыхание, губы шептали что-то бессвязное — молитву? Имя жены? Эстер не пыталась услышать. Она хотела только, чтобы он дольше жил в муках.       Белла тем временем метала заклятья одно за другим, рвала его плоть, превращала кожу в пылающие раны. Малфой стоял рядом, сдержанный, но в каждом его движении чувствовалась жесткая, сухая злоба. — Довольно, — наконец сказала Эстер, чувствуя, что насыщена этим зрелищем.       Она встретилась глазами с Беллой и Малфоем. Три взгляда — одно решение. —Авада Кедавра! — выкрикнули они в унисон.       Три зеленых луча сорвались одномоментно, пронзив тело Теда. Его грудь вспыхнула изнутри, плоть содрогнулась, и на миг воздух наполнился запахом горелой плоти. Потом его разорвало, как старую куклу из тряпья, и в разные стороны брызнули ошметки крови и мяса. Земля окрасилась черным и красным.       Не останется ничего. Ни могилы. Ни тела. Ни памяти, достойной утешения.       Эстер стояла молча, тяжело дыша. В ее груди не было жалости. Только темное удовлетворение, густое, как вино после праздника. Она медленно повернула голову к Белле. Их глаза встретились — и в обеих горел один и тот же огонь. — Счастливого Рождества, сукин сын, — прошептала Белла, облизывая губы.       Эстер кивнула, чувствуя, как ее пальцы дрожат от переполняющей ее ярости и сладости мести. — Счастливого Рождества.       Сухой треск заклинаний, треск разбитого дерева, запах горелого и крови стояли стеной. Пожиратели хаотично, но слаженно, как стая хищников, врывались в каждый уголок дома Уизли, разрушая все на своем пути. Пламя облизало стены, руша уютное жилище, где когда-то звенели детские голоса. Теперь же — только крики, проклятия, хрипящие стоны и звук разлетающихся в щепки маггловских побрякушек, и череп, в котором извивалась змея, в небе.       Трое стояли около развалин чужого дома, в огне и грохоте битвы, но ощущали странное родство — их души слились в одну рану, в одну клятву, в одну жажду. На губах у каждого оставался привкус крови и мести, и это было слаще любого вина.       Нора рушилась. Пожиратели не оставили в живых ни одного следа уюта, ни одного уголка тепла. Все, чем гордились Уизли, было уничтожено за считаные минуты. И в самом сердце этого хаоса, среди пепла и дыма, Люциус, Эстер и Беллатриса стояли плечом к плечу.       Их сердца били в унисон, и все трое знали — они отомстили. Нарцисса Малфой, тихая, нежная, преданная — обрела упокоение в их жестокости.       Огненные языки взметнулись выше, сжигая крышу Норы. Смех Беллатрисы смешался с треском пламени, слова Люциуса утонули в пепле, а Эстер смотрела на горящий дом и ощущала, как пустота внутри нее наконец-то заполняется — не светом, нет. Кровью.