Дьявол

      Коридор горного особняка растянулся перед Эстер, как длинная темная река. Каменные стены были холодны и влажны, пол скрипел под ее шагами. Она шла медленно, тяжело, чувствуя, как каждая капля крови на ее руках и мантии сверкает в тусклом свете факелов, словно маленькие зеркала боли и мести. Дыхание неровное, грудь колотилась, но сердце бунтовало, бурлило от адреналина, от пережитой ярости и чувства победы — чувства, которое одновременно истощало и питало ее.       Каждый шаг отдавался эхом, смешиваясь с тишиной, нарушаемой только каплями, падающими с ее одежды на каменный пол. Она знала, что в этом доме никто не сможет спрятаться, но всё равно шла осторожно, почти шепотом, прислушиваясь к любому звуку.       И вдруг она остановилась.       В конце коридора, на фоне мерцающего света факела, стояла фигура, неподвижная и холодная. Том Риддл. Его глаза, темные, как уголь, пронзили Эстер. Он смотрел на нее так, будто видел не только ее тело, измазанное кровью, но и все, что оставалось внутри — ярость, месть, бессилие.       На мгновение время замерло. Коридор исчез, растворился в тишине, нарушаемой лишь биением ее сердца. Эстер ощущала, как холод пронизывает спину, а каждая клетка тела напряглась в ожидании.       Она видела его, неподвижного, с холодным блеском в глазах, и понимала — сейчас не будет слов, не будет сомнений. Только действие, только жестокая, необузданная встреча, где каждая клетка кричала, что это необходимо.       Ее движение было плавным, почти преднамеренно медленным, но внутри бушевал пожар, который не мог ждать. Она приблизилась, дыхание резкое, горячее, смешанное с запахом крови и пепла последних боев. Сердце билось так, что казалось, оно выскочит из груди, но разум, странно холодный, подсказывал одно: все должно быть сейчас, все должно быть до предела.       Она вдавила свои губы в его, жестоко, с жадностью, что будто хотела вырвать его душу, почувствовать каждый импульс, каждое движение, каждую дрожь, которую он пытался скрыть. Ее зубы впились в кожу, чуть оттянули ее, оставляя едва ощутимую боль, отдаваясь внутренним шипением. Пальцы сжимали мантию, сжимали ткань так, что казалось, будто через это прикосновение она может забрать у него силу, волю и саму сущность.       И он ответил. Его руки обвили ее, плотно, неотступно, палочка прижатая к запястью, готовая к удару, но движение его тела было почти зеркальным ее собственному. Каждая секунда — удар, каждое прикосновение — вызов. В его взгляде была та же буря, что и в ее, эта безумная, дикая смесь ярости, силы и чего-то запретного, что не поддается объяснению.       Эстер чувствовала его сопротивление, ощущала, как его тело напрягается, как его дыхание смешивается с ее собственным, как кожа под пальцами дрожит, как в этот миг кровь, боль, страсть и ненависть переплелись в единую сеть, которую невозможно разорвать. Она не думала о последствиях, о будущем, о смерти или победе — ее разум был пуст, заполнен только этим мгновением, этим диким столкновением тел и души.       Каждое движение губ, языка, каждый укус, каждая отметина и тянущая сила их тел — это было без слов, язык боли, власти и желания, от которого дрожал не только ее разум, но и все вокруг, будто сама тьма в коридоре напряглась, прислушиваясь к их слиянию. Сердце Эстер билось бешено, в груди жгло, кровь горела, а разум будто растворялся в этом жестоком, всепоглощающем соединении. Она ощущала, что сейчас они — не просто два человека, а стихия, которую невозможно сдержать, вспышка, которая разрывает все вокруг, оставляя только одно — абсолютную, безжалостную страсть.       Их тела закружил вихрь аппарации и в следующий миг Эсти ощутила под ногами шаткий пол и крепкие руки Тома, которые сжимали ее талию, удерживая от падения. Это не было любовью, это было так, словно одним мгновеньем они пытались заполнить все те долгие годы, которые разделили их. Надышаться вишней и ирисами, ощутить тепло желанной кожи, зарыться носом в растрепанные кудрявые волосы и упереться лбом в острые ключицы. Это не было любовью, это было адски больной потребностью в другом человеке. В ведьме, которая пахнет джином и ирисами. В маге, который был на вкус, как кислая вишня.       Это не могло быть любовью лишь только по тому, что у одного из них не было сердца. А одно сердце не умело любить за двоих, каким бы сильным не было это чувство.       Луна смущенно заглядывала сквозь незашторенные окна в комнату хозяина горного особняка. Она лукаво освещала красивое лицо Тома Риддла, позволяя Эстер Блэк проходиться кончиками пальцев по каждому миллиметру, запоминая острые скулы, впалые щеки, аккуратные тонкие губы, прямой нос, линию челюсти и черные глаза, которые поглощали ее с такой же жадностью.       Чем же это было? Чем это было, если Том Риддл был ужасом столетия и человеком, который всегда приносил ей только разочарование? Как можно назвать чувство, которое теплиться в груди к монстру, что разрушил ее и еще тысячи жизней, но без которого она вновь не представляла себя? Столько лет она жила без Тома Риддла и не могла понять какой же части паззла не доставало для того, чтобы счастье, улыбка и радость вдруг стали искренними. Теперь же это часть паззла стояла прямо перед ней, сжимая ее в своих руках и ей предательски хотелось верить, что он чувствует хотя бы каплю того, что переполняет ее сейчас.       Эстер Блэк могла прожить без Тома Риддла. Но жить без него она не могла.       Мужские руки переместились на ее бедра и резким движением развернули ее спиной к мужчине, вжимая грудью в стену перед ними. Рваный выдох вырвался из ее рта, когда ее пальцы перестали ощущать под собой холодную кожу Тома, а нащупали лишь шероховатость стены.       Его руки двигались решительно, без права на возражение, и ткань мантии соскользнула с ее плеч, упала к ногам тяжелым грузом, будто вместе с ней исчезала последняя защита. Воздух вокруг стал плотнее, горячее, каждый вдох давался с усилием, как будто в их груди одновременно бушевал один и тот же пожар.       Пальцы Тома скользнули по линии ее талии, впились в ткань, подхватывая ее, и резким движением освободили край блузки из-под юбки. Его ладонь, холодная и обжигающая одновременно, нашла ее кожу, и от этого прикосновения по позвоночнику побежала дрожь. Казалось, что его пальцы оставляют кровоточащие ожоги, что каждое движение приближает ее к грани, за которой остается только безумие.       Эстер зажмурилась, впиваясь ногтями в каменную стену, но ее дыхание сорвалось, когда другая рука Тома скользнула к ее волосам. Он откинул темные пряди в сторону, обнажая шею, и в следующий миг его губы, его зубы впились в нежную кожу. Боль была резкой, почти жестокой, но за ней пришла такая волна тепла, что ее губы сами разомкнулись, вырывая из груди первый, сдержанный, но такой предательский стон.       И в этом звуке было все — ее ненависть к нему, ее жажда, ее бесконечное предательство самой себя. Она дрожала не от страха, а от того, что чувствовала: он держит ее так, как никто не держал никогда, будто она — и враг, и добыча, и единственное, что может насытить его голод.       Каждое прикосновение, каждое движение его рук и губ было смесью ярости и желания, и Эстер понимала — они оба стоят на краю. Их тянуло в пропасть, и они падали в нее вместе, не пытаясь сопротивляться.       Том двигался медленно, будто растягивая каждое мгновение, заставляя ее чувствовать, как дрожит каждая жилка в теле. Его пальцы безжалостно и в то же время с пугающей сосредоточенностью скользили по пуговицам, а те одна за другой поддавались, открывая ее, и каждый щелчок отдавался в висках, как удар колокола. Эстер ловила себя на том, что перестала дышать, будто каждое движение его рук было приговором, которому она покорно подчинялась.       Ткань блузки, наконец, соскользнула с ее плеч, упала к ногам, присоединившись к мантии, и она осталась перед ним — без защиты, без права спрятаться. Воздух коснулся ее кожи, но тут же он заполнил этот пробел, склонившись к обнаженным плечам. Его губы скользили по ним, оставляя влажные, жгучие следы, и от каждого прикосновения ее тело выгибалось само собой, как будто его власть проникала глубже, чем кожа.       Одна рука обвивала ее талию, другая — уверенно легла на ее шею. Его пальцы сжимали горло не до боли, но до такой степени, что она чувствовала биение собственного сердца под его кожей. Металл фамильного кольца врезался в нежную кожу, оставляя клеймо — знак, что в этот момент она принадлежала только ему, что ни один взгляд, ни одно воспоминание не могло стереть этот отпечаток.       Она дрожала, но не от холода. Тонкое кружево белья стало для неё пыткой: его пальцы скользили поверх ткани, очерчивали линии ее тела, и это мнимое препятствие только усиливало ее желание. Ей казалось, что ее сердце бьется в такт с его руками, с каждым прикосновением он забирал у нее дыхание, и все, что оставалось, — это поддаться этой ярости, этой власти, этой страсти, которую он в ней разжигал.       Его власть была абсолютной, и ужас заключался в том, что она хотела именно этого — раствориться в его прикосновениях, в его жестокости, в той невыносимой близости, где ненависть и желание уже давно слились в одно.       Звук молнии пронзил тишину, такой резкий и интимный одновременно, что у Эстер по коже прошла дрожь. Она чувствовала, как пальцы Тома уверенно расстегивают застежку, и юбка, послушно поддавшись, соскользнула вниз, открывая его взгляду ее длинные, бледные ноги. Все происходило так стремительно и неотвратимо, что ей даже не пришло в голову сопротивляться — словно ее собственное тело уже заранее знало исход.       Она медленно, будто в полусне, сбросила одну туфлю, затем вторую. Тонкие каблуки глухо стукнули о пол, и Эстер, впервые за весь вечер, ощутила под ногами холодную шершавость древесины. Это приземляло, но в то же время усиливало ощущение ее наготы — теперь ничто не отделяло ее от этого мира и от его прикосновений.       В ту же секунду Том, как будто выжидавший этот миг, схватил ее за бедра, с такой силой, что она вскрикнула от неожиданности. Его пальцы впились в ее кожу, оставляя новые метки, а потом он резко притянул ее к себе, не оставляя ни миллиметра пространства между ними. Тепло его тела накрыло ее, он всем своим весом вжал ее в стену. Шероховатая каменная поверхность ударила ей в грудь, дразня и так распаленную кожу, ток пробежал по позвоночнику, но этот ток тут же растворился в жаре, исходившем от него. Эстер запрокинула голову, губы сами вырвали сдавленный стон — то ли боли, то ли желания. Она чувствовала, как он держит ее, полностью подчиняя себе, и в этом не было ни жалости, ни пощады — только жгучая власть, от которой ей уже невозможно было оторваться.       Она пыталась вдохнуть глубже, но его близость, его руки, его дыхание в ее волосах лишали ее воздуха. И все же в этом удушье была жизнь, в этой хватке — та истина, от которой она бежала и к которой снова возвращалась: он мог разрушить ее одним движением, и все, чего она хотела в этот миг — чтобы он сделал это.       Его пальцы внезапно сомкнулись на ее запястьях, стальной хваткой обездвижив руки. Одним рывком Том поднял их вверх, к холодному камню, и Эстер, следуя за его движением, вынужденно встала на цыпочки. Вся ее фигура вытянулась, тонкое тело дрожало, балансируя между его волей и стеной перед ней.       Она ощутила, как его дыхание скользнуло по коже, обжигая ухо. Он склонился к ней, почти касаясь губами ее виска, и голос его прозвучал низко, с той хищной тягучестью, от которой кровь застывала в жилах: — Не двигайся. И ни звука, Эстер.       В этих словах было больше власти, чем в любом заклинании. Эстер едва заметно кивнула, но тут же сжала губы, понимая, что любое лишнее движение может быть воспринято как неповиновение.       Том выдержал паузу, позволяя ей прочувствовать собственное бессилие. Его ладонь сдавила ее запястья еще сильнее, словно напоминая — вся она теперь принадлежит только ему. — Попробуешь ослушаться, — его тон стал еще ниже, опаснее, — и я накажу тебя так, что ты будешь умолять о пощаде.       Холод и жар смешались в ее венах. Она знала, что это не угроза — это обещание. И стоя на цыпочках, вытянутая, с пронзенной страхом грудью, Эстер впервые ощутила странное чувство: не просто ужас, а какое-то извращенное блаженство от того, что он держит ее полностью, не оставляя выбора.       Том медленно отступил, не отрывая взгляда, словно смакуя каждую деталь. В полумраке его глаза блестели хищным огнем, а в осанке было то безмятежное, ледяное превосходство, от которого у Эстер всегда перехватывало дыхание. Он позволил себе секунду молчания — просто любовался, как ее тело, подчинившееся его воле, вытянуто и уязвимо.       Щелчок пальцев — короткий, властный, как удар хлыста. Кружевная ткань исчезла, и грудь Эстер почувствовала обжигающий холод стены. И тогда она почувствовала легкое, почти невесомое движение у щиколотки. Что-то прохладное и гладкое, будто змея, коснулось ее кожи и медленно, чувственно поползло вверх. Эстер опустила глаза и увидела, как по ее ноге поднимается тонкая атласная лента, извиваясь, словно живая. Она скользила все выше — от лодыжки к икре, мягко обвивая, чуть сжимая, оставляя за собой сладкую дрожь. Лента была одновременно нежной и настойчивой, и с каждой новой петлей Эстер ощущала, как ее дыхание сбивается.       Вторая лента ожила у другой ноги, повторяя путь первой, и вскоре ее тело оказалось в их шелковом плену. Они не причиняли боли, но каждое движение было полным его власти: гладкий, колдовской шелк скользил вверх по бедрам, оставляя ее беззащитной перед его взором.       Сердце билось так сильно, что она была уверена — он слышит его удары.       Одна из лент предательски скользнула выше и вдруг прошлась прямо между ее бедер — слишком нагло, слишком резко, так, что из груди Эстер вырвался непроизвольный, громкий стон. Все напряжение, накопленное в ее теле, вырвалось наружу, а жажда стала почти мучительной. Она закрыла глаза на миг, и все, чего хотела, — чтобы вместо этих заколдованных шелков ее касались живые, холодные руки Тома Риддла.       Ленты, будто уловив ее желание, изменили ритм: закружили вокруг ее талии, туго очерчивая изгибы, подчеркивая каждый миллиметр хрупкой фигуры. Потом они поднялись выше — к груди. Атласная гладь ласкала и дразнила, скользила по обнаженной коже, пока нежные, но настойчивые прикосновения не коснулись сосков. От этого Эстер выгнулась дугой, не в силах сдержать стон, уже тише, но еще более отчаянный.       А потом воля Тома сомкнула их окончательно: ленты поднялись к ее запястьям, стремительно обвились вокруг, перекрестившись и стягиваясь так плотно, что Эстер ахнула. Теперь ее руки были безнадёжно обездвижены, подняты над головой, а тело — полностью во власти Риддла.       Он наблюдал за ней с холодным удовлетворением, глаза его сверкали от сладкого торжества.       Её руки были надежно перехвачены заколдованными лентами, они тянулись к потолку и крепко стягивали запястья, не оставляя ни малейшей свободы. Она стояла перед ним вся напряженная, дыхание рвалось из груди, а взгляд — полный страха и желания — был скрыт от Тома.       Он сделал один спокойный шаг вперед. Его тень легла на нее, холодная и властная, и голос прозвучал низко, медленно, словно приговор:       — Ты ослушалась меня.       Словно по сигналу, воздух разорвал резкий свист. В следующее мгновение ее спину рассекла огненная боль — первый удар хлыста. Заколдованная плеть жгла кожу так, будто оставляла пылающий след прямо в нервах. Эстер дернулась, громко вскрикнула, ее тело выгнулось вперед, но ленты не дали ни малейшего шанса отступить. — Считай, — приказал он холодно, даже не повышая голоса.       Она судорожно втянула воздух, горло пересохло, но послушно выдохнула: — О… один…       Хлыст снова взвился и с резким хлопком обрушился на ее ягодицы. Острая боль прожгла мышцы, и Эстер застонала, голос сорвался, ноги невольно дрогнули. — Два.       Удары сыпались размеренно, точно отмеренные движением руки. По спине, по бедрам, чуть ниже, снова выше. Каждый раз ее тело вздрагивало, изгибалось, мышцы сводило от напряжения, но вместе с болью в ней нарастало что-то сладостное, почти истеричное. Каждый удар прожигал ее кожу и будто снимал слой за слоем ее воли, оставляя перед ним только покорность и жгучее желание. — Три… ч-четы… ре…       Она сбивалась, голос дрожал, но все же считала. А Том смотрел на нее с хищным спокойствием, его глаза горели тем мрачным огнем, который пугал и сводил ее с ума.       Когда на ее теле уже пылали десятки огненных следов, он остановился. Секунда тишины — и затем приказ: — Повернись.       Ленты, послушные его воле, развернули ее к нему лицом. Грудь Эстер вздымалась от тяжелого дыхания, соски были уже твердые, чувствительные до боли. Она знала, что будет дальше, и сердце забилось так быстро, что в ушах зазвенело.       Хлыст снова рассек воздух и с хлестким ударом лег по ее груди. Полоса боли прошла прямо по соскам, и Эстер вскрикнула, не выдержав. Стон сорвался с ее губ, низкий, хриплый, наполненный и мучением, и наслаждением одновременно. — Двадцать девять, — выдохнула она с трудом, дрожа всем телом.       Не дав ей опомниться, он ударил вдоль талии. Кожа там тонкая, и Эстер согнулась, стон сорвался почти в плач. Потом — по внутренней стороне бедра, близко, слишком близко к тому месту, где она уже горела от желания. Ноги дрогнули, колени предательски подогнулись, но ленты держали ее крепко. — Тридцать… — сорвалось с ее губ, почти беззвучно.       И вдруг — тишина. Хлыст исчез.       Эстер стояла вся дрожащая, кожа горела от десятков следов, дыхание было рваным, грудь вздымалась высоко, губы приоткрыты. Она подняла взгляд на Тома — и утонула в его глазах. Он смотрел на нее так, будто каждую линию на ее коже впитывал, изучал, наслаждался ее муками, ее беззащитностью, ее полным подчинением.       Этот взгляд жег не меньше, чем удары. И от того, как он смаковал ее страдания, внизу у нее все стянуло от мучительной жажды.       Он приближается медленно, величественно, так, будто каждый его шаг несет в себе приговор. Его тень ложится на нее первой — густая, властная, почти осязаемая, — и лишь потом его пальцы касаются кожи. Кончиками — осторожно, будто с нежностью, но эта нежность сродни лезвию, обжигающему свежую рану. Он проводит ими по багровым следам, оставленным хлыстом, будто любуется собственной работой, будто проверяет, насколько прочно его власть выжглась в ее теле. Каждый его легкий штрих заставляет Эстер дрожать так, словно он вновь поднимает руку для удара.       Она едва сдерживает стон — дыхание рвется наружу, застревая в горле, превращаясь в тихий, сдавленный всхлип. Ее губы разомкнуты, глаза прикрыты, все тело, все естество натянуто, как струна. Том, заметив это, улыбается уголком губ — жестокая тень удовлетворения скользит по его лицу.       Он склоняется к ней, и мгновение спустя его губы захватывают ее собственные. Поцелуй — не милость, а завоевание. Он врывается в ее рот, жадно, властно, проникая языком глубже, чем ей удается дышать, имея ее. В этом поцелуе нет ничего, кроме огня и ярости, но именно в нем Эстер находит то, чего жаждала — сгорая под ним, она чувствует, что принадлежит только ему.       Его ладонь спускается ниже, проходит вдоль её живота, сжигая каждую клетку на пути, и наконец ложится между ее бедер. Пальцы давят чуть сильнее сквозь тонкое кружево белья, уверенно, настойчиво, словно проверяют, насколько она готова подчиниться дальше. И он ощущает — все, о чем она молила в мыслях, все, что скрывала в дрожащем дыхании, теперь обнажено под его рукой. Она хочет его. Больше, чем воздуха.       А Эстер, пойманная между болью и жгучим наслаждением, осознает — каждый его удар, каждое прикосновение, каждый приказ только сильнее разжигают ее. И в этот миг она больше не принадлежит себе. Только ему. Всецело.       Пальцы отодвигают кромку белья и проходятся вдоль влажных складок, собирая сладкую влагу. Поднимаются к клитору и кружат вокруг нее, отправляя Блэк в пучину забытого удовольствия. Он играет с ней — то обводит круги вокруг самого чувствительного, заставляя ее изгибаться и едва сдерживать стон, то резко меняет движение, заставляя ее сердце биться сильнее, чем любой удар его хлыста.       Он проникает в нее пальцами резко и глубоко, но замирает, наблюдая за каждой эмоцией, что проноситься по ее лицу. Эстер была так напряжена, что начала сама насаживаться бедрами на его пальцы, но вторая рука схватила ее за шею, останавливая ведьму от своевольных движений. Здесь он руководил процессом и этой ведьмой. — Готова кончить только от пальцев? — Том проводит носом по ее скуле, начиная движения своей рукой. — Ты так сильно меня хочешь, Эстер?       Ее дыхание сбивается в рывках, грудь вздымается, а каждая клеточка кожи кажется натянутой до предела. Том не спешит, он наслаждается ее беспомощностью и тем, как она дрожит в его руках. Его пальцы движутся внутри нее жестко и властно, но при этом с дьявольской точностью — он знает, куда коснуться, чтобы заставить ее тело предавать ее еще сильнее.       Эстер прижата к его губам, и каждый раз, когда она хочет закричать, стон вырывается прямо в его губы, словно он крадет ее голос. Том усиливает давление, добавляя ритм — быстрый, резкий, будто наказывающий. Она чувствует, что сходит с ума, что еще миг — и она потеряет контроль, растворится в этой боли и сладости.       Он прерывает поцелуй, и холодный воздух врывается между ними. Его взгляд жжет ее сильнее, чем удары хлыста — эти бездонные глаза, полные темного восторга. Он вынимает пальцы, и на его коже остается ее влага. Том смотрит на них, будто на доказательство ее преданности, а затем медленно облизывает, не сводя с нее взгляда. — Ты моя, — произносит он низким голосом, и каждое слово звучит как заклятие.       Эстер не может ответить — только тяжело дышит, ощущая, что ее тело готово снова, что она жаждет новых прикосновений, даже если они будут жестокими.       Том резко перехватывает её подбородок, заставляя поднять взгляд, и холодно произносит: — Повернись. Спиной ко мне.       Эстер, дрожа от предвкушения, подчиняется. Тонкая ткань белья чуть сползает, обнажая красные следы от хлыста, и Том любуется ими, словно наметившими карту, по которой он будет идти дальше. Он проводит пальцами вдоль ее позвоночника — медленно, с нажимом, будто проверяя, насколько глубоко в ней осела боль. Ее тело отвечает предательской дрожью.       Он отодвигает ее бедра назад, заставляя прогнуться, и накрывает ее ладонью на затылке, подчинив окончательно. Второй рукой он снова касается ее промежности, лениво скользя по чувствительным складкам, — но теперь это не ласка, а проверка: насколько сильно она готова, насколько сильно жаждет. — Ты уже горишь, — почти шепчет он, но в голосе сквозит победоносная усмешка.       Не дав ей ответить, она слышит звон пряжки ремня, звук молнии и он направляет член к ее входу. Мгновение — тягучее, мучительное ожидание, когда его плоть касается ее горячей кожи, заставляя Эстер едва не вскрикнуть. И затем он входит резко, властно, заполняя ее всю разом, не оставив ни пространства, ни дыхания.       Ее тело выгибается в шоке и наслаждении, пальцы цепляются за стягивающие ленты, а из губ вырывается сдавленный стон. Том удерживает ее бедра железной хваткой, двигается глубоко, рвано, вбивая в нее каждое движение, словно клеймо.       Его темп безжалостный, но точный: каждое движение бьет по ее чувствам так же сильно, как удары хлыста до этого. Боль и удовольствие переплетаются, сливаясь в единый вихрь, и Эстер понимает, что уже не может сопротивляться — она полностью принадлежит ему, телом и душой.       Он склоняется ближе, горячее дыхание касается ее уха: — Считай. Каждый мой толчок.       Его приказ звучит так же, как заклятие — и она, дрожа, начинает считать, а он лишь ускоряется, доводя ее до безумия каждым новым движением.       Эстер вцепилась в ленты, пальцы белеют от напряжения, дыхание сбилось. Том держит ее бедра так, что она не может двинуться, не может ни вырваться, ни спрятаться. Его движения глубокие, тягучие, он будто намеренно выбирает мучительно медленный ритм — входит до конца и замирает, заставляя ее чувствовать его внутри каждую бесконечную секунду, а потом так же размеренно выходит. — Считай, — напоминает он. — О-один… — ее голос срывается на стон, когда он вновь наполняет ее, растягивая изнутри.       Он усмехается и продолжает — два, три, четыре… и каждое ее число превращается в хриплый, почти умоляющий звук. Она считает, но с каждым толчком слова становятся слабее, тонут в стонах.       Том намеренно не ускоряется. Он играет с ней: то замедляется, оставляя ее в полубезумном ожидании, то внезапно делает серию быстрых, резких движений, заставляя Эстер вскрикнуть и уткнуться лбом в холодный камень, чтобы не потерять контроль. — Ты теряешь счет? — его голос звучит низко, насмешливо.       Она пытается ответить, но лишь задыхается, стон превращается в невнятный шепот. Ее тело уже предательски предвещает разрядку, но Том чувствует это и резко замедляется, выводя ее из этого края. Его ладонь ложится на ее поясницу, прижимает вниз, а другой рукой он сжимает ее горло, заставляя голову запрокинуться. — Рано, — шепчет он. — Ты кончишь тогда, когда я позволю.       Его толчки становятся мучительно рваными: то глубокими, до боли, то едва ощутимыми, словно он дразнит ее самой тенью удовольствия. Эстер извивается, пытается оттолкнуться, но он удерживает ее крепче, не позволяя двигаться ни на сантиметр.       Время тянется, словно вечность. Каждый раз, когда ее тело уже готово сорваться, он забирает у нее этот момент, не позволяя достигнуть вершины. Ее стоны становятся все более хриплыми, в голосе звучит мольба, но Том лишь усмехается и продолжает свой ритуал. — Скажи, сколько раз ты уже умоляла меня? — его дыхание обжигает ее ухо.       Она не может сосчитать. Она даже не помнит, сколько раз сбивалась со счета толчков. Все ее сознание — в том, как он мучительно долго доводит ее до безумия, не позволяя вырваться в освобождение.       Ее тело бьется в его руках, но Том держит ее так, будто у нее нет ни малейшего права на движение. Каждое его ускорение ломает последние остатки сопротивления. Ее спина выгибается, она уже не различает, где стон, где крик, где мольба. — Только когда я разрешу, — рычит он у ее уха, и в его голосе нет ни капли сомнения.       Его темп усиливается — резкий, беспощадный, и Эстер уже готова захлебнуться от волны, но он резко сжимает ее горло и останавливает ее на грани. — Нет. Рано. — Его пальцы сжимают ее сильнее, дыхание обжигает ее висок.       Она всхлипывает, откидывая голову ему на плечо, пытаясь хоть как-то дотянуться до облегчения. Ее мышцы сводит, внутри все пульсирует в невыносимом напряжении. Она стонет сквозь слезы: — Пожалуйста, не могу больше… — Можешь, — Том обрывает ее жалобу коротким рывком, от которого у нее перехватывает дыхание. — И будешь.       Она уже и забыла, что такое секс с Томом Ридлом, и каким беспощадно сладостным она был.       Он продолжает — быстрее, сильнее, все жестче, словно вбивая ее в эту реальность. Она уже не соображает, счет сбит, голос сорван, но его не интересуют ее слабости. Он сам ведет ее туда, куда хочет.       И только когда он чувствует, что ее тело дрожит на грани полного срыва, Том прижимает ее к себе сильнее и шипит: — Кончай, Эсти.       Его приказ разрывает ее изнутри. Она с криком срывается в долгий, мучительный оргазм, тело содрогается так, что она почти теряет сознание. Но он не останавливается. Его движения становятся еще яростнее, он использует ее из последних сил, и каждое новое толчковое движение вытаскивает из нее новые, более слабые, но все такие же болезненно-сладкие отклики.       Она захлебывается собственными стонами, пытается оттолкнуть его, но руки все так же обездвижены. Она слишком вымотана. Том продолжает, пока сам не достигает своего предела — с глухим, низким рыком, будто вырывающимся из самых глубин. Он сжимает ее так, что ей кажется — он раздавит ее хрупкое тело.       Когда волна сходит, он остается внутри нее еще мгновения, тяжело дыша. Эстер обессиленно повисает в его руках, дрожа всем телом, но Том не дает ей упасть — держит, как собственность.       Он заставляет ее повернуть голову, чтобы видеть ее лицо, залитое слезами и потом. Его голос тихий, но ледяной: — Поблагодари меня.       Она пытается заговорить, но слова вязнут, губы дрожат. Он сжимает ее подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. — Я сказал, поблагодари.       И тогда она, почти шепотом, срывающимся голосом, произносит: — С-спасибо, мой лорд.       Только после этого он отпускает ее, позволяя телу рухнуть в его руки, совершенно опустошенной, разбитой, но все еще его. Том подхватил женщину на руки и унес в постель, укрывая их тела шелковыми простынями и очищая заклинанием следы секса.       Он сидел на краю постели, чувствуя, как ее дыхание постепенно становится ровным, тяжелым, — Эстер уснула без остатка, вымотанная и обессиленная. Темные волосы разметались по его груди, легкие пряди щекотали кожу, и, сам того не замечая, он проводил пальцами по этим шелковистым волокнам, играя с ними, будто в какой-то странной задумчивости.       Это было почти непозволительной слабостью — позволить ей прижаться так близко, слушать, как она дышит. На миг он ощутил что-то, что напоминало покой, но тут же оттолкнул эту мысль, как ядовитую.       Нет… — резко сказал он себе. У него не должно быть слабостей. Не должно быть тех, кто способен вонзить когти в его несуществующее сердце, дергать за невидимые нити. Эстер была именно такой угрозой — слишком непокорная, слишком живая, слишком готовая бросать ему вызов и в то же время — опасно притягательная.       Когда он только возродился, мысль о том, чтобы возобновить с ней что-то, показалась ему нелепой. Она не раз проявляла непослушание, спорила, раздражала своей готовностью бросаться на острые углы, будто испытывая его терпение. Он не доверял ей, и правильно. В его планах не было места для женщины, которая не склоняется безоговорочно.       И все же… он прижал ее к себе сильнее, ловя себя на том, что не хочет разжимать объятий. В груди зародилось глухое, почти болезненное чувство — неприязнь к самому себе за эту уязвимость.       Он вспомнил, как вел ее, ломал, подчинял — и как яростно, жадно она откликалась на каждое его прикосновение. В ее стоне было не только желание, но и вызов, в ее покорности — сопротивление, и именно это разжигало его сильнее любого заклятия. — Моя комета, — прошептал он едва слышно, скользнув взглядом по ее спящему лицу. — И моя угроза.       Ему предстояло построить новый мир, и в этом мире не должно было быть Эстер Блэк рядом с ним. Но он не мог отрицать очевидного: отдаляясь от нее, он всегда возвращался; отвергая ее — находил повод снова и снова жадно врываться в её жизнь.       Том закрыл глаза, уткнувшись носом в ее волосы. Завтра он будет холодным, жестким, непреклонным. Завтра он снова убедит себя, что Эстер для него — лишь игрушка, лишь мимолетная слабость, идеальная любовница.       Завтра он все исправит.       Завтра он придумает, как избавиться от нее — быстро, без мучений, или, напротив, мучительно, чтобы каждый ее стон стал последним напоминанием о том, что она осмелилась быть рядом с ним.       Завтра он решит, каким будет ее конец.       Потому что Эстер Блэк — это слабость. Она знала его слишком близко, слишком глубоко. Она могла обернуться против него, если только пожелает. А он не имел права рисковать. Мир стоял на пороге его величия, и рядом с ним не должно быть никого, кто способен поколебать его устой. Даже если этой «никем» была она.       Завтра он придумает, как убить Эстер Блэк, прежде чем она сговорится с теми, кто мечтал уничтожить его.       А пока — он позволил себе еще одну минуту. Одну. И сжал ее волосы в ладони так, словно в последний раз держал в руках эту женщину.       Сегодня он позволил себе эту короткую минуту тишины, вдыхая ее запах и слушая ее сон.