Дьявол

Близка неизбежность, так мало любви, так много слов. Совершенная нежность, превращается в совершенное зло. Отвергая законы природы, стоит у перил моста, Безумно глядя на воду, совершенная красота.

Любить - это так глупо всё получилось не так, как хочется. Лезут холодные, скользкие щупальца в мир одиночества. Калечат и ранят, и сердце сжимают вежливой ложью, Но мы же не станем холодными, скользкими тоже.

Так хочется остановиться, сказать своим светлым порывам: "Хватит". Легко заблудиться в мире хитрых стратегий и тактик. Душа трепещет и плачет от того, что творится в уме, Но я твержу, что всё будет иначе. Ах, кто бы твердил это мне!

      Женщина шла босыми ногами по мягкой земле, и каждый шаг отзывался тихим хрустом веточек и шелестом сухих листьев. Белое платье тянулось по земле, цепляясь за корни и траву, но ей было все равно: в груди расправлялось легкое, свободное дыхание, а в пальцах скользила прохлада, когда она проводила руками по влажным, живым листьям.       Лес дышал, шептал, обнимал ее. И впереди заблестел ручей — прозрачный, чистый, словно зеркало. Эсти опустилась на колени, наклонилась и коснулась его ладонью. Холодная вода пробежала по коже, и на миг все вокруг показалось бесконечно правильным.       Когда она подняла глаза, там, на другой стороне ручья, стоял Том. В черной мантии, неподвижный, с прищуренными глазами, он смотрел на нее. Она вскрикнула — радостно, облегченно — и бросилась к нему. Том подхватил ее, закружил в объятиях. Его смех слился с ее смехом, легким и чистым.       Он поцеловал ее в лоб. И в этот миг мир дрогнул.       Эсти моргнула — и все вокруг потонуло в красном. Воздух наполнился металлическим запахом, ручей почернел и разлился, превратившись в реку крови, густую и медленную. Деревья завыли мертвым скрипом, листья осыпались, как пепел.       Она обернулась к Тому. Но Тома больше не было.       Перед ней возвышалось чудовище — змееподобное, с белесой кожей, в которой не было жизни, с щелевидными ноздрями вместо носа и глазами, налитыми алым, без белков и зрачков. Оно смотрело прямо на нее, и от этого взгляда по венам разливался холод.       Эстер резко открыла глаза. Потолок над ней был низким и давящим, будто специально сжатым, чтобы лишить воздуха. Комната пахла сыростью и пылью, чужим жильём и застоявшейся магией. Она вдохнула, и грудь пронзила тупая боль, отдавшаяся в голове гулким эхом.       Она рывком села на узкой, скрипящей кровати, и мир закружился. Стены поплыли, словно отражение в мутной воде. Эстер провела ладонями по телу — кожа чистая, следов ожогов и рассечений не осталось. Ни одной раны, ни единого следа от заклятий, что разрывали ее плоть. Все будто стерто, словно это был лишь дурной сон. Но слишком ясные воспоминания, резкие, кровавые, — не могли быть сном.       И все же чего-то не хватало.       Она замерла. Лихорадочно обшарила одеяло, матрас, пол. Пусто. Палочки нет.       Внутри нее разверзлась ледяная пустота. Безоружная, лишенная силы, она чувствовала себя не человеком, а пленником собственной беспомощности.       И тогда сознание пронзила последняя, самая страшная догадка:       Она в руках Ордена.       Скрипнула тяжелая деревянная дверь, и узкая полоска тусклого света прорезала тьму комнаты. Эстер напряглась, пальцы сжали одеяло так, что костяшки побелели. В горле пересохло, и сердце на миг сбилось с ритма. Когда в проеме показался силуэт, она уже знала, кто это. — Сириус… — ее голос сорвался, будто чужой, выдохнув его имя.       Он вошел медленно, осторожно, будто боялся спугнуть, и прикрыл за собой дверь. Высокий, худощавый, с растрепанными волосами, чуть поседевшими на висках. Взгляд серых глаз был усталым, но в нем все еще горел огонь. Такой же, как в ее детстве — только теперь он жег больнее. — Как ты? — спросил он негромко, словно проверяя, можно ли вообще произносить слова в этой тесной, душной каморке. — Здесь безопасно. Это одно из укрытий Ордена. Тебе больше ничто не угрожает.       Эстер коротко усмехнулась. Усмешка вышла острой, как лезвие. — Безопасно? — она качнула головой и провела ладонью по одеялу, будто ощупывая границы своей тюрьмы. — Это не укрытие, Сириус. Это плен. И не лги мне — вы всегда были хороши в красивых словах.       Он вздрогнул, но быстро справился с собой, губы сжались в тонкую линию. — Мы спасли тебе жизнь, Эсти, — сказал он резко. — После того, что с тобой сделали, ты должна хотя бы это признать. — Признать? — ее голос зазвенел, наполнился сталью. — Признать, что вы убили мою сестру? Что вы чуть не убили меня? Что твой славный Орден вырвал сердце из моей семьи и растоптал его?       Она резко поднялась с кровати, ноги дрожали, но она заставила себя стоять. В глазах блеснули слезы, смешанные с ненавистью. — Нарцисса погибла из-за вас! — прошептала она. — Вы называли ее врагом, а для меня она была всем. И ты… ты даже не пришел тогда. Не был рядом.       Сириус дернулся, словно от удара. — Ты думаешь, мне легко это слышать? — он шагнул ближе, и в его голосе зазвенела боль. — Думаешь, я не оплакивал ее? Но Нарцисса сама выбрала свою дорогу, как и ты. А я не мог быть рядом с каждым… Я воевал, Эсти! Чтобы этот мир не достался тому чудовищу, которого ты называешь своим господином!       Эстер хрипло рассмеялась, и смех этот был ближе к рыданию. — Чудовище? А ты думаешь, что вы — лучше? Чем вы отличаетесь? Только тем, что прячетесь за словами о свободе и справедливости. — Разница есть, — отрезал он. Его глаза сверкнули. — Мы не строим этот мир на страхе и рабстве. Мы не превращаем людей в пешек. Ты же… — он сглотнул, в голосе прозвучало отчаяние, — ты пошла за ним добровольно. — Добровольно, — повторила Эстер глухо. — Знаешь, почему? Потому что у Тома, каким бы он ни был, я хотя бы чувствовала себя нужной. А от вас — только пустота и предательство. — Предательство? — Сириус резко вскинул голову. — Ты обвиняешь меня? Ту, кто бросила всех ради убийцы?       Ее дыхание сбилось, пальцы судорожно сжали ткань платья. — Я обвиняю тебя, потому что ты бросил Мирту, — выпалила она, и в комнате повисла звенящая тишина. — Ты бросил ее одну, когда она ждала. Когда нуждалась в тебе. Ты оставил ее ради войны, ради этого… Ордена.       Сириус будто окаменел. Его лицо исказилось, и в глазах отразилась давняя боль. — Не смей, — выдохнул он. — Не смей говорить об этом. Я делал то, что должен. Я спасаю этот мир, пока вы, Блэки, играете в свою извращенную верность.       Эстер шагнула к нему, их разделяло всего несколько футов. Ее голос дрожал, но в нем звучала сталь: — Ты спасал мир? А где твой мир, Сириус? Где семья, где те, ради кого ты должен был жить? Ты променял их на иллюзию. А теперь пришел сюда — учить меня?       Сириус провел рукой по лицу, и на миг показался уставшим, сломленным человеком, а не тем самым непокорным кузеном. — Я пришел не учить, — прошептал он. — Я пришел спасти то, что осталось от тебя.       Эстер вскинула голову и рассмеялась — звонко, горько. — От меня уже ничего не осталось, — сказала она. — Ваш Орден позаботился об этом.       И тишина снова разлилась по комнате, тяжёлая, вязкая, будто сама ночь слушала их спор.       Сириус стоял еще мгновение, словно колебался, сказать ли что-то напоследок. В его глазах боролись боль и гнев, но губы так и не разжались. Он только глубоко вдохнул, повернулся и вышел. Дверь закрылась за ним тихо, но для Эстер этот звук прозвучал, как удар — окончательный и бесповоротный.       В комнате снова стало глухо и душно. Воздух, пропитанный сыростью, давил на грудь, стены будто сжимались, превращая пространство в каменный мешок. Эстер ещё какое-то время стояла посреди, глядя в пустоту, и лишь когда силы окончательно покинули её, она опустилась на кровать.       Тело было слабым, ломким, чужим. Боль то стихала, то возвращалась тяжелым пульсом, и каждый вдох отдавался в ребрах. Она свернулась в клубок, прижимая колени к груди, словно маленькая девочка, которой холодно и страшно. И тогда накатила волна — рыдания вырвались изнутри, захлестнули, не оставив ни дыхания, ни слов.       Том.       Он предал ее. Хладнокровно, как всегда, с улыбкой, которая когда-то казалась обещанием. Все его прикосновения, все слова растворились в пустоте, оказались только цепями.       Арбери. Она оставила её умирать. Ни капли сожаления, ни взгляда назад.       Все предали. Каждый.       Слезы текли по лицу, соленые, обжигающие, и Эстер зарылась лицом в жесткую подушку, будто могла спрятаться от собственного сознания. Никого. Никого больше нет. Вокруг только пустырь одиночества, в котором не слышно даже собственного сердца.       Остались лишь обломки семьи. Мирта, с которой Сириус так легко распрощался. Люциус, сломленный игрок, что предаст первым, если запахнет смертью. Драко, слишком юный, чтобы понимать, что ждет его. И Беллатриса — обезумевшая, с горящими глазами, в которых больше безумия, чем любви. Мать, чье сердце высохло еще в их детстве, сердце, которое умело только давить. Бесконечно раздавленный Антонин, который желал от Эстер иной любви.       Вот и все. Вся ее извращенная, переломанная семья.       Том предал ее. А больше никого и не осталось.       Она лежала, сжимая руками одеяло, и чувствовала, как пустота внутри разрастается. Холодный, вязкий мрак затоплял ее, и казалось, что даже воздух больше не для нее. Она шептала что-то бессвязное сквозь всхлипы, словно молитву, словно заклинание, которое должно было вернуть кого-то, хоть кого-то.       Но в ответ была только тишина.       Эстер лежала, свернувшись в комок, и мысли кружились в голове так же мучительно, как и гулкая боль в висках.       Она чувствовала себя, как птица с подбитым крылом: уже не хотелось летать, не хотелось расправлять перья и пробовать снова. Слишком поздно.       Слишком поздно для надежды, для веры, для любви. Земля, на которой она стояла, будто отвергла ее, а небо больше не звало. «Я ведь не сумасшедшая… — подумала она, вдавливая ногти в одеяло. — Я просто любила слишком сильно. Разве это преступление?»       Но любовь превратилась в капкан. Том, тот самый Том, который дарил ей смех, обещал бесконечность, смотрел так, что в груди рождались искры — предал. Холодно, расчетливо, как игрок, выбросивший ненужную фигуру.       Орден убил Нарциссу — сестру, её опору, единственную, кто по-настоящему понимал.       «Что же дальше? — спрашивала она у себя, но в ответ звучала только тишина. — На какой стороне быть?»       Сердце рвалось на части. Том хотел большего, чем власть — он хотел стать самой магией, овладеть первородной силой. Если он добьется этого — мир перестанет существовать в привычном виде. Он станет миром Тома.       А Дамблдор?       Эстер горько усмехнулась. Дамблдор играл в свои игры, как всегда. Он никогда не действовал ради конкретного человека — только ради идеи. В его мире все были фигурами на шахматной доске, и даже светлые намерения не меняли того факта, что он жертвовал ими без колебаний.       Он тоже не был выбором. — Куда же мне идти? — прошептала она вслух, глухо, едва различимо.       И все же она чувствовала — обе нуждались в ней.       А она? Она была лишь пустой оболочкой. Разбитой.       Слезы снова подступили, но на этот раз Эстер не дала им упасть. Губы сжались в тонкую линию, пальцы вцепились в матрас так, что костяшки побелели. — Что мне делать… — ее голос сорвался. — Кого слушать? Кому верить?       Ответа не было.       Только вязкая темнота в груди и осознание: какой бы путь она ни выбрала, она уже не та Эстер, что смеялась в лесу с Томом. Та женщина умерла вместе с рекой, превратившейся в кровь.       Теперь нужно было решить, кем она станет — пешкой, жертвой, или чем-то большим.       Хоть сил на это у нее пока не было.

***

      Но сон в душной комнате был для нее раем. Тишина, пусть и напряженная, хотя бы позволяла дышать. За этим последовал ад — настоящее, невидимое, скользкое. Аластор Грюм и те, кто когда-то называл себя друзьями Теда Тонкса, пришли за ней.       Каждое утро они приходили, задавали вопросы, требовали имен, мест, планов Волдеморта. Их метод был изощренным, подточенным годами: тишина, удары по самолюбию, смех над страхом, резкие движения, чтобы показать власть, пытки магией. Они знали, что Эстер сильна, но думали, что смогут сломать даже ее — как ломают стекло, точечно, без усилия.       И Эстер смеялась. Смеялась сквозь страх, сквозь удары, сквозь холодный, пронзительный контроль. Она смеялась, когда они рычали от раздражения, когда пытались заставить ее назвать хоть одно имя. И каждый раз, когда ее кровь, едва заметно, касалась ткани, она плевала на пол, тихо шепча: — Рада, что грязнокровка сдох, как положено ему. Мерзко, правда?       Пытки продолжались, но не могли сломить ее дух. Каждый раз, когда они уходили, оставляя за собой гулкую пустоту комнаты, Эстер лежала на холодном полу, слушала собственное дыхание, чувствуя, как пустота внутри неё наполняется гневом. Гневом на Тома, на Орден, на всех, кто предал, на тех, кто хотел стереть ее как личность. И где-то внутри, сквозь страх и боль, она чувствовала, что не сломлена. Не полностью.       Они пришли снова. Но на этот раз — их шаги были тяжелее, голоса резче. Эстер услышала скрип двери и почувствовала, как в комнату ворвался холод, но этот холод был ничто по сравнению с тем, что последовало.       Аластор вошел первым. Глаз его вращался, бешено выискивая каждую деталь, словно он боялся упустить хоть малейшее движение. За ним — еще двое, молчаливые, как тени. Их лица Эстер уже знала: те самые, что вчера смеялись, когда она падала на колени. — Сегодня, — сказал Грюм, — мы не будем играть.       И заклятие ударило почти сразу. Резкая вспышка, будто тысячи игл одновременно вошли в кожу, и она закричала. Тело выгнулось, пальцы судорожно впились в каменный пол, ногти сломались, но она не переставала кричать. — Говори! — рявкнул один из них. — Где он? Где прячется твой хозяин?       Но ответом был только крик. Беспомощный, сорванный, полный боли.       Мир начал расплываться. Сначала стены — они плавились, превращались в уродливые силуэты. Потом голоса — они становились то слишком громкими, то слишком далекими, будто доносились из-под воды. Внутри нее что-то ломалось, трещало, как стекло под давлением.       Ее смех исчез. На его месте остался только вой. Вой, который рвал горло.       Заклятия сменяли друг друга. Жар, холод, боль, хлысты света. И Эстер чувствовала, как ее душу вырывают по кускам, как память превращается в крошево. Она теряла ориентиры — где сон, где реальность, где еще она сама.       И в этой невыносимой пытке, в самой глубине боли, родилось что-то новое. Тьма. Густая, тяжелая, вязкая. Она поднималась изнутри, как яд, и заливала каждую жилу.       «Уничтожить их… всех…»       Мысль родилась сама, не как желание, а как потребность. Как дыхание. Как последний инстинкт выживания.       Она закричала снова — но теперь это был не просто крик боли. Это был крик ярости. В нем было что-то первородное, звериное. Даже они на миг отшатнулись, потому что в этом звуке было слишком много силы, слишком много ненависти. — Ты сломаешься, — прошипел Грюм, подступая ближе. — Все ломаются. Даже ты.       Эстер подняла на него глаза. Красные, налитые кровью, без прежнего света. И тихо, сквозь сиплый голос, произнесла: — Когда я выберусь отсюда, ты сдохнешь первый, Грюм.       И в тот миг Грюм впервые моргнул, впервые позволил себе тень сомнения.       Но она уже не видела этого. Она видела только одну картину — как все вокруг горит. Как их лица искажаются в агонии. Как они кричат так же, как кричала она.       Тьма в ней жила. И чем сильнее были пытки, тем громче звучал ее шепот. Она переставала быть той Эстер, которую знала. Она становилась чем-то другим.       Эстер рухнула на бок, тяжело хватая воздух, будто каждая вдох и выдох были войной. В горле жгло, тело дергалось от остаточных разрядов боли. Кожа пульсировала, как будто ее терзали тысячи невидимых клинков. Она пыталась сосредоточиться хоть на чем-то, но перед глазами все плыло.       И вдруг — новая вспышка. Заклятие ударило в грудь, и крик вырвался сам, пронзительный, сорванный, полный отчаяния. Казалось, еще одно движение — и ее разум треснет окончательно, сорветься в темноту. — Хватит… — она захрипела, но заклятье снова ударило, и тело выгнулось дугой. — Хватит!       Ее голос перешел на крик, срывающийся и бешеный: — Я буду говорить!       Колдуны переглянулись. Даже Грюм чуть замер, скосив на нее свой дикий глаз. Эстер поднялась на колени, едва держась, руки дрожали. Губы потрескались, по подбородку текла тонкая струйка крови. И все же ее голос, хриплый, но наполненный злой силой, разнесся по комнате: — Я буду говорить, только с Гарри Поттером!       Тишина рухнула на каменные стены, звенящая и мертвая.       Сначала они не поверили. Один из магов хрипло рассмеялся, другой шагнул к ней, будто собирался ударить еще раз, но Грюм поднял руку. Его искусанное, искаженное лицо застыло, в глазах мелькнула тень недоверия. — Поттер? — его голос прозвучал низко, угрожающе. — Ты смеешь ставить условия?       Эстер оскалилась, и в этом оскале не осталось ничего человеческого. — Или Поттер… или вы никогда не услышите то, что я знаю.       Слова вышли с трудом, она едва могла говорить — каждое движение губ отдавалось болью. Но в ее взгляде уже не было мольбы. Только холодная ярость.       Грюм смотрел на нее долго. Потом резко развернулся, словно что-то обдумывал. Его спутники молчали, шокированные ее требованием. В воздухе повисла напряженность, почти осязаемая. — Достаточно, — бросил он коротко.       И они вышли, тяжелые шаги стихли в коридоре, дверь закрылась с гулким звуком. Комната погрузилась в тишину.       Эстер осталась лежать на холодном камне, кровь из рассеченной губы стекала на пол, оставляя тёмное пятно. Она сплюнула — густая красная капля упала рядом, расплескавшись на сером. Чистая. Блэковская.       Дверь отворилась с тихим скрипом. В проеме появилась женщина, которую Эстер раньше не видела: высокая, с лицом строгим и холодным, как зимний рассвет. Ее глаза, словно два темных омута, не выражали ни капли сочувствия.       Она подошла молча, вытянула из-за пояса длинные, иссиня-черные кандалы, которые сами по себе излучали слабое, давящее свечение. Металл будто жил — звенья слегка подрагивали, издавая тонкий гул. — Встань, — голос ее был ровный, лишенный эмоций.       Эстер попыталась пошевелиться, ноги дрожали, но женщина не собиралась ждать. Секунда — и заклятие подхватило еЕ, заставив подняться. Холодные кандалы сомкнулись на запястьях. В тот же миг Эстер ощутила, как ее магию будто стянули в узел и заперли глубоко внутри. Сила стала чужой, недосягаемой.       Ее повели. Коридоры старого дома тянулись бесконечно, пропитанные сыростью и шепотом прошлых веков. Каждый шаг отдавался в голове гулом. Эстер смотрела на стены, и ей казалось, что старые портреты наблюдают за ней, осуждая или усмехаясь.       Наконец они вышли в большую гостиную. Комната встретила ее теплом огня в камине и чужими взглядами.       Первым, кого она увидела, был он. Гарри Поттер. Он стоял у камина, свет от пламени ложился на его лицо, делая его старше, чем он был на самом деле. В глазах — удивление и напряжение. Эстер остановилась. Их взгляды встретились. На миг — и мир будто сжался вокруг, оставив только их двоих.       Но рядом с ним уже выстраивалась стена: Сириус Блэк, с мрачным выражением и сжатыми кулаками; Артур Уизли, обеспокоенный, словно пытающийся сразу понять, кто перед ним; Нимфадора Тонкс, держащая руку на палочке, настороженно наблюдая; и Римус Люпин — усталый, но внимательный, словно чувствующий каждое ее движение.       Эстер усмехнулась сквозь кровь на губах. — Я буду говорить, — голос ее был хриплый, но твердый, — только с ним.       Она кивнула в сторону Гарри. Сириус шагнул вперед, его глаза вспыхнули гневом: — Эстер, здесь мы ставим условия, не ты.       Эстер склонила голову набок, ее взгляд стал хищным, почти безумным. — Или вы получите… ничего.       Тишина упала на комнату, тяжелая, как свинец. Огонь в камине потрескивал, но никто не двигался. Все ждали решения одного человека.       Гарри.       И именно он теперь должен был решить — рискнуть и выслушать ее наедине, или отвергнуть, потеряв, возможно, то, что она могла сказать.       Гарри медленно обвел взглядом собравшихся. На миг он увидел в лицах друзей отражение их сомнений и тревоги. Но потом, словно стиснув зубы, он произнес: — Хорошо. Я поговорю с ней. Наедине.       Сириус хотел возразить, губы уже приоткрылись для резких слов, но Гарри выдержал его взгляд — твердо, упрямо, как умел только он. И Сириус, скрипнув зубами, отступил. Один за другим все вышли из комнаты, и дверь за ними закрылась с тяжелым глухим звуком.       Эстер неторопливо опустилась в кресло. Ее движения были осторожны — тело еще помнило пытки, но в них чувствовалась странная власть, будто она сама выбрала этот момент. Взгляд ее скользнул к огню, и пламя отразилось в ее глазах, придавая лицу усталое выражение.       Гарри сел напротив. Молчание повисло между ними, наполненное треском поленьев. Эстер заговорила первой: — Когда-то ты спрашивал, знакомы ли мы. — Ее голос был мягким, почти задумчивым. — Я видела тебя. Совсем маленьким. Я видела тебя в ту ночь, когда твои родители умерли. И тогда впервые меня коснулась мысль, что Том жесток. По-настоящему. Он убивал невиновных.       Она улыбнулась горько. — Не думай, я не была в том доме вместе с Темным Лордом. Нет. Мое сердце было разбито, когда он исчез, и я пыталась понять, что с ним случилось. Так я оказалась в доме, в который тебя отправил Дамблдор. И там я увидела ту ночь. В твоей голове.       Гарри вздрогнул, но не перебил. — Твоими глазами, — продолжала Эстер, — я видела, как Лили Поттер отчаянно защищала своего ребенка от монстра. Возможно,м у тебя даже остались сувениры с той встречи. Я оставила тебе игрушку — ворона.       Гарри удивленно посмотрел на женщину перед собой, не понимая та ли Эстер Блэк сидит перед ним. Та ли это жестокая убийца, которая была правой рукой Волдеморта и убила мистера Тонкса, сестра Беллатрисы Лейстрейндж? Она улыбнулась, чуть наклонив голову, и в этой улыбке было нечто успокаивающее. — Ты должен знать: я сама догадалась о том, что замышляет Том. И мне это не нравится. Совсем. — Она перевела взгляд с огня на Гарри, и в ее глазах мелькнула усталость. — Твои друзья думают, что я едва ли не вторая рука Темного Лорда. Но правда в том, что я уже давно не вхожу в круг его доверенных лиц. Он не верит мне. И, наверное, никогда больше не поверит, ведь уже попытался убить меня, избавиться.       Она на миг замолчала. Каминный свет выхватывал резкие тени на ее лице. Словно она говорила не только Гарри, но и себе. — Том хочет возродить первородную магию, — ее голос стал ниже, серьезнее. — Даже объяснить трудно… Это дикое, неестественное стремление. Он хочет стать самой магией. Не колдуном, не властелином, а чем-то большим. Сущностью. Силой. Для этого ему нужны четыре ключа.       Эстер чуть приподняла руку в кандалах, и металл зазвенел в тишине. — Три ключа у него уже, полагаю, есть. И я думаю, что последний ключ — жертва. Это ты, Гарри.       Огонь хлестнул искрами, и в комнате стало тише, чем прежде.       Гарри сжал кулаки, всматриваясь в ее лицо, пытаясь понять, где ложь. Его голос прозвучал резко: — Почему я должен верить тебе? Все это может быть ловушкой Волдеморта.       Эстер медленно повернула голову от камина к нему. На ее губах появилась легкая, почти насмешливая улыбка. — Ловушка? — она протянула слово мягко, словно пробуя его вкус. — Зачем? Я ведь не призываю тебя к действиям. Не прошу сбежать, не зову на встречу, не предлагаю сделку. Я просто рассказываю то, что знаю сама.       Она чуть наклонилась вперед, ее волосы упали на лицо, и в отблесках пламени ее глаза сверкнули странным светом. — Подумай, Гарри, — ее голос стал тише, но от этого только острее резал тишину. — Если бы это была ловушка, ты бы уже был мертв.       Гарри сжал губы, молчал, но его взгляд оставался жестким. Эстер выдохнула, в кандалах звякнули звенья. — Хочешь — я тебе все покажу? С помощью легилименции?       Она снова посмотрела в огонь, словно разговор ее не касался, и добавила: — Тогда тебе не придется верить моим словам. Ты увидишь то, что видела я.       Гарри сидел напротив нее, и в груди у него тяжело билось сердце. Слова Эстер застряли в его голове, но недоверие, словно камень, не отпускало. Он вспомнил, как Снейп ломал его защиту, каково это — когда кто-то роется в мыслях, словно в чужой книге, без права закрыть страницы. Но здесь все было иначе. — Хорошо, — наконец выдохнул он. — Я соглашусь. Но если ты попробуешь что-то сделать, хоть что-то…       Эстер усмехнулась, и в ее улыбке не было ни страха, ни бравады — только усталость. — Я в кандалах, Гарри. У меня нет силы, чтобы причинить тебе вред. Все, что я могу, — это открыть тебе то, что храню внутри. Остальное зависит от тебя.       Она подняла взгляд. Их глаза встретились, и Гарри ощутил странное, тревожное спокойствие — как будто стоял на краю бездны и сам делал шаг вперед. — Ладно, — сказал он, чувствуя, как во рту пересохло. — Покажи.       Эстер кивнула. Она прикрыла глаза, сосредоточилась, и легким движением головы будто подтолкнула его: — Не сопротивляйся. Просто смотри.       Мир качнулся. Все вокруг исчезло. «... — Давай, скажи мне сама, какого черта ты делала в доме Сириуса Блэка? — Я не могу рассказать... — Ты… — начал он, и в его голосе было столько злости, что воздух, казалось, сгустился. — Ты осмелилась уйти к этим отбросам, зная, что после того, как я узнаю, единственным моим желанием будет убить тебя, — и теперь ты говоришь мне, что не можешь ничего сказать? — Или, может, тебе есть, что скрывать? — продолжал он, ледяным тоном. — Или ты ждала, что я просто приму это молча...» «... — Ошибаешься. — Он выпрямился, убирая руки со стола. Его голос стал холоднее, острее, словно лезвие кинжала, приставленное к ее горлу. — Ты больше не на особом счету, Эстер. Больше не смеешь надеяться на мое терпение, на мою милость. Или ты выполняешь мои приказы и не встречаешься с врагами за моей спиной...» «...Риддл медленно вытянул руку и коснулся камня. Красные руны вспыхнули ослепительным светом, пульсируя, словно бьющееся сердце, требующее новой жертвы. Лорд Волдеморт хищно посмотрел на нее, и внезапно Эстер все осознала. Все, что было до этого — крики, угрозы, насмешки, даже удары — это было только вступление. Подготовка к ее настоящему наказанию. Он хочет забрать ее магию. Она не успела даже выдохнуть, когда из камня вырвался ослепительный алый луч и вонзился в грудь. Мир вокруг вспыхнул, сжался в один крошечный миг боли. Эстер вскрикнула, но голос заглох в этом раскаленном вихре, что разрывал изнутри. Будто крюки вонзились глубоко в сущность, в самую основу магии. Ее не просто вытягивали — ее вырывали с кровью и плотью, рвали, ломали. Каждая кость в теле будто трескалась под давлением, мышцы разрывались, сухожилия горели огнем. Казалось, что ее магическое ядро выдирали, сдирая с нервов, с костей, с самого существования. Она не могла дышать. Она не могла кричать. Только гореть в этой агонии...» «...Перворожденная магия не нуждается в жестах, в словах, в законах, что придуманы магами. Ее можно почувствовать, но нельзя удержать. Ею можно дышать, но нельзя повелевать. И посему, когда мир был на грани разрушения, ее запечатали. Четыре ключа скрыли ее от жадных рук Первый ключ — кровь. Не в руках знания, но в жилах, что помнят древнюю силу. Но кровь должна быть отдана не в жертву, но в признание. Лишь тот, кто примет свою природу, сможет шагнуть к ней. Второй ключ — место. Есть места, что помнят, есть камни, что видели, есть реки, что шепчут. Они — хранители магии. Найди место, и оно откроет тебе двери. Третий ключ — воля. О, сколь многие пали здесь! Ибо человек слаб. Ибо человек хочет владеть, но магия не терпит хозяев. Кто ищет ее, должен снять с себя все путы, должен отринуть страх. Тот, кто сделает шаг без сомнения, найдёт ее. Но сколь многие падали, едва ступив на этот путь... Четвертый ключ — жертва. И не малую цену требует она. Лишь тот, кто принесет в дар не кровь чужую, но свою судьбу, сможет держать ее в руках. Что есть жертва? Тот, кто ищет, должен знать — нет пути назад. Нет возврата. Только вперед. Только магия. Только вечность. Я пишу эти строки, ибо боюсь. Я видел магию. Я слышал ее зов. И знаю, что если кто-то разбудит ее... Мир никогда не будет прежним...» «...Арбери замерла возле старого, полуразрушенного фундамента, положила ладонь на камень, и шепот ее превратился в тихую песню, которую Эстер не могла разобрать, но ощущала на коже — словно вибрации магии... ...Эстер сделала шаг назад, ощущая тяжесть камней под ногами, и поняла, что дыхание Арбери стало ровным, почти медитативным... ...последнее, что она увидела, — ослепляющий свет Арбери, яркий и холодный, пронзающий темноту леса...»       Гарри очнулся резко, словно его выбросило на поверхность из глубокой воды. Он судорожно вдохнул, хватая воздух, будто все это время не дышал. Сердце колотилось так, что казалось, грудная клетка вот-вот расколется.       Комната вернулась — огонь в камине, кресло, ее бледное лицо. Но воспоминания, что он только что пережил, еще жили в нем — боль, которую испытала Эстер, холодный голос Волдеморта, строки древнего дневника, слепящий свет Арбери.       Гарри провел ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя. Внутри все дрожало. Ему хотелось обвинить ее во лжи, но в груди жгло чувство, которое он слишком хорошо знал — правда. Это было слишком реально, слишком живо, чтобы быть подделкой.       Эстер молчала. Только ее дыхание было слышно, тихое, уставшее. Она смотрела на него, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было ни вызова, ни ожидания — только усталое признание: «Вот кто я есть. Теперь решай сам».       Гарри поднял глаза на нее. И вдруг понял, что впервые с тех пор, как встретил ее, не ощущает ненависти. Только странное, болезненное понимание.       Мальчик, который выжил, откинулся на спинку кресла, сжал кулаки. Он верил. Но вместе с верой пришел страх.       Если все это правда… значит, он и есть та самая жертва.