26. Две встречи
20 июня 2024 г., 12:00
Орочимару никогда не думал встретить Цунаде в таком состоянии. Он и сам был не в лучшем виде, но видеть ее, одетую во всё черное, было очень больно. Ее прежде горящий, искрящийся взгляд не выражал никаких эмоций. Казалось, что из нее вытянули жизнь. Сакумо выглядел под стать ей и придерживал ее за руку.
С ними была невысокая, худощавая женщина неопределенного возраста. На первый взгляд она казалась намного младше них. Стоило посмотреть на нее иначе, под другим углом, — всё становилось на место: как и сообщала ему сестренка, Кацую старше ее, и это было правдой. Отчасти эта женщина напоминала ему заведенный механизм: двигалась живее, чем сестренка с мужем, когда к ней обращались — отвечала на вопросы, но стоило оставить ее в покое, завод заканчивался, и она застывала на месте, будто забывала пошевелиться. Наблюдая за ней, становилось не по себе.
Ёшитойо-сенсей лично просил Цунаде за нее. Сестренка писала ему в предыдущем письме: мол, она почти всю жизнь прожила около озера Шиккоцу, и шум города для нее непривычен. Его не нужно было просить дважды — сам предложил поселить ее у себя. Вдвоем легче жить, и всегда есть с кем перекинуться словом.
Они встретились в Хито на вокзале. Погода в середине января, как зеркало, отражала все, что было сейчас на душе. В полдень на улице было темно: низкие тучи давили с неба, накрапывал противный зимний дождь, от которого не спасал никакой зонт. Забежали в прокуренную столовую — хоть какое-нибудь убежище от дождя! Заказал бутылку щёчу — на четверых достаточно, чтобы притупить способность думать.
— Он никогда не употреблял алкоголь, — подала голос Кацую. Неизвестно, что она хотела сказать этим: то ли вспоминала покойного, то ли предостерегала их, но к бутылке после ее замечания никто не притронулся.
— Если хотите вспомнить Ёшитойо, съешьте маринованный дайкон, он очень любил его, — добавила после недолгого молчания.
Орочимару ненавидел дайкон. Не переваривал на дух, но когда на стол поставили тарелку с белыми, нарезанными кусочками, ел как никогда раньше. В первый раз за время встречи заметил на лице Цунаде хоть какую-то эмоцию. Да, сестренка была удивлена, глядя на то, как он запихивается дайконом.
— Он погиб в бою, — сказала Цунаде. Об этом она и сообщала ему в письме. Под электрической лампочкой в ее глазах заблестели слезы. В каком бою, если сейчас нет войны?
— Это случилось в Хакодатэ, — заговорила Кацую намного тише обычного. — Он вернулся в Хакодатэ, мы собирались на паром. А потом на нас напали, — здесь ее голос дрогнул. — Мы взялись за оружие, пришлось отстреливаться. Почти ушли от них, но дом, где мы спрятались, был очень хлипким. Ёшитойо прислонился к стене, надеясь напасть на вошедшего, и в этот же миг был проткнут мечом. Через стену. Вы представляете? — обратилась к ним почти шепотом. — Вот сюда, — показала на себе, рисуя линию от сердца вниз по животу. Ее рука застыла на животе, как и она сама.
Молчание давило на виски. В этот раз оно затянулось слишком надолго. Осторожно мазнул взглядом по часам, висящим на стене: пора выходить, чтобы добраться в деревню до темноты.
— Он быстро оправился от удара, — Кацую отмерла и тихо продолжила говорить. — Расправился с нападавшими, а потом отказался от больницы и не смог продолжить путь.
В ее глазах не было слез, но она снова застыла, только теперь рассматривала свои ладони, будто на них видела больше, чем все остальные.
«Посттравматический синдром, — проговорил он себе в уме. — Успокоительные сборы, хорошее питание и отсутствие любых переживаний» — сам про себя и рекомендовал, хотя был далек от психиатрии.
— Значит, он и похоронен в Хакодатэ? — спросил Сакумо, чем отвлек женщину.
— Да, господин, — ответила ему с легким поклоном. — У памятника Хеккецу-Хи.
— Кровь воинов, павших за праведное дело, через три года становится яшмой, — проговорил Орочимару, глядя в одну точку. Эти кандзи были выбиты на мраморном памятнике на горе Хакодатэяма. Помнил, как в детстве Ёшитойо-сенсей водил их к памятнику и рассказывал почти о каждом павшем воине Шинсенгуми, что были похоронены там. Так поразительно ясно, будто знал их с рождения. Для них, маленьких, они были сродни легендам. Теперь, с высоты своего возраста и знаний, знал, что сенсей создал отряд своими руками и был для каждого как отец. Вдвоем с Цунаде они осиротели еще раз. В горле застрял огромный ком. Глаза застило слезами.
После его слов снова повисла тишина. Посмотрел на Цунаде — кажется, сейчас она выглядела еще более несчастной, чем на вокзале. Отчаянно захотел забрать себе хоть малую часть ее горя, обнять, да кто ж позволит? Еще раз посмотрел на часы.
— Нам пора, — строго сказал, желая поскорее прекратить это мучение, и поднялся из-за стола.
— Братик! — встрепенулась, будто почувствовала его мысли. — Так скоро?
Бросилась ему на шею, вжимаясь лицом в дорожный плащ. Кто б знал, что умелая фехтовальщица искала защиты в нем? Нет, он не мог отказаться от возможности обнять ее. Им обоим нужно было это.
— Что бы ни случилось, я всегда с тобой, слышишь меня? — быстро сказал, прижимая ее к себе. — Где бы ни находился, всегда с тобой. Всегда.
Почувствовал, как Сакумо похлопал его по плечу. Намек был понятен. Выпустил ее из объятий и попрощался.
Повод лишний раз встретиться с сестренкой всегда был для него сродни празднику. Но только не так, как сегодня. Боже упаси встречаться с ней при таких обстоятельствах! Сейчас, на обратном пути, он присматривался к своей спутнице. Она бодро шагала рядом, если заговаривал с ней — отвечала, но за видимым проявлением самое главное было скрыто от посторонних глаз: ей намного хуже, чем им с Цунаде.
Сестренка рассказывала о ней после возвращения с Эдзо. Кацую помнила, как сенсея привезли после битвы в имение Сенджу на озере Шиккоцу. Она общалась с ним все эти годы. Следующее умозаключение родилось само собой: она была с ним близка? Вряд ли он об этом когда-нибудь узнает.
*
Над горной местностью, где была деревня, дожди выпали слишком обильными. По улице сбегали бурные потоки воды, стены домов почернели от влаги. Между проливными дождями в долину опускался густой туман. Повсюду была сырость, даже внутри дома воздух был волглым. Не такой климат ему рекомендовали в санатории. В дождливую погоду заняться было решительно нечем, но все же было одно занятие — посиделки у старосты деревни. После работы с телами умерших и составления подробного описания Орочимару очень быстро вошел в круг местных посвященных: староста, полицейский и он — фельдшер. Кроме них частым гостем был горный инженер: в окрестностях выше по течению нашли проявления золота, и ему было поручено провести изыскания на предмет рентабельности будущей добычи. Он взахлеб рассказывал, как здорово все заживут, если прииск начнет работу. Староста слушал его, раскрыв рот, полицейскому было плевать, лишь бы не было странных смертей. Орочимару понимал: если прииск заработает, вода в реке станет непригодной. Держал свои мысли при себе и слушал, о чем рассказывают другие. После обильных дождей река вышла из берегов. Сильнее всего пострадала соседняя деревня на другом, более пологом берегу реки. С их стороны берег выше и он же спас от стихии. Это были еще не все напасти: выше в горах почвы размягчились, стали тяжелее и съехали огромным оползнем. Большая часть домов на другом берегу оказалась разрушена. Были погибшие, раненые. На простого фельдшера сразу свалилось столько практики! Орочимару не спал сутками, ухаживая за пострадавшими. Остались и сироты: трое маленьких детей и один мальчик лет одиннадцати. Его звали Мицуки, он напомнил Орочимару самого себя в детстве — такой же худенький, с умным, рассудительным взглядом. Малышей забрали родственники, а старший — он был из другой семьи — остался вроде как не у дел. — Пойдем, Мицуки, — Орочимару позвал его за собой. Ханами 1924 года они встречали втроем. Цунаде боялась изменений, которые происходили в ее жизни, наблюдая, как все меняется на глазах. Сестренку это страшило, она не хотела потерять контроль. В отличие от нее, Орочимару не боялся перемен: то, что происходило вокруг него, было приятно. Издалека и для тех, кто не знает, его, Кацую и Мицуки можно было считать полноценной семьей! Хоть такое, видимое и поверхностное, но ощущение полной семьи временами заставляло его замирать от счастья. В скором времени мальчишка заметил его с боккеном — Орочимару не прерывал своих занятий и выстрогал из древесины камелии деревянный меч себе для тренировок. Глядя на его интерес, сделал меч и ему. Пришлось обучать приемного сына азам Теннен Ришин Рю. — Ёшитойо остался бы доволен, — заметила Кацую, наблюдая за их тренировкой. Это было впервые, когда она заговорила с ним. С тех пор как стали жить вместе, она была не просто немногословна — они сутками не общались! Даже если она перестала застывать на месте, максимум, что он слышал от нее, это «да, молодой господин» или «нет, молодой господин». Да какой он молодой?! И господином ну никак не может быть! Много раз просил не называть себя так. Каждый раз она кивала и продолжала в том же духе. Утром Кацую уходила в горы, возвращаясь к вечеру с лекарственными травами. Не такого он ожидал от нее. Орочимару надеялся узнать побольше о покойном, о том, что их связывало, но разве можно ожидать от женщины-шиноби болтливости? Иногда встречался с ней взглядом, а по коже пробегал мороз — зыркала так, будто готова наброситься на него и убить на месте. Другого от куноичи не дождешься, и дело не в перенесенном стрессе. Скрытная, немногословная, незаметная. Из писем Цунаде знал, что она служила семье Сенджу еще до битвы при Хакодатэ, и еще знал кое-что: сестренка приказала ей присматривать за ним, чтобы хорошо питался и следил за своим здоровьем. — Молодой господин, вы никогда не думали обучать и остальных детей фехтованию? — снова спросила она. Орочимару закатил глаза, слыша от нее раздражающее «молодой господин». Она издевается? — Прошу, не называй меня господином, — устало сказал, не надеясь быть услышанным, но пообещал: — Если будут желающие, обязательно научу всех! В скором времени около дома фельдшера по вечерам собирались все деревенские мальчишки. Еще через два месяца предложили обучать фехтованию в ближайшей школе. Никогда бы не подумал, что в такой глуши у него будет столько дел! И все же насколько сильно не был занят, в уме всегда оставалось место для Цунаде. Перечитывал ее письма по нескольку раз, местами заучивая наизусть, и писал ответ в день получения. Сестренка все жаловалась, как хочет попасть к нему и как не хватает ей времени. Отлично понимал ее: занятия в додзе были с утра до вечера, инструктор так и не нашелся, а беременность невестки проходила очень проблемно. Когда девушке пришло время родить, Цунаде все также отписывалась, как мало у нее времени. Родился мальчик, назвали Сатоши, мать и ребенок были здоровы и полны сил. Теперь ее письма стали похожи на отговорки. Она писала очень убедительно, однако между строк чувствовал неправду. Не хочет? Боится? Значит, зерно соблазна никуда не делось. А есть ли смысл возвращать к жизни то, что не способно жить?*
В эту встречу все было иначе. Яркое солнце стояло почти в зените и слепило глаза, воздух, раскаленный до предела, размывал фигуру сестренки в светлом кимоно. Она быстрым шагом приближалась к нему, постепенно превращаясь из расплывчатого пятна в четкие очертания. Орочимару поспешил навстречу и остановился посреди улицы, расставив руки. Поймал и закружил ее, как делал всегда после долгой разлуки. — Родной мой! — выдохнула, стоило опустить ее на землю, и вжалась лицом ему в грудь. — Прости, все никак не могла вырваться! — Я бы ждал тебя и тысячу лет, — успел сказать прежде, чем вжался губами в ее соломенную шляпку. Она притихла на мгновение, а у него сбилось дыхание. Надеялся уловить остатки аромата речных орхидей, исходящий от ее волос. На этот раз сестренка слишком быстро вынырнула из его объятий. — Пойдем, покажу тебе свое житье, — взял ее за руку и повел в дом. Цунаде явно не ожидала увидеть его кабинет. По ее словам, он обустроил его даже лучше, чем она в свое время в деревне Хатаке. Местные, заметив плоды его деятельности, сами начали возвращать купленные у морфиниста вещи, а именно: немецкий микроскоп с поцарапанными линзами, ртутный тонометр с поврежденным шлангом, пробирки, предметные стекла и сосуды, несколько наборов для инъекций, стетоскоп и очень много марли. Он брал все, не глядя, и постепенно фельдшерский кабинет стал таким, каким хотел видеть по приезде сюда. Но даже в укомплектованный кабинет никто не спешил: редкие несложные травмы и легкие лихорадки лечились элементарно, не занимая много времени. Попробовал тоже занятие, чем занимались местные: производство масла камелии, но, в отличие от них, попытался выделить эфирное, содержащееся в листьях и лепестках. В душистом масле есть ценное вещество, которое можно было продать намного дороже. Несмотря на то, что жил в деревне, деньги были нужны, а их все еще не хватало. Орочимару теперь не один: хоть и не родные Кацую и Мицуки должны были питаться каждый день и одеваться не хуже других. Может, это и есть забота о семье? Жаль, не смог показать ей, как проводит занятие по фехтованию в школе. Зато Мицуки показал, на что способен с деревянным мечом. Цунаде пообещала ему экзамен в своем додзе, когда они приедут в Фукуоку. Она была очень рада видеть, как его жизнь налаживается даже в такой глуши. — Я могу больше не волноваться за тебя? — спросила, изучая его взглядом. — Волнение — бессмысленная трата времени, — заверил ее. — То, о чем переживаешь, либо случится, либо нет. Третьего не дано. — Не могу согласиться с тобой, — недовольно сверкнула ему глазами и поджала губы. Ее настроение вмиг сменилось. Возможно, она хотела услышать совсем не то, но он был честен с ней. Налил ей стакан отвара мяты с соком юдзу — холодящий и слегка кислый, он утолял жажду и помогал пережить жару, которая даже осенью стояла не хуже летней. Цунаде жадно принялась пить, с уголка рта по шее прокатилась капля и впиталась в ворот кимоно. Мысленно подобрал каплю языком с ее шеи. Отвернулся и отошел подальше от искушения. Предложил ей поесть, она ожидаемо отказалась — в такую жару никому кусок в горло не лезет. — Тогда пойдем, покажу тебе окрестности. У реки в лесу не так жарко, как здесь. Они миновали рисовые поля, широкий луг с выцветшей на солнце травой постепенно превратился в узкую тропинку. Отовсюду доносился стрекот цикад, здесь он в разы громче, чем в деревне. Под ногами была низкая и сочно-яркая бамбуковая поросль. По обе стороны появились невысокие деревья камелии с темно-зелеными, вощеными листочками. Совсем скоро наступит цветение, а с ним и горячая пора, чтобы успеть собрать драгоценное сырье. Он шел на шаг впереди и держал Цунаде за руку, ведя за собой. Тропинка начала подниматься и отдаляться от реки. — Не устала? — обернулся на нее. — Ну что ты говоришь? Нет, конечно! — Сейчас чуть вверх, а потом выйдем к низкому месту, и вода будет совсем рядом. Я хочу тебе кое-что показать. Там и отдохнем. — Интригуешь, — улыбнулась она. Он оглянулся на пройденный путь: на этом месте в просветах между лианами и стволами деревьев был виден другой берег реки, где в конце зимы сошел оползень на соседнюю деревню. Орочимару не был знаком с землемерным делом, но, как и все местные, удивлялся: откуда взяться оползню, если была узкая полоска деревьев где-то на полпути от соседней деревни вверх? Деревья всегда сохраняли от опасности. Находясь рядом с Цунаде, нужно было думать только о ней, однако ум то и дело возвращался к повседневности. Недавно Кацую рассказала ему, как собирала травы на том злополучном склоне и обнаружила, что стволы сломанных деревьев были подпилены у основания. Он не поверил ей, а потом сходил посмотреть и убедился в ее словах. Женщина стала чаще предостерегать его, чтобы не ходил сильно далеко и особенно не имел никаких дел с горным инженером. Она могла быть отчасти права, однако нужно еще доказать причинно-следственную связь. Об этом он и поведал ей. Кацую скривила губы в ответ. Лес вокруг них изменился: деревья стали выше, толще. Вместе с лиственными появились сосны и криптомерии, воздух стал более прозрачным и прохладным. Тропинка спускалась вниз и приближалась к реке. В этом месте приток Чикуго уже, а течение в нем сильнее во много раз. Издалека был слышен шум воды, как в водопаде. — Мы почти пришли, — прокричал ей и подхватил на руки перед крутым местом на пути. — Да что ты делаешь! По-твоему, я не способна ходить по земле? — возмутилась она вполне в духе своего характера. — Знаю-знаю, — отмахнулся и повел дальше. — Пойдем скорее! Из-за широких стволов им открылся вид на небольшой участок земли. Деревья росли реже, чем в остальном лесу, уступая свободное место зарослям невысокого бамбука. Солнце почти не доставало, только были заметны небольшие пятнышки бликов, перемещающихся вслед ветру, который играл в ветвях деревьев. Река была совсем близко: перекатывалась между побелевших валунов, принесенных с вершины. Пляжа как такового не было, только несколько гладких каменных уступов, словно выдавленных великаном в пластичной массе. Несмотря на бурлящий поток, у берега была спокойная заводь: за огромным валуном вода заворачивалась, вихрилась и поспешно сбегала вниз. Орочимару любил приходить сюда медитировать — спокойнее места не найти во всей округе. — Мы пришли, — сообщил ей и встал позади. — Посмотри внимательно на траву, ничего не видишь? — А? — переспросила его, не понимая, и сразу охнула. То ли от того, что положил ей ладони на плечи, то ли от увиденного. — Ты видишь это? — сказал ей на ухо. — Поводник. Сколько его много! Как на берегу Комэды, — ответила и развернулась к нему лицом. Никогда не видел такого широкого и открытого взгляда. Видел свое отражение в ее медово-карих глазах и готов был в них же потонуть. Она что-то беззвучно прошептала, и ее глаза стали ярче, потемнели и переполнились слезами. Не разобрал, что хотела сказать ему, слишком был занят моментом: видеть перед собой такой взгляд дороже сотни поцелуев и изощренных ласк, о которых мечтал втайне. — Орочимару, — наконец прошептала ему, улыбаясь, — ты неисправимый романтик. — Преувеличиваешь. Я хотел тебе показать красивое место. Присядь, отдохнем и пойдем обратно. Снял с себя верхнюю рубашку-хаори и расстелил на низкий бамбук, приглашая присесть рядом. Она немного помедлила и опустилась. — Не боишься замарать белое хаори? В ответ он помотал головой: нет, не боится. — Только не говори, что заставляешь пожилую женщину стирать! — Эта женщина скорее убьет меня, чем постирает, — усмехнулся он. — С чего у тебя такие мысли? — Ни с чего, — ответила и легла ему на колени. — Просто даже здесь не могу перестать думать о доме. — Я запрещаю тебе думать о чем бы то ни было. — Навис над ней и заглянул в глаза. Она медленно опустила веки. Грудь еле вздымалась в такт дыханию. Проследил взглядом линию ее талии, ведущую к бедрам и полусогнутым ногам. Она была красива. Нет, не так: она была прекрасна. — В таком красивом месте и рядом с тобой все мысли улетучиваются, — договорила и облизнула губы. Розовая кромка ее рта заискрилась влагой на солнце. Глаза все так же были закрыты. Укради он ее поцелуй, и вдогонку она подарит ему еще один. Орочимару замер, не веря своим глазам. Какими близкими ни были их отношения, насколько бы не мог прикоснуться к ней, сейчас она впервые лежала на его коленях. Наклониться и поцеловать ее — что может быть проще? Повернулся в противоположную сторону и еле дотянулся до белого цветка орхидеи. Тугой стебель лопнул в пальцах. Цунаде открыла глаза и привстала на локте. — Лежи! — Как я могу лежать, если ты постоянно дергаешься? — Больше не буду. Закрой глаза. — Ты что удумал? — недоверчиво покосилась на него, держа голову в нескольких сантиметрах от сведенных колен. — Ничего из того, что ты себе нафантазировала! — ухмыльнулся, чувствуя свою победу. — Ложись! — резко наклонился к ней близко-близко, и это сработало: Цунаде опустила голову и даже вжалась затылком в его ноги. — Испугалась? То-то же. Теперь закрой глаза и будь внимательной. Она сделала, как он просил, даже удивительно, зная ее нрав. Орочимару осторожно провел цветком около ее носа, давая почувствовать тонкий аромат. Почувствовала. Даже с закрытыми глазами переменилась в лице и приоткрыла рот. Провел зубчатым лепестком по контуру ее губ и снова вернул к носу. Ее веки задрожали, хотела открыть глаза, но он снова отнял цветок и медленно очертил им линию скул, щеки, спустился к шее, в том месте, где бьется пульсирующая вена. — Орочимару, — лениво прошептала одними губами и резко открыла глаза: — Змей-искуситель! В какой-то степени он был готов к ее выходке и даже вовремя отпрянул, но что это был за взгляд! В нем сгорали сотни звезд и тотчас же рождались новые. Ей нравилась его игра. Быстро привстала с его колен. Хотел задержать ее, но было поздно — она сидела впереди него, а вид ее ровной спины говорил о легком возмущении. Зная ее характер, мог предположить: она либо взорвется упреками, либо отвлечется и моментально забудет. Протянул руку и осторожно заправил цветок в ее волосы. — Что ты делаешь? — спросила и вскинула руку, чтобы ощупать место прикосновения. — Заправил орхидею тебе в косы, если позволишь, соберу еще, и будет красиво. Она ничего не ответила, только слабо улыбнулась из-за плеча и быстро перевела взгляд на реку. Цветов было много: куда ни ступи, как ни повернись, в листьях бамбука скрывались белые зубчатые пятнышки, похожие на крылья журавля. Не вставая с места, сорвал несколько штук и принялся поочередно вправлять между сплетениями кос. Получалось красиво и ароматно. Стоило подобраться ближе, ее собственный запах, так похожий на запах орхидей, смешивался с цветочным. Встал на колени позади нее, оглядывая свою работу: две светлые косы, заколотые шпильками, расцвели на глазах белыми ароматными цветами. Не удержался: приблизился к ее волосам и вдохнул сладкий аромат, опустился чуть ниже к шее и провел носом по линии роста волос на затылке. На ее коже выступили мурашки, как от холода. Стоял жаркий день. Мгновение спустя она спросила его таким тоном, будто и не почувствовала ничего: — Готово? — Да, можешь потрогать, только прошу, аккуратнее! — Взял ее руку в свою и поднес к волосам, чтобы она ничего не испортила. Жаль только, что волшебный момент был испорчен! — А можно мне такой цветок? Он протянул ей один, с крупными лепестками и ярко-зеленым стеблем. Вместо того чтобы понюхать его, она стала водить им по воздуху, чтобы лепестки-крылья еще сильнее трепетали. — Та-рам, ра-рам, ра-рам, та-рам, — тихо напела ему мелодию и спросила: — Ты помнишь ее? Он не помнил. Стоял на коленях за ее плечом, был так близко и так далеко от нее. Эта мелодия была чем-то настолько знакомым, что обычно помнят с детства, как, например, руки матери. У него не было ни отца, ни матери. Единственное, что осталось с раннего детства, это длинные темные волосы. Все детство в приюте прятался от цирюльников и специально ходил с длинными волосами, надеясь, что когда-нибудь его узнают. Он так и не был узнан родителями. — Я не помню. — Нет, — покачала головой, а затем подняла взгляд на него. Смотрела глаза в глаза. И опять искры мешались со звездами в темном янтаре. — Ты должен ее помнить. Нам было лет семь, может, восемь, мы сидели с тобой точно так же, только на берегу Комэды, и, как сегодня, там росло много поводника. Ты бегал вокруг меня, напевая этот мотив, и размахивал цветком, отчего его лепестки развевались на ветру. Находился к ней так близко, казалось бы, наклонись и сорви ее поцелуй, как тот белый цветок. Это было проще простого. Орочимару застыл на месте. Руки и ноги налились свинцом, превратились в камень, подобный тому, который лежал у берега реки. — Надо подумать, — ответил ей, едва успел стряхнуть с себя наваждение. Когда она уедет, у него будет достаточно времени подумать и разложить воспоминания на составные части. Опустился рядом и затем, недолго думая, примостил голову ей на колени, как и она ему чуть раньше. Почувствовал ее пальцы у себя в волосах. Она распустила ленту, сдерживающую волосы, и ласково перебирала толстые, тяжелые, длинные пряди, проводила подушечками пальцев по коже головы — это было умопомрачительно приятно. Повернулся на бок и подтянул ноги под себя, чувствуя возрастающее напряжение в паху. Как бы далеко ни гнал мысли, естественная реакция тела не запоздала. Цунаде внезапно наклонилась к нему и жарко прошептала в шею, втягивая носом запах его кожи: — Ты пахнешь камелией! — Ох, Цуна! Ты что делаешь? — прошипел, чувствуя ее дыхание на шее у яремной ямки. Дыхание враз сбилось, а все усилия над тем, чтобы привести мысли в порядок, пошли крахом. Возбуждение с новой силой прокатилось по телу. Пора было прекращать это мучение. Пожалуй, он никогда не пойдет на поводу своих чувств. Цунаде — не его женщина, и даже если она ответит на его инициативу, это будет слишком похоже на милостыню с ее стороны. Он не нищий, чтобы выпрашивать подаяние. Отстранился от нее и встал на ноги. Завязал волосы в хвост и пошел к реке, чтобы умыться. Присел на корточки на краю каменного берега. Вода была обжигающе-ледяная — в самый раз, чтобы убрать остатки наваждения. Возможно, он слишком увлекся, если не заметил, как Цунаде настигла его и здесь. — Ты, кстати, обещал мне пузырек эфирного масла или опять не помнишь? — сверху послышался ее голос. — Ты неисправима! — обернулся, зачерпнул пригоршню воды и брызнул на нее. — С ума сошел?! — взвизгнула и отскочила назад. От холодной воды сводило руки, но было так приятно находиться здесь, рядом с ней. Если бы этот момент можно было растянуть подольше… Обратный путь не занял много времени. Под лучами заходящего солнца вернулись в деревню, держась за руки.
