Гавана, я люблю тебя!

      «TYO — HAV» на чуть мятом билете, из которого Сатору пытался сделать оригами, а затем получил очередной подзатыльник от Сугуру с вопросом: «А из загранпаспорта журавлик сообразишь?». Самый дешёвый перелёт — тридцать девять часов, Сатору хотел возмутиться в кабинете босса, что его тощая, но крайне грациозная задница не выдержит сидения на синтетической коже, от которой к ногам треники прилипают намертво, в течение стольких часов. Но Сугуру — ну, это же Сугуру, само благородство и финансовая грамотность. «Что вы, это не стоит лишних затрат, можно и с ночной пересадкой». И как-то закрутилось.       Двенадцать часов сорок минут в самолёте до Мехико. Сатору заглядывает в экран ребёнка на соседнем сиденье, который смотрит мультики на испанском. От турбулентности закладывает уши, мерцают среди ночи метки «Не курить», отчего Сугуру нервно трясёт ногой время от времени. Увы, стюардессам он нравится не настолько сильно, чтобы те разрешили ему нарушать правила передвижения в общественном транспорте, если можно так выразиться, зато ему предлагают комплименты от авиакомпании с улыбкой на красных губах. Сугуру тогда чуть тушуется, вежливо отказываясь и помахивая ладонями отрицательно, тогда как Сатору специально нахально подпирает щеку, говоря что-то вроде: «А мне, дорогуша, пожалуйста, час с сахаром. Да, да, побольше», на что его спутник лишь хихикает, едва сдерживая полноценный смех, чтобы потом снисходительно поглядывать на надувшегося.       — Ну, чего ты так? — тепло улыбается он, переполняемый такой глупой нежностью, говорит это тихо, своим размеренным и успокаивающим тоном, потому что такой вот Сатору глупый, но это всегда очаровательно по-своему, даже когда тот нахохливается ещё больше. В ответ на это Сугуру протискивает руки между Сатору и креслом, прижимая к себе, утешая его так, мол, «Ну что ты, не злись, я же вот он, твой и ничей больше», и пока тот хмурится и отворачивается ещё больше, Сугуру крепко-крепко его обнимает, прижимаясь щекой, словно создавая вокруг себя успокаивающую ауру. Показывая то, как ему его место с Сатору сильно нравится.       Пятый час перелета. Сугуру пытается создавать видимость жизни, но, пожалуй, перечитывание в очередной раз статьи про биологические особенности Байкала из затертого журнальчика в кармане сиденья перед ним не слишком интригует. Зато картинки классные — бирюзовые глубины, эталоны-спортсмены в пуховиках, улыбающиеся так, словно Святой Грааль нашли, и тут уж и Сатору увлекается, хотя, пожалуй, больше чужим плечом, а не картинками, прижимаясь щекой к майке и уже не помня, что когда-то обижался.       В этом все они: тысячи касаний ненароком, пальцы, плечи, головы, колени. Не то чтобы это та тактильность, что умилительна своей тягой к нежности — напротив, скорее, это какая-то биологическая особенность, которая вполне естественна и не рисуется в голове как что-то красивое. Дёрнуть его за шнурок на толстовке. Застегнуть пуговицу. Поправить воротник; им просто надо копошиться, как угодно обмениваясь невесть какой химией, для которой не придумано определения, но иначе они не могут. Вероятно, привязанность друг другу у них на генном уровне.       Сатору не тот, кому Сугуру стал бы завидовать, но есть некоторые исключения. Спит он в любых плоскостях, и могло бы показаться, что этот чертыхающийся пиздец — нечто вовсе неугомонное, но вы глубоко заблуждаетесь. Чтобы так много балаболить, нужно неплохо спать, а ещё желательно на ломаном испанском из бумажного пособия для туристов провести сделку с ребёнком напротив, меняя его galletas de avena (зачем только туристам знать слово «овсяное печенье», одной Санте Муэрто известно) на резиновый попрыгунчик. Такие вот мелочи жизни Сатору, его маленькие приключения, без которых у него мир на месте стоять не может.       Сугуру же не так везёт — ему бы ортопедическую подушку для сбережения осанки, пуховое одеяло, приглушённый свет, температуру девятнадцать градусов Цельсия, ну и напоследок Сатору, который окутает его своими конечностями так, что потом не выберешься, куда уж без него. Непонятно между тем, каким образом он мирится с последним и как он к этому пристрастился, но как-то оно так повелось за лишённым эмпатии и сострадания «Иди сюда, Сугуру», и положение дел быстро прижилось. Если и найдется у Сатору новая ублюдочная черта, Сугуру проглотит и примет ее еще быстрее, чем предыдущие, потому что о своей позиции вовсе не жалеет. Потому что это его единственное под холодным и равнодушным солнцем место.       «Оставайтесь на своих местах пристегнутыми», лёгкая тряска и громкие аплодисменты в конце, на которые Сатору лениво разлепляет глаза, не понимая что вообще произошло. Ах, эти изумительные часовые пояса — он чешет затылок, пытаясь вникнуть в то, где он вообще и какого хера так темно, и не менее замученный Сугуру усмехается в ответ, поглядывая на него с какой-то особенной трепетной заботой. Так смотрят либо на любимых детей, либо на единичных благоверных, и тут, пожалуй, два компонента сразу. Почти все население Земли Сатору раздражает до трясучки — Сугуру же лишь нежно улыбается, умиляясь чужим чертам, действиям, каждое из которых греет сердце так наивно. Вероятно, ничем он не лучше этого вашего Сатору, раз он нравится ему так сильно, а может, напротив, он праведник — одним ангелам только ведомо.

***

      Аэропорт Хуарес. Крикливые дети, запах «дюти-фри», таксисты с табличками, вещающие что-то на испанском, блестящая глянцем плитка. Сатору уныло сидит на корточках в ожидании багажа, подпирая кулаком щёку, Сугуру же остается сидеть где-то глубже, потому что очень устал. Его удаётся хоть немного усыпить на коленях в зоне отдыха, но это скорее полудрёма, чем полноценный сон, как минимум потому, что женщина, объявляющая все рейсы, кроме их, неумолима. Сатору создаёт бесконечность вокруг них, чтобы, пока он сам спит, не проебать ненароком багаж. Ловко и практично. Кто их знает, этих мексиканцев. Сатору видел в сериале, что их контрабандисты перетаскивают через границу героин в заднице, прям вот, как бы, в заднице, и честно, таким людям лучше просто так не доверять.       Восемь сорок — час тридцать, перелёт до Хосе Марти. Сатору все два часа не может успокоиться, что они не примерили ни одной мексиканской шляпы с блестками, и что он, черт побери, обязан купить Яге уродскую шляпу с широкими полями, на что Сугуру, изможденный всем чем можно, клянётся, что прикупит маракасы для его задницы, если он не заткнется, и хорошо так вкрутит их поглубже. Он снова умудряется заснуть у Сатору на коленях под тёплой ладонью на собственной голове, и момент очень трогателен, учитывая то, как Сугуру приобнимает его тощую ляжку и трется щекой, наслаждаясь своей безопасностью и тем, как Сатору оберегает его; так интерпретирует ситуацию Сугуру, рисуя парня в голове как опекающее подобие переносного дома. А тот же только и может, что думать о том, будет ли при таких условиях, как маракасы, звенеть его задница, пока он прыгает. Что не значит, конечно, что Сугуру он не оберегает.       Заметка для туриста-новичка: в Гаване крайне дерьмовый кофе и к тому же очень дорогой. Сатору приносит картонный стаканчик Сугуру, белые стенки желтеют, как гниющие зубы. Сам Сугуру шипит на сраный роуминг, пусть и все растраты будут покрыты. Он все ещё щурится, делая ладонью козырёк, потому что это Сатору повезло, что он всегда при параде, а Сугуру, честно говоря, прихуел с такого солнцепека, от которого глаза мгновенно становятся стекляшками и вываливаются из глазниц. Отсутствующая зачастую эмпатия Сатору снисходит до того, чтобы порыться в чужом рюкзаке и найти желтые очки, напяливая их на нос Сугуру. Хотя фишка всегда та же — другой человек никогда не наденет тебе очки правильно, чтобы не задеть волосы и уши.       У Сугуру гавайская рубашка, нахмуренные брови, солнечные очки и растрёпанный долгим перелетом пучок. У Сатору в карманах одни фантики от конфет с табаско из прошлой точки, а ещё буйная фантазия на тему того, будь Сугуру, словом, детективом. Таким вот модным парнем, нависающим над картой с красной нитью, с зубочисткой в зубах, говорящий коротко, но в самую точку, что весь отдел сразу возбухает: «Черт, как же умен этот юнец!». Сугуру, останавливающий машину преступника, прося открыть окошко, скрестив руки, опирается о раму со словами, типа: «Вот ты и приехал, родненький» — лениво залезая в кобуру за пистолетом. Симпатично. Он бы разрешил ему исследовать не только своё дело, но и тело, и этому каламбуру он усмехается. Слава богу, что не сказал вслух — Сугуру точно бы сжег к чертям все его убогие научно-фантастические книжки в мягком переплете с порнографичными инопланетяночками. Какого вообще хера, словом, не как в «Чужом»? Почему, по мнению холостяка-автора, инопланетяне подобны человеку? И почему он так прицепился к зеленому бюсту? Сугуру тошнит от этого сексуализированного неправдоподобного дерьма, на что Сатору искренне его уверяет, что там неебаться какой сюжет. Ну да.       Сатору прячется под козырьком, снова садясь на корточки и покручивая в руках брелок от ключей, Сугуру же упирает руку в бок, отводя бедро в сторону, с деловым видом ожидая прогрузки данных об их машине. Сатору снова усмехается, как какой-то шизофреник, скабрезной шутке у себя в голове про изгиб бёдер Сугуру — ничего вычурного или слишком пошлого, но он лучше не будет ее озвучивать. Ему самому слишком жарко, Сугуру же переносит жару не лучше. Он не хочет спать на коврике вдали от кондиционера за свое дерьмовое чувство юмора, которое у него, впрочем, не всегда такое; он правда не выспался. В любом случае, Сугуру производит на него такое неизгладимое впечатление, что ему даже говорить ничего не надо — Сатору сам все придумает.       Chevrolet Corvette, рестайлинг 1956. Морковно-красный оттенок и двигатель с мощностью сто пятьдесят лошадиных сил. Боковинка, правда, немного помята, а так ничего — Сатору даже присвистывает, созерцая это дело, и Сугуру горделиво усмехается в ответ, пытаясь завести мотор, потому что это он настоял на этой машине и очень уж хотел, как выдастся время, ночью покататься на ней. На самом деле, он вообще не зануда, а тот ещё авантюрист, особенно если купить ему двойной эспрессо.        — Да мы с тобой как в «Страхе и ненависти в Лас-Вегасе», — горделиво объявляет Сатору, откидываясь на кожаную спину и закидывая на неё руки с гордой ухмылкой.       — Включить White Rabbit от Jefferson Airplane для настроения? — рефлекторно отвечает Сугуру с улыбкой, заводя машину.

***

      В Гаване крайне, блядь, жарко. Сатору откидывает голову назад, очки прикрывают глаза, и он уже ноет Сугуру, что у него горит лицо. Нет, лучше так: в Гаване пиздец как не по-божески жарко — майка липнет к спине, как и, впрочем, всё, и мозг начинает вытекать из ушной раковины. Пробки, во время которых Сатору подпирает щеку кулаком, невыносимы, и он обмахивается паспортом, пока Сугуру треплет ему макушку, чтобы сильно не скучал, и улыбается чуть вымученно, но заботливо.       Это про них — умирать по отдельности, но никогда не до конца, потому что тесемки их судеб заплетены на какие-то особенные узлы из магических гайдов по интернету, вроде пять раз накрест под невесть какую молитву. Прокляты ли они или благословлены этой связью, трудно сказать, но если умирать, то вместе и то — в крайнем случае. А до этого бороться — улыбаться ямочками на щеках, закидывать друг на друга ноги и периодически как бы ни к месту и вообще ни к чему дополнять «Я здесь». Такое простое из раза в раз, но очень уж важное.       Умирать принято в одиночку. Они будут умирать вместе, потом вместе воскресать, и все в таком духе.       Гавана шумная — девушки в рваных шортах, которым, безусловно, очень нравится Сугуру, и дедушки, принимающие вместо валидола ром и играющие в нарды на затертых досках. Они здесь определенно фрики: на них все смотрят, как на белых ворон, с их непривычно бледными лицами и худощавыми бёдрами в случае Сатору. Гавану можно было бы назвать маскарадом, на который они ворвались, а старенькие дома с кривенькими балкончиками сами говорят за себя — чужие здесь вы, а мы нормальные. Так что да, среди тёплой, пропитанной беззаботностью, счастьем, мягкостью и пряностью Гаваны они — настоящий карнавал.       Кругом крикливые дети, ходячие оркестры, сигналящие мопеды, шуточно дерущиеся парни; Гавана не спит и не бодрствует. Она просто живет в вечном движении округлых бёдер и в беззаботных счастливых улыбках, а они тут гости, с удивлением читающие вывески.       — Нет, и ты, главное, подумай, — говорит Сатору, волоча по ступенькам хостела чемодан Сугуру. Стены того самого уродливого желтоватого цвета и картины с собаками. Найдется даже одно знамя советского союза, но, благо, у Сатору никогда не было интереса к истории, чтобы знать, что там написано. — Они ведь реально использовали мочевые пузыри — кого там, бля, тюленей? Они натягивали их на сраные окна вместо стекла, они даже не усыпляли животных, нет, ну ты…       — Бля, Сатору, — закатывает глаза Сугуру, вставляя ключ в замок в скважину и прокручивая несколько раз. Те самые ужасные двери, где надо как-то очень изысканно выкручивать ручку, чтобы открыть. — Да что ж ты, собака… — шипит, дергая несколько раз… — Да черт… — проклятый отельчик оставляет желать лучшего.       Старый телевизор, который ещё как коробка, скрипучие пружины в матрасе, древнейшие шкафы, которые, наверное, столько дерьма уже увидели, что за них страшно. Сатору кривится, потому что это не его уровень жизни, но потом присоединяется к Сугуру на кровать, прижимая его крепко к себе, как бы жарко ни было. Они заряжаются друг об друга и об тишину, обещая себе, что ещё немного, ещё правда чуть-чуть — и они пойдут спасать мир, а пока хотя бы пятнадцать минуточек сна.

***

      Миссия не такая сложная. Изгнать, подраться чутка с энтузиастами, распаковавшими охуенно древнее проклятие, и вот ведь делать нехер в Гаване, кроме как скрывать краденные проклятые предметы для каких-то невесть каких террористических целей. В целом-то, дело плевое, и Сатору бы поныл, что зря его в такую даль направили, но не то чтобы Гавана ему не нравится. Гаване он, например, очень нравится.       — Вы начинаете меня утомлять, — хмурится Сатору, останавливая в воздухе несколько пуль с помощью бесконечности. — Типа, — удар ногой в живот, — чего вы на море не греетесь? Плавки порвались? — стукается лбом с одной из голов, дерясь филигранно, словно это не составляет для него никакой трудности, будто это почти что танец.       — Сатору-у, балаболь поменьше, больше дела, — несколько ловких ударов Сугуру в чужую грудь, кровь из чужого носа и пуля, чуть лизнувшая плечо. — Бля?!       — Сугуру, да твою мать! — Сатору кое-как отмахивается от чужих нападок, подрываясь к Сугуру на уровне рефлекса. Будто они делят вместе одну кожу, одно тело, но даже если бы было так, то ситуация не оказалась бы такой болезненной. Другое дело, когда ранят твоего особенного; у Сатору не то чтобы очень широкий спектр чувств, но в голове все просто. Сугуру хорошо — все спокойно, Сугуру плохо — кто-то оказывается с ломанной шеей. — Вместо того, чтобы поучать, лучше бы…       — Сатору, сзади! — и благо, он успевает включить бесконечность, прежде чем в него попадёт огромный клык проклятия. Скелет с несколькими позвоночниками, чёрными волнистыми волосами, висячими бусами, оберегами, чернеющей пустотой вместо глаз. Тянет свои костлявые руки к Сугуру, словно утешающая мать, словно отчаянная женщина, и Сатору успевает среагировать раньше, закрывая его своей спиной.        Синий.       Его сердце бьется гулко-гулко, почти отзывается в ушах, заставляет задыхаться, и внутри что-то ноет тревогой и болью. «Мой, мой, это мой Сугуру, никто не смеет обидеть его», — шепчет что-то в голове, он ничего кругом не слышит и подставляться под остриё отравленного ножа кажется чем-то абсолютно естественным. Его движения строгие, безжалостные, и он даже не успевает подумать про себя; он неумолим. Блестками расцветает пышный дракон, как с какого-то китайского праздника, заплетается вокруг проклятия, взвывающего тем самым ультразвуком, от которого замирает дух. Сатору едва дышит, все ещё не отходя от шока.       — Я не хрустальный, Сатору, — легко улыбается Сугуру, делая это как всегда обаятельно, обращая проклятие в шар и чуть двигая покругу плечом. Все, впрочем, как обычно — задание выполнено, объект забран, но все ещё непривычным, хоть и таким естественным, остаётся такое гулкое волнение в груди Сатору, когда он подбегает к Сугуру, осматривая его не такую уж серьезную рану. Он хочет дернуть рукой к ней, что-то сказать, но сдерживается, удивленно задавая себе же вопрос: «А почему меня это так парит?». Опускает руки и прячет в кармане, спустя какую-то паузу бормоча: «Пойдём». Сугуру не понял, что произошло, но по-своему тронут.

***

      Сугуру сидит на бордюре, закуривая одной рукой, другой очищая рану с помощью ватки. Сатору кривится, сидя рядом и выпивая безумно дорогую колу — издержки кубинского режима. Асфальт тёплый, нагретый, где-то рядом звенит кафешка с кубинской музыкой и красивыми пышными смуглыми девушками, распевающими душещипательные баллады. Темно, мерцают кинопленкой окна, где горит свет, где кого-то ждут, блестят бенгальскими огнями фонари.       Сатору складывает руки на колени и на них опускает голову, болтая колу в свободной руке и смотря на Сугуру. Молчит, злится немного на это, потому что для его чести — это слишком, так вот показывать свой трепет, но он правда волнуется, что для него кажется таким чужим, непонятным. Сугуру шипит от боли. Сатору не может терпеть.       — Так, руки прочь. — Он ставит колу на асфальт, садится на корточки перед Сугуру, перехватывая вату и мягко поддувая на рану, как делали его служанки, когда он падал на колени и плакал. Он поглядывает через очки, хмурится, а Сугуру сидит обездвиженный, сколько-то удивленный, но ничего, курит под шипение безмолвно: — Ты с этой сигаретой на педика смахиваешь.        — Ну, значит, буду смахивать в другую сторону, — усмехается он в полумраке, а его глаза слабо, но тепло мерцают в свете облизывающих его кожу желтых фонарей.        Это не секрет для них обоих, что они что-то вроде нравятся друг другу. Выяснилось через кривые «типа» и «ну» за какой-то беседой, когда было невозможно больше молчать, и все вылилось в будто бы естественную для них близость. Потому что не может быть иначе, потому что они были так созданы однажды миловидным богом с тонкими пальцами, так сшиты края их плоти. Ссорятся, грызутся, хмурятся, грубят, но все равно стягиваются обратно, потому что иначе не выходит никак.        Не сказать, что Сатору подарок. Просто есть вещи, которые априори прививают людям при воспитании, объясняя чёткие «хорошо» и «плохо». Это просто аксиома в человеческих костях, какие-то естественные действия. Но Сатору всегда тот, кому обязательно надо сказать «Возьми, пожалуйста», потому что сам он не поймёт, что человеку нужна помощь. Тот, кому надо напрямую в морду сказать «Это грубо и мне неприятно», потому что иначе он не поймёт, если его туда не тыкнуть. Он тот, кто не дарит подарки и поздравляет криво и вечно в полушутку. Но это не значит, что Сугуру его не любит.        А любовь в свою очередь необъяснима — химическая реакция, которая меняет наши сосуды, их размер, цвет нашей крови, может. Меняет состав костного сока и расстояние между позвонками — почти незаметно, но тело, душа подобно часам приходят в движение.        В связи с этим Сатору делает иногда удивительные вещи. Тем, что он старается. Старается стараться. И что иногда у него случается озарение позаботиться или сказать что-то такое, что у Сугуру сердце замирает, и он боится что-то ответить, лишь бы не спугнуть тепло в чужих ладонях. Его сердце гулко стучит в ушах.       — Нет, то есть… — Сатору хочет начать балаболить, лишь бы не показать, что он сам сейчас без кожи, что его мягкое сердце бьется так громко и почти больно, когда он делает что-то такое человеческое, пытаясь спрятать, сделать так, словно не он это делает сейчас, словно не он так головокружительно человечен. — Ты понимаешь, внутренности блядских животных…       — Сатору, — Сугуру легонько усмехается, и внутри него все такое тёплое, приятное, и он так счастлив этому дню, когда слышит телевизор из открытого окна на чужом языке, а под козырьком вылизывается кошка. Весь мир замер, покрывшись прежде судорогой, встав словно в правильную комбинацию головоломки. Жара уже чуть спала, но внутри него тепло гораздо более уникальное, особенное, тепло духовное, светлое, как беззаботный июньский рассвет.       Он берет его за подбородок и, пока тот удивляется и что-то мельтешит, мягко целует. Он отдаёт ему любовь в вольтах. Нежные касания, податливые губы, несколько неловких движений — и Сатору чуть тушуется, увлекаясь поцелуем в ответ. Влага, сладкий запах тёплого воздуха, смех из кафе и что-то на таком незнакомом языке из домов с осыпающейся побелкой, где кто-то ссорится, а потом страстно любит. Интересное местечко, эта ваша Гавана.

***

      На Кубе нет KFC, а Сатору несказанно капризный. Он ни за что не съест того, что не знает или что ему не нравится на сто процентов. Его не удаётся уболтать поесть в одном из местных кафе, потому что он ноет просто невыносимо, и они сходятся на дорогущих и невкусных чипсах. Они сидят на берегу моря, вроде оба такие усталые, особенно Сугуру, но они не простят самим себе скучно пойти домой, когда есть море и нет дел. Когда можно вдыхать солоноватый запах и наслаждаться тишиной.       Шелка соленого элексира облизывают берег, заигрывают с пещинками, перекручивая их, словно торгаши со стаканами на рынках. Луна неполная, бледнеет гематомами кратеров, тает и стекает сиропом по глади воды от того, насколько тепло. Зубастые звёздочки подмигивают им с вельветового неба, Сугуру опять курит, переплетая дым с плетением местного вечно тёплого воздуха. Сатору хрустит чипсами, сидя в позе лотоса сгорбившись. Они спокойны, и в их юношеской груди все мягко и тепло, тихо, как в штиль.       Они сидят там, где всё раньше было в объятиях морских чудес, где врали жаждущим правды кораллы с ложными посланиями, где царапали локти сирены об рифы, а они сидят, такие вот дураки, в своих гавайских рубашках, и щёлкают Lay’s с крабом.        Море им шепчет что-то, но они, увы, не знают его языка, хотя потенциально уже знают, что созданы друг для друга. Созданы, потому что молчат так устало под мелодию прибоя, потому что не должны что-то объяснять друг другу про то, что хорошо и важно. Всем все понятно. Они уникальны и на своём месте, и от этого так спокойно, так благостно. Дышать легко.       Это ещё день, когда их не смогли разлучить. Когда сработала реакция, когда не позволили рефлексы, когда взволновалось сердце. Могли умереть, да обманули рывок косы. Они рядом, сидят, соприкасаясь коленями, неделимые, не желающие ничего делать по отдельности, потому что тогда, кажется, все пойдёт насмарку и атмосфера хрустнет, как мартовский лёд. Заряжаются лишь от того, что рядом друг с другом. Псы, которых нельзя делить в упряжке.

***

      Вентилятор крутится над их головой, отдаваясь легким свистом, и они лежат под одной простыней, пускай Сатору всегда ее перетягивает, но иначе быть не может. Он обнимает Сугуру со спины, утыкаясь носом в его затылок, вдыхая запах отельного шампуня, и слабо улыбается с прикрытыми глазами, довольный безумно только тем, что Сугуру рядом, под его лапами, и что он может его мять, сжимать и всячески им наслаждаться. Он это страшно любит.       Скользит ладонью с рёбер чуть ниже, к животу, вырисовывая там кончиками пальцев круги, заставляя Сугуру поёжиться от лёгких искорок внутри. Сатору знает, что сделать, когда он хочет добиться чего-то.        — Сатору, не сейчас, я устал, — бубнит Сугуру, утыкаясь носом в подушку и пытаясь уснуть, тогда как чужие руки не угоманиваются, щекоча чуть ниже, а потом выше, к груди, очерчивая ее, мягко сжимая сосок между пальцев и чуть его прокручивая. Целует заднюю часть шеи и, кажется, вот-вот заурчит, заставляя Сугуру изнеженно простонать от ласок и беспокойного, зарождающегося постепенно в груди и животе возбуждения. — Сатору-у, я все сказал. — Возвращая к себе рассудок, он перехватывает чужую руку, сплетая пальцы.        Сатору утягивает ладонь к себе, целуя костяшки.        — Сугуру, честное слово, я быстро, одна нога там, другая тут, — шепчет быстро, умоляюще, тихо, низко, дурманит между поцелуями и вытягивает ладонь, оплетая Сугуру конечностями опять. Тянется вниз, под тонкую ткань шортов, и кладет руку на чужой член, проводя пару раз, разглаживая большим пальцем головку, заставляя Сугуру чуть всхлипнуть. Они оба тёплые, плоть Сугуру мягкая, но уже постепенно твердеющая, и Сатору целует его ещё раз, в затылок, задабривая его ласками, вырывая из него тихие изнеженные вздохи, чуть прикусывая кожу на задней части шеи, а потом целуя, пока Сугуру все ещё тихонько всхлипывает.        — Не надо мне ноги в задницу пихать, — шипит Сугуру, а потом чуть откидывает голову назад, к крепкой мальчишеской груди Сатору, когда тот, в свою очередь, стимулирует его член чуть быстрее, разрушая южную тишину звуками трущейся плоти. Сатору целует его челюсть, ухо, мычит с удовольствием, чуть протираясь собственным членом о чужую поясницу, размазывая по ней предэякулят. — Мне, наверное, надо спать в бабушкиной ночнушке, чтобы не возбуждать тебя, — шипит он, опуская ладонь на ладонь Сатору, чуть замедляя, растягивая удовольствие. Сдался.       — Ну-у, ты знаешь…        — Не хочу знать.       Внутри Сугуру тепло. Сатору издаёт утробный низкий звук, придерживая чужое бедро, проникая не слишком глубоко, двигаясь коротко, но с наслаждением, смакуя тепло, влагу и тесноту. Это блаженное трение, которое «то самое», и больше ничего такого не найдётся. Сугуру иногда тихо и так нежно выдыхает, что Сатору не удерживается от того, чтобы не прикусить его плечо, наслаждаясь этой близостью. Сугуру прижимается своей спиной к его груди, краснея, надеясь добиться поцелуя, но это не так удобно в такой позиции. Его тело разморенное, мягкое, сонливое, Сатору сжимает его грудную клетку, стягивая кожу ревностно, и Сугуру такой неимоверно разморенный. Его глаза покрыты мутной плёнкой возбуждения, голова пуста, переполненная блаженством, а по всему телу такое мягкое наслаждение, словно все его мышцы расслаблены. Сладкие полустоны и тихое «Са… Сатору, ещё чуть… Ещё… Ещё… Сатору, да, да, Сатору, Сатору, только не кончай внутрь, я, боже, да, ещё».       Сперма Сатору на его заднице и пояснице, когда он чуть рычит, закидывая голову назад, додрачивая самостоятельно и грустя о потере чужого жара. Как бы трагично для него самого это ни было, Сатору умеет быть вежливым и послушным. Тем не менее полученное им уже восполняет все недостатки. Его ребра словно расплетаются из тесных узлов от удовольствия.        — Отличный вид, жалко убирать, — бормочет он, прижимаясь к Сугуру, обнимая его так крепко, что тому почти больно, словно большой и тёплый зверь, и Сугуру стучит по его руке, сипя «полегче». Он целует его, целует, целует в благодарности, в наслаждении, в несметном обожании покуда глаза Сугуру смыкаются после оргазма и недосыпа, и он мягкий в его руках, податливый, чуть мычащий на мягкие касания, едва бормочет: «Ты обязан убраться, понял?»; и засыпает сладко-сладко.       Звезды истекают кисточками, и небо пушистое от этих всплесков. Смотрит на них, гаванское это небо, и даже не пытается что-то сказать, зная, что те и сами все поняли.        Дальше следуют перелёты, опять отстойный кофе, миссии, короткие «перепихончики» (за это слово однажды Сатору оторвут голову) в туалете, игры в плойку, сны в обнимку, одна кола на двоих. Много чего ещё будет, и синие птицы в небе, и золотые всплески заката, и поцелуи в заднюю сторону шеи — тоже.        А что до Гаваны — что ж, она так и продолжит жить в своём темпе, шуметь ретро машинами, все ещё не засыпая и не просыпаясь в вечном сигарном дурмане, и ее морю и небу остаётся только беззаботно радоваться, что любили когда-то под их покровом так сильно.