Голоса

Мне было тогда лет восемь или девять. В моду как раз вошли такие короткие юбки типа шотландских, знаешь? А я всю жизнь в штанах, потому что за братьями донашивала. Боже, как я ненавидела штаны! Мешковатые, толстые, с растянутыми коленками, все в катышках и в пятнах, а самые гнусные — это со штрипками. Не понимаю, кто вообще придумал эту дрянь. Штрипки обрежешь, а линия края всё равно выдаёт этот их изначальный дизайн, а если резать весь край, то швы потом расходятся. Мерзость. Я хотела юбку. И моя учительница хотела мне юбку. «Ты же девочка, — говорила, — почему ты всё в штанах, юбка же — это красиво». И моя бабушка хотела мне юбку. Всё вздыхала, что у подружек внучки — как куколки, а я — пацанка. И моя мама хотела мне юбку. Говорила, женственной надо быть, а то никто замуж не возьмёт. Папе было всё равно. Он нас почти не видел, упахивался на трёх работах. Мама с бабушкой пытались откладывать, но тогда это было сложно. Не до обновок, если нечего есть. Мамина тётя узнала и передала для меня юбку — свою старую. Тётя была толстая. Бабушка попыталась ушить юбку примерно вдвое, но что-то пошло не так. Та юбка была, конечно, не шотландская, жуткая такая цветастая она была, ещё и в облипку. Бабушка запуталась в вытачках, в итоге юбка пузырилась, под животом вышел такой курдюк, а сбоку зато тянуло. Я не расстроилась, когда её выкинули: такую юбку я не хотела. А на Восьмое марта мама подарила мне её. Чудесную клетчатую юбку. Я как сейчас помню, она была чёрно-белая, шерстяная, чуть выше колена, не совсем в складочку, просто как-то так хитро присобрана на талии, вроде как колокольчиком. Ни у кого такой не было. Я носила её с маминой студенческой блузкой и короткими гольфами, потому что приличных колготок у меня не было. Не надевать же под это чудо штаны! Да, мёрзла, конечно. Ну и что? Почти весь март я была счастлива. Почти весь март. Папа к тому времени потерял свою основную работу, пытался искать шабашки, но не находил. Знаешь же, как было. Все хватались за любую возможность, поэтому даже грузчиком или разнорабочим было устроиться трудно. Папа начал чаще бывать дома, но от этого стало только хуже. Он всё время ко всем придирался и орал. На маму замахивался. Братья старались дома не бывать, особенно Митя. Ему чаще других прилетало, наверное, из-за характера. Я иногда думаю, если бы Митя тогда оказался дома, папа бы снова бил его, и тогда ничего бы и не было. Ужасно, но вот так я думаю. И что с того? Что изменят мои домыслы? Мити дома не было, а я была. И папа прицепился ко мне, отчитывал за крошки на столе и за капли вокруг раковины, а я зачем-то упёрлась и огрызалась. Я же не думала, что он станет… А он стал. Я саму порку не помню. Помню только, как он задирал юбку и как зажимал мои ноги своими. Помню, как резинка юбки впивалась в талию. Помню, какие трусы на мне были, потому что в голове только и билось панически: «Он увидит мои трусы, это неправильно, он не должен видеть мои трусы, это же папа!» Эти трусы я, кстати, тоже любила, они были смешные, с принтом в виде лоскутков: все бело-синие, но с разными узорами. Я их разлюбила, когда они болтались у меня где-то в районе колен, все перекрученные. Я их выкинула в мусорку на следующий день. С юбкой было сложно. Я не могла на неё смотреть, но и просто так выкинуть тоже не могла — маме с бабушкой не объяснишь. Поэтому я мёрзла. До самого мая я упорно мёрзла и носила уродские штаны со штрипками и без — штаны, которых с меня никто не сдирал, штаны, в которых меня никто не бил. Когда мёрзнуть стало нельзя, я закатила истерику. Меня насильно обрядили в юбку и побили — снова. На этот раз мама. Ей было обидно за выстраданную юбку. Я больше не сопротивлялась и не закатывала истерик. Я носила юбку до середины мая. Я носила её, пока меня не спас Митя. Он случайно постирал юбку в горячей воде вместе со своей спортивной формой. Юбка села, стала неприлично короткой, и мне запретили её носить.