Голоса

Боялся я его страшно. Знаешь, вот бывают такие люди: в комнату зайдут — и всё, ты до размеров букашки скукожился, сидишь и думаешь, то ли сразу под землю провалиться, то ли сначала извиниться за своё существование. Даже не знаю, как всё это началось, откуда страх взялся. Нам на одном тренинге рассказывали, если жопой чуешь, на самом деле это никакая не интуиция, это мозг какую-то потенциальную опасность выцепил и напрягся. Не знаю, что я там своими пятилетними мозгами углядел, но сразу понял, когда мама сказала, типа, знакомься, это дядя Виталик, что ничего хорошего от него ждать не надо. Я его, кажется, за шесть лет ни разу по имени и не назвал, слишком боялся. Как он придёт, так я сразу у себя прячусь, не слышно меня и не видно. И из школы, когда они с мамой съехались, не торопился, сяду себе под грибочком во дворе и сижу. А никто не обращал внимания, все в то время дворовые были. Бывало, конечно, что я и с пацанами в футбол гонял или в ножички, у меня были друзья. Но я не ради них во дворе ошивался, а потому что домой не хотел. А в пятом классе я схватил свою первую двойку. Как щас помню, самостоятельная по математике была, я вроде бы готовился, но как-то засомневался, не дружил с минусом… Дай, думаю, подгляжу, что там Пирожников написал. Ну, училка, разумеется, увидела, дневник у меня отобрала и намалевала там жирнючую бордовую двойку. У неё, у Татьяны Вадимовны, была такая древняя красная ручка, там чернила наполовину засохли. До сих пор помню, как она неровно писала, будто бы пунктиром. Знаешь это мерзкое ощущение, когда ноги адреналином наливаются и уши горят? Стоишь и чувствуешь на себе взгляды, а сесть нельзя, разрешения не давали. И училка ещё нагнетает, типа, всё, конец тебе, можешь писать завещание, не забудь завтра показать дневник с подписью родителей. У меня никогда двоек не было. Тройки — да, две штуки стабильно: по пению и по физкультуре. Но даже там я из кожи вон лез, хотя способностей не было, и как-то проскакивал, держался на плаву. А тут… Я вот ни капельки не сомневался, что он меня убьёт. С чего бы ему меня миловать? Я и так для него грязь под ногами, а после такого… Домой я не пошёл. После школы с пацанами пинал лёд на стадионе — там лужи были огромные, они как раз подмёрзли в очередной раз, лёд очень классно хрустел и белел. Я там промочил ботинки и потерял шапку, изо всех сил старался веселиться, но ничего не получалось. Какая радость ото льда, если над головой висит смертный приговор? Потом все разошлись, а я остался. Ковырял сетчатый забор, пока от холода не занемели пальцы, нарезал круги по стадиону, дошёл до парка, сел на лавочку — и там меня и накрыло. Такая тоска взяла, хоть вой. Холодно, темно, домой нельзя… Я его загривком почувствовал. Я не шучу. Закаменел весь, пошевелиться не могу, а знаю: он там. Ещё в этот момент фонари зажглись, на асфальте такие, знаешь, жёлтые пятна, как на картинках рисуют, а в центре пятна силуэт в большой мохнатой шапке. Вот правда, хоть на обложку ужастика! Сижу, реву, думаю, хоть бы не он, хоть бы просто алкаш какой-нибудь, от алкаша хоть убежать можно. А он подошёл и сел на лавочку рядом со мной. Молчал-молчал, а потом говорит: «Холодно, чего ты без шапки». И свою огромную ушанку снял и мне на голову надел.