Гудбай, Америка

      Гордеева краем глаза контролирует сидящего рядом Гоцмана. Цвет лица подчиненного варьируется от бледно-зеленого к жёлтому и обратно. В аптеку Любовь Андреевна заезжать не стала исключительно в воспитательных целях. В этих же целях наезжает на все кочки, встречающиеся на дороге в посёлок.       Михайловку Полковник не любит. Не выносит на дух. Но ехать нужно.       — Товарищ Полковник, а можно... — начинает майор и тут же закрывает ладонью рот. Второй вцепляется в сидение.       — Никак нет, товарищ майор, — Гордеевой хочется усмехнуться, но ради дружбы держится серьезней некуда. Знает ведь, что тяжело с похмелья мотаться. — Ты лучше скажи, свадьба то будет?       Гоцман в ответ мычит что-то нечленораздельное. Отвечает Муха. Лает так громко, что у Гордеевой звенит в ушах. Потому останавливается у обочины и с недоумением смотрит в верные и любящие глаза. Те тревожные донельзя. Мечутся к окну. Его же и скребут собачьи когти.       — На выход, Лёш, приехали.       Мужчине два раза повторять не нужно. Выскакивает уже на первом слове. К концу предложения обтирает лицо морозным и мягким снежком. Любовь Андреевна такой снег не любит: скрывает всё, что нужно и что особенно важно. Потому и взяла с собой Мухтара. Тому что снег, что зной. Одно верно — найдет подвижный нос цель утреннего вызова.       Нос этот не врёт и тянет за собой двух офицеров. В лесных сугробах далеко не уйдешь, но спорить с псом — дело последнее. Тем более, что останавливается собака в метрах десяти от дороги и издаёт краткий сигнал. Этот полу-рык Полковник знает. Никогда он ей не нравился.       — Что за... — трезвость на лице былого пьянчуги проявляется одномоментно.       Гордеева молчит. Смотрит на распластавшуюся девушку и слова сказать не может. Да и не потому, что выглядит труп страшно. Наоборот даже: макияж, платье красивое, туфли. Кокошник. Последнее и настораживает. Ровно как и то, что в таком виде по лесу не гуляют. Тем более в далекий ноябрь.       Муха жалобно скулит. Тянется вглубь. Чует, что не одна жертва.       — Проститутка? — Гоцман осторожно обходит место преступления. По хмурому выражению и сжатым губам видно, что он и сам в предположение не верит. А хочется.       И Гордеевой хочется. Так оно понятнее и ловить легче. Только вот не тянет убитая на девушку с низкими моральными принципами. На второсортную сериальную актрису — вполне. Но никак не на сутенерскую наживу.       — Кто на них огнестрел тратить будет, — она шепчет, а слышно на удивление хорошо для завывающей метели. — Там обычно или удушение или ножевое. Так и найти по пулям то...       Любовь Андреевна цокает. Хмыкает и Гоман.       — Не местные это, зуб даю.       — Вызывай группу, пока снегом не замело, а я дальше.       Два раза повторять не приходится. Рацию Гордеева включает лишь по необходимости. К сожалению, необходимость эта встречается чересчур часто. Целых шестнадцать раз. К последнему уже и пальцы занемели. Горло охрипло не то от холода, не то от местного кладбища народного ансамбля. Иначе назвать хоровод разбросанных и расстрелянных девиц она не может.       — Беда, Мух, — греет руки в теплом загривке. — Плохо дело.

***

      Дело осложняется ещё и тем, что ещё одна жертва имеется. Не труп, но и не живая почти. Без сознания девушка и с окровавленным животом. Любовь Андреевна очень надеется, что Карлайл успеет раньше бригады скорой. Надеется, что тот поспеет на своих двоих раньше, чем несчастная окочурится.       — Гордеевская дочка? — старуха, в чьем доме и пригрели выжившую, кивает, не дождавшись ответа. — Хороша, а мать то...       И затихает. Видит по глазам, что продолжать не стоит. И любовь Андреевна этому благодарна. Знает, правда, что как только уедет, та сразу разнесет, кто побывал. Но пока это не важно от слова совсем. Важно там, под руками. Там, где кровь не останавливается и сочится через повязку.       Сочится и мороз. На завалинке слышны нарочито громкие шаги.       Вместе со свежим воздухом приходит долгожданное спасение. Направляется к ней Карлайл, не глядя на застывших на месте односельчан. Отодвигает занемевшие ладони и вжимает свою —та потяжелее и надежнее будет.       — Огнестрельное, — зачем-то поясняет Гордеева и отходит назад.       Чудо хирург кивает. Молча говорит, что всё правильно сделали. И что спасти ещё можно. Точнее —он спасет. Любовь Андреевна то знает, что если бы кто другой был, то потеряли бы свидетеля.       Действует Американец быстро, уверенно. Откуда-то достает чемоданчик. Пахнет спиртом и железом. Гордеева и хочет выйти, и не может. Застыла взглядом на распоротом рваном животе и вздохнуть не может. Прикидывает, кто мог такое учинить. А самое главное — почему.       — Кто нашёл? — этим и решает заняться.       Смотреть за работой Карлайла, может, и увлекательно, но не для неё это. Для неё — допросы, версии и поиск преступника. Или преступников. В данном случае одному провернуть такое невозможно.       — Я, товарищ полицейская!       От бойкого и неуместно задорного голоса замирает даже светлая хирурговская голова. Гордеева же садится на корточки перед голосистым мальчуганом лет девяти.       — Звать то тебя как?       — Андрей, — щёки красные, с мороза ещё. Значит, не так давно пришел. — Я у моста живу, через Леваду который.       — Ну пойдем, Андрей, со мной.       Гордеева игнорирует любопытные взгляды со стороны народа: притихли все, слышен лишь лязг каких-то инструментов, да вой сирен с улицы. Знает она, что через пару часов журналисты начнут свои обзвоны, а ей лишние слухи не нужны.       Потому поговорить со свидетелем надо наедине. И лучше сейчас, пока никто из родителей не объявился и не попросил оставить ребенка в покое. Плохо, конечно, что не по протоколу, но для подвижек дела важно, потому сворачивают они за завалинку и прячутся почти. Почти — потому что Полковник спиной видит несколько лиц, впечатанных в морозное стекло. Не избежать выдуманных новостных заголовков.        — Рассказывай.       — Ну я того, силки проверять ходил, вон тудой, — мальчишка резво крутит головой в сторону леса, туда же рукой машет. — Смотрю, лежит. Я думал, это тётя Дуся, бывает так наклюкается… знаете ведь тётю Дусю?       Гордеева кивает. Знает. Не хотелось бы знать, но по-другому не получается. А малолетний свидетель продолжает: глаза искрятся, нисколько его окровавленные руки женщины не беспокоят. Но оно и понятно: раз силки ставит, значит и дичь разделывает. Такого кровью не испугаешь.       — Вы не подумайте, она хорошая, конфеты приносит и сало. Я и подошел потому, чтоб не замерзла, — детский нос шмыгает громко, но не краснеет. Одни лишь щёки горят, будто свеклой натерли. — Знаете ведь, что поднять надо их? А то того… замерзнут насмерть.       Гордеева вновь кивает. Вспоминает она эти щёки. Понимает и то, что допрашивать такого можно и день и ночь напролет. Не придет за ним никто.       — Ты не Митрошин?       — Митрошин, — пацанёнок сглатывает. Замер, как неживой.       — Папу с мамой как звали? — Любовь Андреевна наклоняется чуть ниже, осторожно наклоняется. Хочет ошибиться, конечно, но понимает, что сирота перед ним. Очень нужная как для полиции, так и для другой стороны. Последнее как раз к большому несчастью самого Андрея.       Мальчуган же шугается, как заяц. Убегает так же: быстро, извилисто.       А она не успевает. Ни среагировать, ни тем более догнать. Несётся свидетель так, что гнаться за ним бесполезно. Гордеева же ругается и совсем не по-женски сплевывает: во рту гадко и от крови, и от собственной глупости. Спугнула. Не додумалась.       А вот Андрей, за которым опека третий месяц охотится, смекнул сразу. Как только к ней подойти не побоялся? Или думал, не узнает она? Так ведь Гордеева тут каждый закуток, каждый завалинок наизусть знает. Что уж говорить о соседях, пусть и бывших.       — Любовь Андреевна, что с вами?       И вновь не услышала. И ладно бы Карлайла, там простительно. А вот с Михаилом Николаевичем обидно до одури. Тот смотрит озабоченно, едва на грани оказания первой помощи: тело к ней наклонено, руки тоже; обветренные губы приоткрыты, выпускают изо рта клубы пара.       — Порядок, товарищ генерал, — врёт, как дышит. И Лебедев это понимает, но молчит. Ждёт разъяснений. — Свидетеля упустила.       — Упустили, значит, поймаем, — ни выговора, ни повышенного голоса. Гордеева очень надеется, что это потому, что Михаил Николаевич человек хороший. А не потому, что для неё вновь поблажку делают с намёком на кровать. — Как свидетеля зовут?       — Андрей Митрошин, у него родители на тракторе перевернулись, а он…       — А он три месяца бегает, — заканчивает за неё мужчина. И не удивлен ни капельки. Чуть нахмурился, а после кивнул. — Значит так, вы оформляйте, а я мальчишку найду.       Гордеева не верит. От того подходит к начальству чересчур близко и почти кладет ладонь на мужское плечо. Ну как найдет то? Искали же его почти всем отделом. Даже Мухтара пускали. Но пёс отказывался работать из-за продажного взяточничества: всегда приносил в зубах или перья или дикий пух. Видать, беспризорник выигрывал у дорого фирменного корма.       Об этом и докладывает начальству чересчур эмоционально.       — Есть одна мыслишка, — выслушав, Лебедев мягко накрывает её руку своей. Когда положить успела? Не удержалась? — Ну, увидимся в отделе.       А после сжимает горячими пальцами её — заледеневшие. Потирает по-свойски и не смотрит даже, что сам испачкается. Мягко, но настойчиво греет огромными ладонями, гладит почти.       Гордеева от таких прикосновений отвыкла совсем, так что позволяет этот жест добровольно, без сопротивления. Мужчина это молчание понимает по-своему. И потому, перед тем как уйти следом за беглецом, совсем по-мальчишески подмигивает. Задорно так.       — Со мной поедешь?       А это уже Карлайл. Она не оглядывается. Молча кивает и нагибается за снегом. Растирает руки, смывает всё ненужное. И кровь, и запахи. Особенно запахи. Смывает и понимает, что заполярный холод она всё же любит куда больше, чем столичное солнце.