Связанные лярвами

Ведь ты обманула меня, сделала это безупречно.

И я принял тебя за кто-то другого.

Bad Omens - Somebody else

      Новый дом, расположенный в тихом пригороде, всего в двадцати минутах лёта от центра города, стал крепостью Гермионы Грейнджер. Она сидела в удобном кресле, поджав под себя одну ногу, а на столе у неё уютно расположился тонкий серебристый ноутбук. Тихий шелест клавиш и слабое свечение экрана были единственными спутниками её вечернего вдохновения.       На Гермионе был объемный кашемировый свитер цвета слоновой кости и простые домашние леггинсы. Волосы, которые она теперь стригла короче, были собраны в небрежный пучок, удерживаемый обычным карандашом.       Она отодвинула ноутбук и размяла затекшие пальцы. В доме было так тихо, что она слышала, как на первом этаже Ной возится с закваской для завтрашних багетов.       Этот дом был куплен на средства, оставшиеся после продажи старого особняка, того самого, где кафельный пол когда-то забрал последнее тепло Рона.        Сделка прошла на удивление быстро: через пару месяцев после похорон Гермиона просто не смогла там больше находиться.        С семьей Рона общение сошло на нет само собой. После того как Молли в морге судорожно сжимала её руку, требуя ответов, которых у Гермионы не было, между ними выросла стена. Уизли не могли простить ей того, как быстро она «оттаяла» и начала новую жизнь. Гермиона же понимала: для них Рон был светом, а для неё последние годы брака стали удушливой тяжестью. Его смерть, как бы ужасно это ни звучало, принесла ей освобождение от патологической неспособности просто разойтись. Даже Джинни, поглощенная собственным медленным распадом брака с Гарри, перестала писать. Они стали призраками из разных миров.        Глава шла тяжело: описывать чувства персонажа, который наконец обрел покой после долгой бури, было физически трудно. Гермиона невольно перевела взгляд на ящик стола, где под стопкой черновиков лежало то самое письмо.       За этот год она несколько раз ловила себя на мыслях о нем. Не о том высокомерном авроре, который вышибал дверь её сознания легилименцией, а о том человеке, который в зеркале заднего вида министерской машины наблюдал за её слезами с холодным вниманием. Иногда ей казалось, что только он один тогда по-настоящему понял, какую цену она заплатила за этот покой.         Пресса частенько вилась вокруг её нового дома, подозревая «тайного покровителя», но Ной умело отваживал любопытных, а Гермиона лишь плотнее задергивала шторы. Она слишком долго жила напоказ. Теперь её настоящая жизнь принадлежала только ей, запаху свежего хлеба и редким, тревожным воспоминаниям о серых глазах человека, который когда-то вручил ей свободу в конверте с личным гербом.        Ной вошел бесшумно, как всегда. На нем были только темно-серые пижамные штаны, низко сидящие на бедрах. Свет от экрана ноутбука мазнул по его торсу, выделяя рельеф мышц и сложную вязь татуировок, которые покрывали его тело, словно живая карта. Чернильные узоры змеились по плечам, переплетались на груди и уходили за пояс штанов. От него исходил потрясающий аромат сладкого свежего теста.       — Если ты сейчас не сделаешь перерыв, твои герои объявят забастовку, — раздался низкий голос Ноя.       Гермиона отложила перо и наконец подняла на него глаза. В её взгляде читалась усталость, но, когда она увидела его, такого домашнего, пахнущего свежей выпечкой и теплом, уголки её губ дрогнули в нежной улыбке.       — Ты невыносим, Ной. Я же обещала закончить эту главу до полуночи.       — Полночь уже наступила десять минут назад, — он подошел к ней сзади и положил свои большие, припорошенные мукой ладони ей на плечи. Его пальцы, привыкшие к замесу тяжелого теста, были удивительно чуткими. Он начал медленно разминать её затекшие мышцы. — Отдохни. Весь мир подождет, пока ты съешь хотя бы один пирожок.       Гермиона прикрыла глаза, откидывая голову ему на живот. Кожа Ноя была теплой, а под его ладонями она чувствовала себя в абсолютной безопасности – чувство, которое годами было для неё непозволительной роскошью.       — Ты – мое самое вредное искушение, — прошептала она, накрывая его ладони своими.       Ной наклонился и запечатлел мягкий поцелуй у неё за ухом, едва касаясь щетиной её кожи.       — Я просто забочусь о своем главном инвесторе. Если ты перегоришь, кто будет помогать мне открывать четвертую пекарню в Лондоне?       Гермиона улыбнулась, разворачиваясь в кресле и обхватывая его за талию.       — Ладно, — она потянулась к тарелке, — сдаюсь. Но завтра ты помогаешь мне с вычиткой.       — Идет. Но сначала дегустация.       Она взяла румяный, еще пышущий жаром пирожок. Первый же укус наполнил комнату ароматом ягод.        Ной присел на край стола, наблюдая за ней с нескрываемым обожанием.       — Знаешь, — сказала Гермиона, проглатывая кусочек, — иногда мне кажется, что я всё это выдумала. И дом, и твою пекарню, и нас.       Ной взял её свободную руку и прижал к своей груди, туда, где под кожей размеренно билось сердце.       — Это самое настоящее, что у тебя когда-либо было, Гермиона.        Он не стал ждать ответа, а просто потянул её вверх, заставляя подняться с кресла.        — На сегодня слов достаточно. Твои герои уже спят, и тебе пора.       Гермиона послушно встала, чувствуя, как накопленная за день усталость свинцом наливает ноги. Ной не отпускал её руку, переплетая пальцы. Это жест был таким простым, таким человеческим, лишенным всякой магии, но в нем было больше силы, чем в любом закрепляющем заклинании.       Он вывел её из кабинета, придерживая дверь. В коридоре было темно, лишь из спальни падал неяркий полосатый свет. Ной шел впереди, ведя её за собой, как ведут человека через туман к безопасному берегу.        Утром Гермиона открыла глаза, щурясь от яркого апрельского солнца, которое нахально пробивалось сквозь неплотно задернутые льняные шторы. Первой мыслью было легкое замешательство. Она совершенно не помнила, как оказалась в постели.       В памяти всплывали лишь обрывки кадров вчерашнего вечера. Вот она в кабинете, думает над финальной точкой в девятой главе, чувствуя, как гудит голова от бесконечных правок. А потом – теплые, пахнущие мукой ладони Ноя на ее плечах.       Она помнила, как он увел ее на кухню и буквально скормил ей еще два горячих пирожка с вишней, не давая вставить ни слова о сюжете. Потом был диван в гостиной, мягкий плед и негромкое шуршание виниловой пластинки. Под низкие, обволакивающие звуки джаза Гермиона окончательно сдалась. Она помнила, как положила голову ему на плечо, вдыхая родной запах пекарни и дома, и дальше – блаженная темнота. Видимо, Ной просто перенес её в спальню, когда она окончательно провалилась в сон. Гермиона сладко потянулась. Ноя рядом уже не было.       Встав с кровати, она накинула кардиган и подошла к зеркалу. Вид был на удивление отдохнувшим. Сегодня предстоял важный день: нужно было заехать в издательство и обсудить договор на новую серию книг.       — Заеду в пекарню на Риджент-стрит, — решила она, расчесывая кудри. — Возьму кофе, тот самый сендвич с индейкой и клюквенным соусом, который Ной ввел в меню на прошлой неделе, и, может, посижу часик с ноутбуком, пока не началась суета.       Через сорок минут, собранная и элегантная в своем бежевом тренче, она уже выходила из дома. Настроение было приподнятым. Апрельский воздух бодрил, и Гермиона с удовольствием села за руль, направляясь в центр Лондона.       Город был умыт ночным дождем и теперь сиял под высоким, пронзительно-голубым небом. Солнце, еще по-весеннему ласковое и не жгучее, золотило макушки двухэтажных автобусов и отражалось в витринах Риджент-стрит сотнями маленьких зайчиков. Воздух был необычайно чистым, прохладным и хрустальным: тем самым особым коктейлем из влажного асфальта, цветущих в парках нарциссов и далекого морского бриза, который иногда залетает в сердце Британии.       Гермиона вела машину, щурясь от бликов на капоте. Она чувствовала себя на удивление легкой. Дорога к центру заняла около двадцати минут, и это время она провела в приятном трансе, наблюдая, как сонные жилые кварталы сменяются парадной, величественной архитектурой Вест-Энда.        Лондон пульсировал энергией: клерки в белых рубашках спешили с бумажными стаканами кофе, а туристы уже выстраивались в очереди у красных телефонных будок.       Повернув на нужную улицу, она сразу увидела вывеску «Noah’s Hearth». Фасад из старого кирпича цвета чайной розы выглядел в лучах утреннего солнца почти сказочно.       Гермиона припарковалась неподалеку, поправила воротник своего бежевого тренча и на мгновение замерла, просто впитывая этот момент. Глубокий вдох и легкие наполнил аромат весны и города.       Колокольчик над дверью весело звякнул, впуская её внутрь. Зал пекарни был залит светом, пробивавшимся сквозь огромные панорамные окна. В воздухе стоял густой дух свежемолотых зерен, розмарина и корицы. Ноя сегодня за стойкой не было, его подменял стажер, который как раз выкладывал на витрину еще дымящиеся круассаны.       — Доброе утро! Как обычно? — улыбнулся он, узнав в Гермионе постоянную гостью.       — Доброе, Лиам, — Гермиона улыбнулась в ответ, ставя сумку с ноутбуком на свободный столик в глубине кафе, — Да, пожалуйста. Большой латте и тот сендвич с индейкой.       Она устроилась на своем любимом месте, открыла ноутбук и на мгновение засмотрелась на улицу. Люди снаружи казались кадрами из немого кино, а здесь, за стеклом, было тепло и безопасно.       — Ваш большой латте, мисс Грейнджер, — стажер аккуратно поставил перед ней тяжелую керамическую чашку с идеальной шапочкой молочной пены, украшенной крошечным рисунком листка. — И сендвич с индейкой. Ной просил передать, что соус сегодня получился особенно удачным, он добавил туда немного цедры.       — Спасибо, Лиам, выглядит потрясающе, — Гермиона улыбнулась ему, чувствуя, как в животе просыпается голод.       Парень чуть замялся, поправляя фартук, явно желая сказать что-то еще, но вовремя спохватился и, вежливо кивнув, отошел к другим посетителям.       Гермиона подтянула к себе тяжелую керамическую чашку, вдыхая густой, ореховый аромат латте. Молочная пенка была идеальной, плотной и глянцевой. Она сделала первый глоток, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу.       Перед ней лежал сендвич: поджаренная чиабатта с индейкой, тонким слоем клюквенного соуса и свежей зеленью. Гермиона откусила кусочек, прикрыв глаза от удовольствия. Сочетание соленого мяса и терпкой сладости ягод было маленьким гастрономическим триумфом Ноя.       Она открыла крышку ноутбука. Экран мигнул, возвращая её к последним строкам девятой главы.       «Смерть и Хлеб», — пронеслось у неё в голове. — «Слишком пафосно? Нет, пожалуй, в самый раз».       Она жевала медленно, глядя на мигающий курсор, и в её сознании сцена вчерашнего вечера начала обретать литературную плоть.       Гермиона сделала пометку на полях черновика: «Героиня не плачет над пеплом. Она просто открывает окно и впервые за долгое время чувствует запах весны, а не гари».       Она улыбнулась своим мыслям. Работа шла легко, слова ложились на виртуальную бумагу так же естественно, как солнечные пятна ложились на её деревянный столик. Ей казалось, что она поймала тот самый редкий момент абсолютной гармонии: когда личное счастье подпитывает творчество, а не мешает ему.       Она отправила в рот последний кусочек сендвича, облизала пальцы с легким чувством вины за неаристократичность жеста. В этот миг мир вокруг был идеальным. Она была молодым успешным автором, у неё был любящий мужчина, и впереди ждала целая жизнь, свободная от теней.       Гермиона как раз потянулась к клавиатуре, чтобы зафиксировать удачную метафору, когда колокольчик над дверью звякнул. Вместе с порывом апрельского сквозняка в уютное тепло пекарни ворвалось нечто чужеродное, заставившее Лиама за стойкой мгновенно выпрямиться и отложить полотенце.       Она не подняла головы сразу, но кожа на затылке мелко закололась. Атмосфера в зале изменилась за доли секунды: ленивый гул голосов притих.       В дверях стояли двое. Они были одеты безупречно: дорогие пиджаки, чистые линии кроя. В том, как они заняли пространство, было нечто пугающее. Это была походка людей, привыкших, что толпа перед ними расступается сама собой.       Теодор Нотт вошел первым. На губах играла легкая полуулыбка. Гермиона почувствовала, как уголки её губ невольно дрогнули в ответном жесте. К Тео она испытывала искреннюю, даже родственную симпатию исключительно благодаря Джо. Она видела, как этот человек, привыкший к темноте министерских коридоров, меняется рядом с её подругой. Для Гермионы он был не просто коллегой Малфоя, а человеком, который делал Джо счастливой.       Тео заметил её сразу. Его глаза вспыхнули и он, не заботясь о дистанции, весело и размашисто помахал ей рукой. В этом жесте было столько простоты и тепла «от Джо», что Гермиона ощутила мгновенный укол нежности.       А потом её взгляд столкнулся со сталью.       Драко Малфой стоял чуть позади. Он казался старше, чем в их последнюю встречу. С идеально выпрямленной спиной, он выглядел как изваяние из серого гранита. Его взгляд: ледяной, проницательный, мазнул по её лицу.       Гермиона затаила дыхание. Она не ждала от него приветствия. Более того, она его боялась. Любой кивок, любое «здравствуй» разрушило бы ту хрупкую стену, которую она выстроила между собой и их общим прошлым. Малфой знал слишком много. Он видел её в те моменты, о которых она сама предпочла бы забыть.       И он не подвел.       Малфой посмотрел прямо на неё. Секунда, которая показалась вечностью, и просто отвел глаза. Медленно, с абсолютным безразличием. Он повернулся к стойке, делая заказ, словно Гермиона была лишь деталью интерьера, случайным бликом на стекле.       Это было жестоко. И это было великолепно. В этом игнорировании было больше уважения к её новой жизни, чем в любом дружеском жесте.       Когда они вышли, Тео еще раз обернулся и подмигнул ей через стекло, прижимая к груди коробку с эклерами для Джо. Малфой шел рядом, не оборачиваясь.       Гермиона выдохнула, чувствуя, как дрожат пальцы. Она вернулась к ноутбуку и удалила последний абзац.        Она сделала глубокий вдох, пытаясь применить одну из тех техник заземления, о которых ей когда-то рассказывал Ной.        «Пять вещей, которые я вижу. Деревянный стол. Ноутбук. Полупустая чашка. Крошки на тарелке...»       Но на пятой вещи взгляд неизбежно соскальзывал к окну, за которым растворились эти двое.       Она попыталась вернуться к девятой главе. Положила пальцы на клавиши, чувствуя их привычную прохладу. Но буквы на экране расплывались, превращаясь в бессмысленные черные пятна. Еще пять минут назад она писала о свободе от прошлого, а сейчас это самое прошлое зашло за эклерами, обдав её ледяным сквозняком реальности.       Напечатав предложение, она тут же стерла его. Слова казались фальшивыми.        Гермиона поняла, что магия этого утра разрушена окончательно. Уютная пекарня Ноя больше не была её крепостью: она стала просто помещением с прозрачными стеклами, через которые её жизнь была видна как на ладони.       Одним глотком она допила уже холодный, горький кофе. Встала, резким движением захлопнула крышку ноутбука и спрятала его в сумку. Руки слегка подрагивали, когда она застегивала тренч.       — Лиам, спасибо, всё было очень вкусно, — бросила она стажеру, даже не глядя в его сторону.       Она вышла на улицу. Апрельское солнце всё так же ярко заливало Риджент-стрит, но теперь оно казалось ей слишком резким, почти ослепляющим. Гермиона поправила сумку на плече и зашагала в сторону машины.       Ковент-Гарден, там, где старый Лондон встречался с глянцевым миром современного медиа-бизнеса. Издательство «Apex & Quill» располагалось в реконструированном викторианском складе: красный кирпич, огромные окна в пол и тяжелые стальные двери, которые теперь открывались по электронному пропуску.       Когда она вошла внутрь, её сразу обдало гулом работающего офиса: звуком, который разительно отличался от утренней тишины пекарни.       За последний год «Apex & Quill» пережило настоящий взрывной рост. Если раньше Гермиона поднималась на второй этаж и видела пять-шесть знакомых лиц, то теперь пространство казалось бесконечным лабиринтом из столов, мониторов и штабелей сигнальных экземпляров книг.       Штат раздулся почти втрое. Весь правый отдел теперь занимали переводчики – целая армия лингвистов, работавших над тем, чтобы запустить её серию на европейский и азиатский рынки. Она мельком заметила на их столах словари и раскрытые рукописи на французском и японском. Это было странное чувство: знать, что твои мысли, записанные бессонными ночами, прямо сейчас облекаются в чужие иероглифы и буквы.       Слева, в самой светлой части студии, расположились художники и дизайнеры. Раньше у издательства был всего один фрилансер, теперь же здесь кипела жизнь. На стенах были расклеены эскизы обложек, раскадровки и палитры. Один из иллюстраторов, совсем молодой парень в наушниках, увлеченно раскрашивал на планшете нечто, напоминающее туманные пустоши из её первой главы.       — О, Гермиона! Вы сегодня рано, — секретарша на ресепшене, чье имя Гермиона всё еще пыталась запомнить среди десятка новых сотрудников, лучезарно улыбнулась. — Кофе? Чай? Ваш агент уже в переговорной.       Гермиона кивнула, стараясь держаться уверенно, хотя внутри всё еще вибрировала та струна, задетая Малфоем. Она шла мимо столов, и краем уха ловила обрывки фраз: «...права на аудиокнигу», «...нужно больше контраста на обложке», «...вчерашние правки от автора».       Гермиона вошла в переговорную, стараясь оставить за дверью шлейф из запаха кофе и ледяного взгляда Малфоя. За длинным столом из светлого дуба уже ждал Крис – её литературный агент, человек, чей энтузиазм граничил с агрессивным маркетингом.       — Гермиона! Великолепно выглядишь. Апрель тебе к лицу, — Крис вскочил, поправляя свои неизменные очки в толстой оправе.       — Спасибо, Крис. Я готова обсудить правки к восьмой главе, — она положила сумку на стол, уже потянувшись к замку, но агент остановил её жестом.       — Подожди с главой. У нас тут небольшое изменение в повестке. Помнишь, мы говорили о расширении франшизы?       Гермиона замерла. Её интуиция, отточенная годами опасности, забила в колокол.       — О чем ты не предупредил меня, Крис?       Дверь переговорной открылась, и в комнату вошла женщина с короткими седыми волосами и пронзительным взглядом, который Гермиона узнала бы из тысячи. Это была Эбигейл Лорка – один из самых влиятельных продюсеров британского независимого кино.       Гермиона села, аккуратно положив сумку на край стола. После встречи в пекарне её чувства были всё еще слегка притуплены, словно между ней и миром проложили слой ваты. Но появление Эбигейл заставило её собраться.       — Мисс Грейнджер, — голос продюсера был низким и хриплым. — Я прочитала вашу первую книгу. В ней есть то, чего сейчас не хватает кино. Мы хотим выкупить права на экранизацию всей серии. Еще до того, как вы закончите вторую рукопись.       Гермиона замерла. Это было предложение, о котором мечтает любой автор, но за ним всегда следовало «но».       — Это звучит... масштабно, — осторожно ответила она. — Но я не уверена, что готова отдать героев в чужие руки прямо сейчас. Девятая глава второй книги еще в работе.       — Именно поэтому Эбигейл здесь, — перебил Крис, его глаза за линзами очков азартно блестели. — Она предлагает не просто продажу прав. Они хотят, чтобы ты стала исполнительным продюсером и соавтором сценария. Но есть одно условие, о котором нас не предупредили заранее.       Эбигейл подалась вперед, и в её взгляде Гермиона увидела стальную решимость деловой женщины.       — Мы хотим начать съемки тизера для инвесторов уже в следующем месяце. И нам нужно, чтобы вы лично утвердили визуальный концепт главных героев. Мы уже провели предварительный кастинг по вашим описаниям.       Она выложила на стол планшет с фотографиями актеров. Гермиона взглянула на экран и почувствовала, как по спине пробежал холод.       На одной из фотографий был молодой человек с острыми чертами лица и холодным взглядом. Он не был копией Малфоя, но в его позе, в том, как он держал голову, было нечто пугающе знакомое.       — Этот актер на роль «Защитника», — пояснила Эбигейл, не замечая, как побледнела Гермиона. — Он идеально передает это ваше описание: «человек, который спасает тебя, не касаясь рук».       Гермиона сглотнула. Её вымысел становился слишком реальным. Огромный штат издательства, все эти переводчики и художники, которых она видела в коридоре, теперь казались лишь прелюдией к этому моменту. Её жизнь, её личная терапия превращалась в коммерческий продукт, который будут обсуждать миллионы.       — Тебе не нравится типаж? — спросил Крис, заметив её молчание.       Гермиона посмотрела на фото актера, потом перевела взгляд на окно, где за стеклом шумел Лондон, город, в котором где-то сейчас Тео нес эклеры для Джо, а Малфой растворялся в толпе, делая вид, что её не существует.       — Это неожиданно, — наконец произнесла она, — Снимать фильм о том, что еще не прожито до конца это риск.       — Искусство — это всегда риск, Гермиона, — мягко сказала Эбигейл. — Но вы создали мир, в который люди хотят верить. Вы готовы дать им экранизацию этого мира?       — Хорошо, — сказала она, поднимая глаза на продюсера. — Давайте обсудим сценарий. Но визуальный контроль остается за мной.       Из переговорной она вышла через три часа, чувствуя приятное головокружение от масштаба открывающихся перспектив. Экранизация, тизеры, кастинги – её жизнь окончательно превратилась в скоростной экспресс, который мчался прочь от прошлого. Ей отчаянно хотелось тишины, чтобы переварить все.       Она поднялась на свой этаж и скрылась в личном кабинете. Здесь, за тяжелой дубовой дверью, пахло старой бумагой, свежезаваренным чаем и немного дорогим парфюмом, который она начала носить совсем недавно. Гермиона опустилась в кресло, открыла ноутбук и занесла руки над клавиатурой, надеясь, что рабочий ритм вернет ей душевное равновесие.       Тихий, нерешительный стук в дверь заставил её вздрогнуть.       — Гермиона? Можно?       В проеме показалась Джо. Обычно собранная, энергичная и невероятно эффективная, сегодня она выглядела иначе.       — Конечно, Джо, заходи. Что-то случилось?       Джо прошла к столу, но не села, а осталась стоять, теребя край своего джемпера.       — Гермиона, мне нужно кое-что сказать. Это личное.       Гермиона внимательно посмотрела на подругу. В голове мгновенно всплыл Тео в пекарне, его счастливое лицо и то, как размашисто он махал ей рукой. Пазл начал складываться еще до того, как Джо произнесла первое слово.       — Я беременна, — выдохнула Джо, и на её губах появилась слабая, виноватая улыбка. — Мы узнали совсем недавно. Тео...он в восторге, конечно. Но я...       Она запнулась, и её голос стал тише.       — Мне нужно попросить отпуск. С конца этой недели. Врачи настаивают на полном обследовании, куча анализов, УЗИ...Тео требует, чтобы я больше отдыхала, и, честно говоря, я сама чувствую, что не справляюсь с темпом. Прости, я знаю, что сейчас самый пик работы над книгой и фильмом.       Гермиона встала и обошла стол, чтобы обнять подругу. Она искренне, всем сердцем была рада за них с Тео. Она знала, как много это значит для Нотта – построить свою собственную семью.       — Глупости, Джо. О чем ты просишь? Конечно, иди. Здоровье и малыш – это самое важное. Мы справимся.       Когда Джо, рассыпаясь в благодарностях, вышла из кабинета, Гермиона снова опустилась в кресло. Радость за подругу никуда не исчезла, но к ней примешалась тяжелая, свинцовая грусть.       Она обвела взглядом свой кабинет, заваленный папками, эскизами и черновиками. Джо была не просто помощницей. Она была её щитом, её доверенным лицом, человеком, который понимал её без слов. Теперь, когда издательство росло, когда штат переводчиков и художников множился с каждым днем, остаться без Джо означало потерять ту самую тонкую нить, которая связывала её творчество со стабильностью.       Стало тоскливо. Скоро в кресло её помощника сядет кто-то чужой. Профессиональный, вежливый, но чужой. Ей снова придется выстраивать стены и учиться доверять.       Она посмотрела на экран ноутбука. Девятая глава всё еще ждала своего финала.        Гермиона поняла, что сегодня больше не сможет написать ни строчки. Мир вокруг менялся слишком быстро, и иногда даже самому сильному автору нужно было время, чтобы просто посидеть в тишине, оплакивая привычный уют, который больше никогда не будет прежним.       Она встала со своего места и медленно прошла к книжному стеллажу, занимавшему всю заднюю стену кабинета. Там, на уровне глаз, в ряд стояли авторские экземпляры первого тома «Защитника». Глянцевая суперобложка, тиснение, её псевдоним крупным шрифтом. Год назад эта книга стала её манифестом, её способом выкрикнуть ту боль.       Гермиона потянула за корешок и открыла книгу на середине. Пальцы сами нашли нужную страницу. Текст здесь был почти зачитан до дыр, хотя она клялась себе, что больше никогда не вернётся к этим строкам. Она начала читать про себя, и голос в её голове невольно приобрел холодные, размеренные интонации.       «Он стоял в тени дверного проема, словно сама тьма соткала его силуэт. Безупречная линия плеч, бледность, граничащая с прозрачностью, и глаза – два осколка антарктического льда, в которых не отражалось ни сочувствия, ни гнева.       Он не протягивал руки, когда она падала, но он всегда оказывался тем единственным препятствием, которое не давало ей пролететь в бездну. Его молчание было самым громким обещанием безопасности, которое ей когда-либо давали».       Гермиона с тихим стуком захлопнула книгу.       Отрицать очевидное больше не было смысла. Она могла сколько угодно убеждать саму себя, что «Защитник» – это собирательный образ, чистая метафора стойкости. Но сегодня, после того как в пекарне мимо неё прошел настоящий Драко Малфой, она поняла: каждая буква в этом описании была украдена у него. Его походка, его манера держать дистанцию, даже этот его сегодняшний жест, полное, ледяное игнорирование ради её же блага – всё это уже было заперто на страницах её романа.       Если быть честной, она его презирала. Презирала за ту легкость, с которой он вскрыл её сознание, не спросив разрешения. Он вломился в её мысли, как в чужую библиотеку, равнодушно перелистывая страницы, которые она годами прятала от самой себя. Его прямолинейность была физически болезненной.       Это бесило. Это унижало. Но в этом же и заключалась его странная, почти пугающая притягательность.       Малфой был единственным за последние десять лет, для кого она была просто запутавшейся, совершившей ошибку и загнавшей себя в угол женщиной. Он не пытался её спасти из благородства. Он делал свою работу.       В его холодности был какой-то извращенный уют. Ей не нужно было притворяться перед ним. Он уже видел всё самое черное, что было в её душе.       Эта его манера бить правдой наотмашь, без прикрас и сантиментов, стала для неё точкой опоры. В мире, где все вокруг лгали из «лучших побуждений», Малфой, который вывалил ей в лицо всю её грязь за сорок восемь часов, оказался самым честным человеком в её жизни.       Гермиона закрыла лицо руками. Это было безумие – строить культ из пары дней допросов. Но именно тогда, под его ледяным взглядом, она впервые за долгое время почувствовала себя живым человеком. Тем самым человеком, которому позволили совершить ошибку и просто пойти дальше.       Она работала над второй частью, пытаясь увести героя в другую сторону, сделать его мягче, человечнее, правильнее. Но текст сопротивлялся. Герой выходил картонным, пока она не возвращала ему малфоевскую сталь.       Она была обязана ему этой книгой. Своим успехом, своим штатом переводчиков, этим кабинетом. И тем, что сейчас она могла стоять здесь и просто грустить о помощнице, а не о разрушенной жизни.       Гермиона вернула книгу на полку, выровняв её по линеечке с остальными.       «Значит, придётся искать новую Джо», — подумала она, возвращаясь к столу.       Образ «Защитника» со страниц книги теперь жгучим контуром отпечатался в её мыслях. Она медленно протянула руку к папке, которую оставили юристы и Эбигейл.        На её обложке лаконично значилось: «Проект: Визуальный код. Кастинг».       Она открыла её. Среди множества лиц, приколотых скрепками к анкетам, была одна фотография, напечатанная на глянцевой бумаге чуть большего формата.       Гермиона затаила дыхание. Парень на фото, чье имя она даже не потрудилась прочитать, смотрел в объектив с той же убийственной полуулыбкой-полупрезрением. У него были такие же острые, аристократичные скулы и светлые, почти белые волосы, зачесанные назад.       Но дело было не в цвете волос. Дело было в пустоте взгляда.       — Это пугает, — прошептала она в тишину кабинета.       Этот парень на фото был его идеальным экранным воплощением, тем Драко, которого она запомнила в самые темные времена. Холодным, недосягаемым, запертым в броне собственного долга. Гермиона провела кончиками пальцев по фотографии, словно пытаясь нащупать под глянцем тепло, но встретила лишь холодную поверхность.       «Я создала монстра из своих воспоминаний», — пронеслось у неё в голове. — «И теперь этот монстр будет смотреть на меня с экранов кинотеатров».       Гермиона резко захлопнула папку. Ей нужно было найти новую помощницу, дописать главу и утвердить этот кастинг. Мир требовал от неё двигаться дальше. Она посмотрела на телефон.        Может, позвонить Ною? Услышать его голос, пахнущий корицей и спокойствием?       Но вместо этого она снова открыла ноутбук. На белом листе мигал курсор.       «Иногда самый большой дар, который может принести нам прошлое – это его решение остаться в тени».

***

      Холодный апрельский воздух Риджент-стрит после густого, пропитанного ванилью тепла пекарни показался Драко спасительным. Он шагал быстро, чеканя шаг по влажному тротуару, словно пытался физически разорвать дистанцию между собой и тем столиком в углу.       Тео едва поспевал за ним, прижимая к груди картонную коробку с эклерами так бережно, будто внутри был как минимум философский камень.       — Малфой, ну ты и ледяная глыба, — наконец выдохнул Тео, когда они отошли достаточно далеко, чтобы колокольчик двери перестал звенеть в ушах. — Ты её видел? Она же сидела прямо там. Гермиона. Кажется, у неё всё чертовски хорошо.       Драко не ответил. Его челюсти были сжаты так крепко, что в висках начала пульсировать тупая боль. В ноздрях всё еще стоял запах латте и каких-то ягод.       — Она даже кивнула мне, — продолжал Тео, сияя от восторга.       — Нам нужно в Министерство, Нотт, — обрезал Драко. Голос прозвучал сухо, — У нас отчеты и недописанные протоколы. И убери эту коробку, от неё несет сахаром на всю улицу.       Тео затормозил, заставляя Драко тоже остановиться.       — Да брось ты, Драко. Это же Грейнджер. Та самая, которую ты... — он запнулся, поймав на себе взгляд Малфоя. В этом взгляде не было ярости, только бесконечная, выжженная усталость. — Слушай, я понимаю. Но ты же сам сделал всё, чтобы она сидела в этом кафе, а не в камере допросов или лежала рядом с Уизли.       Для Драко дело Гермионы Грейнджер осталось в памяти как душное марево, от которого он отмывался месяцами. Он был аврором-прагматиком. Он привык иметь дело с жадностью, местью, политическими заговорами или чистым безумием. Но то дело стояло особняком.       Оно было слишком человеческим. И оттого – пугающим.       Малфой до дрожи не хотел в этом рыться. Его тошнило от этой «семейной драмы»: сумасшедший муж, который заигрался в бога; неверная жена, которая лгала так виртуозно, что сама начала верить в свою святость; и их семьи, которые стояли за спинами, готовые задушить любого, кто посмеет очернить их «золотую репутацию». Это была сточная канава, прикрытая белым кружевом.       Он помнил, как в ту ночь в её доме, он смотрел в глаза Гермионы. Он видел в них женщину, которая сама запуталась в своих грехах. И в этот момент он почувствовал опасную близость. Он слишком хорошо понимал её желание сбежать от реальности.       Именно поэтому он работал так быстро. Он просто хотел, чтобы это закончилось. Он хотел вытолкнуть её из своей головы, из своего кабинета и из своей жизни как можно скорее.       Малфой вспомнил её пальцы на клавиатуре. Тонкие, без колец, уверенные. Она писала. Она строила свой мир, пока он продолжал разгребать навоз в аврорате, вычищая темные углы Лютного переулка.       — Я не хочу это обсуждать, Тео, — произнес Драко, — Для этого мира она успешный автор. Для нас – закрытое дело. Между этими двумя состояниями огромная пропасть. И я не собираюсь наводить мосты.       — Ты даже не поздоровался, — тихо заметил Нотт. — Это было профессионально. Но жестоко.       — Это было необходимо, — Драко снова зашагал вперед.       — У Джо завтра обследование, — внезапно сменил тему Тео, чувствуя, что еще одно слово о Гермионе и Малфой просто аппарирует прямо с людной улицы. — Я возьму отпуск.        Драко лишь коротко кивнул. Он шел по Риджент-стрит, и его силуэт терялся в толпе.       «Ты даже не представляешь, Грейнджер, насколько чисто я подмел за тобой пол», — подумал он, глядя на синее лондонское небо.       Паршивость ситуации заключалась еще и в том, что он никогда не потребует за это благодарности. Потому что видеть её в том светлом кафе, пишущей свою книгу, было единственным искуплением, которое он мог себе позволить за всё то, что видел в её голове.       — Драко, ты меня слышишь? — голос Тео вырвал его из оцепенения.       Малфой остановился и посмотрел на Нотта. Тео сиял, он был полон планов на жизнь, в которой скоро появится третья пара маленьких ботинок.       — Слышу, — коротко бросил Драко. — Ты сказал, что подашь на отпуск. Сделай это.       — А ты? Что ты будешь делать?       — То же, что и всегда, — Драко поправил перчатку. — Буду разгребать дерьмо, которое оставляют после себя идеалисты.       Малфой ускорил шаг, чувствуя, как внутри него снова застывает тот самый лед, который позволял ему дышать в мире, где герои совершают самые мерзкие поступки, а предатели – самые благородные.       В Министерстве Магии всегда пахло старым пергаментом и тем особым видом бюрократического равнодушия, которое Драко научился ценить. Это был упорядоченный хаос. Они с Тео прошли через золоченые решетки лифтов, игнорируя приветствия коллег, и заперлись в своем общем кабинете.       Драко сразу сбросил пиджак на спинку кресла и придвинул к себе стопку отчетов. Ему нужно было занять руки чем-то сухим и официальным, чтобы вытеснить из памяти теплый свет той пекарни.       Тео же, вместо того чтобы взяться за свои протоколы, с каким-то подозрительным энтузиазмом выудил из сумки книгу в твердом переплете. Ту самую, которую он, очевидно, купил в перерыве или принес из дома. Он по-хозяйски устроился в кресле напротив Малфоя, закинул ноги на край стола и погрузился в чтение.       Минут десять в кабинете слышался только шорох страниц и скрип пера Драко.       — Что это за макулатура, Нотт? — не выдержал Драко, не поднимая глаз от пергамента. — Если это очередной роман, который тебе подсунула Джо, то у нас через час летучка у Кингсли.       — Это не макулатура, Драко, — Тео усмехнулся, не отрываясь от страницы. — Это «Защитник». Первая часть. Та самая книга, о которой гудит весь литературный Лондон. Джо говорит, что автор – гений. Она работает у неё помощницей, представляешь?       Малфой замер. Кончик его пера оставил жирную кляксу на рапорте.       — Грейнджер?       — Она самая. Я вот только начал, но, честно говоря, — Тео вдруг выпрямился, его лицо приобрело странное, лукавое выражение. — Послушай-ка один фрагмент. Это описание главного героя.       Драко хотел приказать ему замолчать, но слова застряли в горле. Он просто смотрел, как Тео прочищает горло и начинает читать с выражением:       — «Он стоял в тени, словно сама тьма соткала его силуэт. Безупречная линия плеч, бледность, граничащая с прозрачностью, и глаза — два осколка антарктического льда... Его молчание было самым громким обещанием безопасности, которое ей когда-либо давали».       Тео закрыл книгу, прижимая палец к странице, чтобы не потерять место, и в упор посмотрел на друга.       — Ну как, Драко? Не находишь ничего... знакомого? Этот «лед в глазах», эта «безупречная линия плеч». Я бы сказал, что автор потратила немало времени, изучая объект своего вдохновения.       Драко медленно отложил перо. Внутри него всё сжалось от странного чувства. Он вспомнил, как лез ей в голову, как видел её тайные свидания с Ноем, пока Рон медленно сходил с ума. Он вспомнил, как вычищал Ноя из отчетов, просто потому что этот парень был единственным нормальным пятном в её жизни.       И вот теперь она сделала из него персонажа. Она превратила его холодность, его профессиональное безразличие и его молчаливое соучастие в романтический образ.       — Это художественный вымысел, Тео, — бросил Драко, — У писательниц вроде неё всегда богатая фантазия. Она просто взяла типаж аристократа-отступника.       — Типаж? — Тео коротко хохотнул. — Драко, здесь даже описание того, как он поправляет манжеты, списано с тебя. Она видит тебя именно таким.        Малфой резко встал и подошел к окну, выходящему на заколдованный пейзаж. Ему было мерзко. Мерзко от того, что она изменила Рону, зная о его болезни. Мерзко от того, что она скрывала Ноя. Но больше всего от того, что она разглядела в нем, что-то, что он сам в себе давно похоронил.       — Закрой книгу, Нотт, — не оборачиваясь, произнес он. — И никогда больше не читай мне это вслух. Мы были знакомы от силы семьдесят два часа. Семьдесят два часа допросов, крови Уизли и её вранья. Откуда здесь взялась эта «трагедия всей жизни»?       — Драко, ты сам знаешь ответ. Ты вломился в её сознание. За три дня ты узнал о ней больше, чем Рон за десять лет брака.       — Это было мое самое быстрое дело, Нотт. Рекордное. Сорок восемь часов на сбор улик, еще двадцать четыре – на допрос и закрытие протокола. Ни одной ошибки. Я сработал как хирург.       — Ага, — Тео кивнул на обложку «Защитника». — Только хирург, кажется, забыл в пациенте скальпель. Она теперь строит на этих трех днях целую литературную империю.       Малфой поморщился. Его бесило, что Грейнджер так драматизирует. Для него это был триумф эффективности: он спас её карьеру, репутацию и, по сути, жизнь, потратив на это меньше рабочей недели. Он считал это чистой математикой.       — Ей нужно оправдать свою ложь перед собой. Сделать из меня «Защитника», чтобы не чувствовать себя женщиной, которая изменяла мужу. Мы не друзья, не любовники и даже не старые знакомые. Мы как два человека, которые столкнулись в аварии, быстро разгребли завалы и разошлись. Всё остальное это её фантазии.       — Как скажешь, — Тео пожал плечами, но в его глазах всё еще плясали искорки. — Но признай, Грейнджер чертовски хорошо тебя запомнила.