Слишком теплые чувства внутри меня.

- И что так тянет сюда Дмитрия? Тут же ни души. Шаром покати. Скучно, одним словом. Поговорить не с кем. Только тоска зеленая еще пуще накатывает. А лес вокруг? Опасно же тут. На кой черт нам тут торчать... На улице был откровенно холодно. Утро угрюмое. Темно, и хотелось спать, а не возиться с дровами на улице. Взмах топора, и трухлявый пенек, расколовшись, упал на снег. Работать сейчас не хотелось от слова совсем, но что есть — то есть. — Ну, мы не совсем тут одни. Вопрос в том, хотят ли те, кто тут есть, чтобы мы их видели, — сказал Родион, быстро собрав все дрова и деревяшки в охапку. — То есть? Родион, не пугай меня! Ты вот вечно загадками говоришь, у меня скоро седина появится. Мишка Раскольникова немного боялся. Все же он всегда был в его глазах таким загадочным и мистическим. Весь такой худой и задумчивый. Умный. И чем-то опасный, одним словом. Кто вообще знает, что у него в голове? — А ты что, это боишься, что ли? — Раскольников вмиг заулыбался. И вправду забавно. Мишка всегда был вечно пугливым, вечно таким... смешным, что ли. Он казался каким-то слишком игрушечным, детским и наивным. Будто ему все еще 15, и он боится каждого шороха. — И вовсе нет. Ну... может, немного. Ой, вечно ты всех пугаешь, а потом смеёшься. Черт проклятый, и не стыдно тебе? — В лесу старичок один живет, – игнорируя Мишку, спокойно проговорил Раскольников, всматриваясь в глубь леса. — Брешешь! Родион, прекрати меня пугать! Еще раз повторяю, а то огрею тебя сейчас поленом! Мальчишка и в правду напуган не на шутку. Ну а как еще? Сидишь себе в глуши, думая, что вроде как в безопасности, и потом тебя стращают всякими стариками. Что он тут делает вообще? — Колдун, говорят. Но он вроде никому ничего плохого не делал, — продолжил Раскольников, беря поленья в охапку замёрзшими руками. — Ладно, Мишка. Пойдем, а то нам еще печь топить. Раскольников вел себя отстранённо, впрочем, как и всегда, но Мишка парень обычный, поэтому Родион казался ему чем-то зловещим и страшным. Что-то черное следит обычно в темном лесу за тобой, а когда ты теряешь бдительность и расслабляешься — он уже тут как тут, жрет тебя, разрывая на части, не оставляя ни кусочка. Страх вообще один: в доме холодно и тепло. Еще бы! Время 4 утра, и кто как не верные слуги с утра пораньше создадут уют и тепло в небольшом домике в глубине леса вдали от непрошеных гостей. Родион со скрипом открыл дверь. Он прекрасно слышал, как снег под его ногами хрустит при соприкосновении с полом прихожей. Через полчаса этот снег растает. Раскольников тяжело вздохнул, и одним движением поленья буквально обрушились на холодный пол рядом с печкой. Холодное железо прекрасно ощущается даже под замёрзшими руками после мороза, который присущ каждой зиме. Заслонка со скрежетом об побелку поддалась и открылась; от этого Родион поморщился — неприятный звук. Руки немели и мёрзли. Они были красными и неприятно щипали; от чего слуга невольно сжал их в одно целое и поднеся ко рту стал просто дуть, чтобы как-то улучшить положение. Все же руки одни — и беречь их надо. Кажется... мама так еще говорила. Да, Родион помнил, как мама после зимнего тяжелого дня гнала Родьку и Дуню ближе к печке греть руки: «Лишь бы не отморозили», — бормотала она. Вот и сейчас: Родька ближе к печке, пусть даже и не затопленной. Бросив пару поленьев, Родька вытащил из кармана бумажный сверток и развернул его. Очередное письмо в никуда. «Проводить время с вами вот так близко кажется благодатью для меня. Я даже рад что все так идет. Дуня и другие слуги что то подозревают и каждый раз при их замечаниях я становлюсь бледнее обычного. что то несвязно бурчу а то и повышаю голос после чего сразу же уходя. Мне тревожно. Тревожно за то, что батюшка вам все доложут, вы почувствуете не ладное и сочтёте нужным выбросить меня как ненужную тряпку, а то и вовсе за мысли такие страшные отправить на каторгу. Но я думаю, я бы выдержил. Отправив меня, кто другой я бы сразу, может быть, и повеслился, но если это сделаете вы значит так ему и быть. Значит вы знаете как лучше и это мне от чего-то душу греет. Еще пуще я испугался, когда мы с вами отправились встретиться с вашим давним другом. Все давно говорили, что он работает с нечистыми, но я. Я сам убедился и стало мне от этого так страшно. Как животные бояться, когда за ними охоту ведут. Милостивый государь, вы знаете это чувство? Я надеюсь нет. Не хотел бы, что бы вы, такой чистой души человек такие страшные мучения чувствовали. Когда вы отошли ненадолго покурить у избушки этот колдун на меня так посмотрел будто в зеркало смотрел. И так ясно. Сказал, что все знает. Что душа моя грешная что руки у меня по локоть в крови, но не от желания убивать, а от любви странной. Неведомой. От слов его чуть не умер. Меня заколотило и в это самый момент вы зашли. Будто спасение мое и ангел хранитель. Старик сразу же изменился в лице будто и не терзал меня незадолго до вашего прихода. Пока вы любезничали с ним, вспоминая свое детство я молился богу, лишь бы не завел он свами этот страшный разговор... не сказал. И я благодарен ему, но не понимаю, зачем он решил надо мной поиздеваться так. Боюсь к весне он все вам расскажет и тогда уже не знаю что буду делать. Знаю только то что я так медленно строил в миг рухнет и буду я вам, наверное, еще больше противен. Сравним с животным, но чем животные так плохи, когда плохих людей с ними сравнивают. У них может быть любви больше, чем у людей. Тогда может стоит сравнивать сбившихся с пути бесами?..» Родион перечитывал письмо, написанное своей дрожащей рукой и его снова окатил страх. В груди заболело и тяжело вздохнув он прикрыл уставшие глаза от не пролитых слез и бессонных ночей. Тонкие пальцы сжимали клочок бумаги сминая его. Он медленно и верно шагал по краю попасти и вот-вот упадет. Подозрения окружающих только толкают его упасть вниз и безбожно, грязно показать истинного себя. Такого грешного такого мерзкого. Уставшие глаза медленно приоткрылись, а дрожащие руки кинули письмо в огонь. Там ему самое место. Языки пламени разъедали бумагу испепеляя ее и убирая из жизнь будто написанных Родькой слов и не было никогда. Может в их усадьбе он бы и сложил это очередное письмо в топку к другим не отправленным. Написанным письмам, полным боли и кроваво нежной любви. но здесь письмо могут найти. Да и не любил Родька упоминать о.. о грехе своем страшном. Заставляющем его всегда помнить о пролитой крови людей. Но ведь он сделал это ради Дмитрия. Ради его спасения. Но воспоминания о той проклятой ночи заставляли его гнить. Чувствовать себя никчёмным. Биться в припадке. быть блеклой серой массой. Быть ошибкой. Эти воспоминания проедали его почти свихнувшийся мозг. Родион пересиливал себя каждый день ради Дмитрия. Ради батюшки своего. ***** Родион мог бы сразу уйти к себе — в свою сырую и холодную комнату — но он, как обычно это и делал: просто стал обходить весь дом, проверяя и отмечая для себя что-то. Только он один в кромешной темноте. Он её боялся. Но Родион считал, что если он будет раз за разом разрезать темноту, ходя с менорой, то обязательно прекратит бояться этой зловещей черноты, из которой, как он думал, смотрят на него сотни страшных глаз, которые вот-вот заберут его в эту самую темноту навсегда. А может и прямиком в ад. С годами это не совсем помогло ему; даже напротив: после этой злосчастной ночи он стал бояться темноты и одиночества в этой самой темноте бояться сильнее, чем когда либо. Обойдя всё поместье, Родька уже собирался возвращаться к себе, когда проходил мимо кухни. Резкий, тихий и чёткий звук заставил его побледнеть и застыть на месте, дрожа от страха. Сердце колотилось. Кто-то шёл сзади, за углом, и это были не слуги. Нет, боже, их там человек два, и они крались как мыши, явно думая, что все уже спят. «Господи милостивый...» — единственное, что смог сказать Родька. В горле встал ком, который вот-вот вырвется громким криком страха. Нечисть. Да это нечисть. Не зря Родька боялся; он знал, что кто-то есть в темноте. В этой адски страшной, черной, беспросветной темноте кто-то живёт и смотрит на него, выжидая, когда он останется один, чтобы навсегда забрать его. Раскольников забежал на кухню, прижавшись к стене у выхода, и сполз по ней на пол, дрожа от животного страха. Он вот-вот просто упадёт без сознания; голова кружилась, а самое страшное — что его никто не услышит и не поможет. Он один. Совсем один, а в нескольких метрах пришли за ним. За душой его грешной. Руки тряслись; свеча в его руке погасла — и сейчас его точно поглотит темнота. Единственный лучик света и надежды так быстро погас, покинув его. Из лихорадочно метавшихся мыслей его вырвал тихий разговор: — Шевелись быстрее и проверь, чтобы, не дай бог, тут кто-то шарился, иначе нам конец. Голос мужчины был тихим и злым с оттенком отвращения ко всем. Родька прислушался, забыв, как дышать. — Да бог с тобой! Спят уже все, чего ты суматоху наводишь? Кому есть дело по ночам по поместью шариться в такой час? А ежели будут — так мы их быстро на небо отправим, чтобы неповадно было. Второй голос был чуть постарше и весёленький, будто знающий, что делать. Между незнакомцами на миг образовалась гробовая тишина, и Родька уж подумал, что нашли его. Руки лихорадочно стали метаться по полу вдоль стены. Топор. Чуть не уронил топор. Родькин взгляд метнулся в темноте; блеск топора он всегда узнает. Родька схватил его в тиски как спасение своё и медленно встал, молясь, чтобы его не услышали. Следующие слова заставили Раскольникова ещё больше ужаснуться: — Надо спальню этого Разумихина найти. Ограбить да убить, чтоб панику не развёл. Ну уж нет. Не будет такого. Сам умрёт, а Дмитрия не отдаст. Даже пары секунд на размышления у него нет. Затаив дыхание, Родька чуть выглянул из-за дверного проёма в коридор. Мужчины стояли спиной к нему. Глаза бегали от одного к другому. Он один — их двое. Не честно и глупо. Делать нечего. И всё же страшно. Вот так пойти на грех такой. Самый страшный и самый непростительный. Тихонько, так чтобы не было слышно, он вышел в коридор, стоя сзади незнакомцев и держа топор за спиной. Ни одной минуты нельзя было терять больше. Он вынул топор совсем, взмахнул им обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилий, почти машинально опустил его на голову обухом. Силы его как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут же родилась в нём сила. Удар пришёлся в самое темя, чему способствовал малый рост одного из мужчин. Он вскрикнул, но очень слабо и вдруг весь осел к полу, хотя успел ещё поднять обе руки к голове. Тут он изо всей силы ударил раз и другой — всё обухом и всё по темени. Кровь хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь. Второй мужчина смотрел в оцепенении на убитого друга, весь белый как полотно и как бы не в силах крикнуть; медленно, как еле живой, прижался к стене. Он бросился на него с топором; губы незнакомца перекосились так жалобно, как у очень маленьких детей, когда они начинают чего-нибудь пугаться, пристально смотрят на пугающий их предмет и собираются закричать. Мужчина был настолько напуган, что даже руки не поднял, чтобы защитить свое лицо, хотя это был самый необходимый и естественный жест в эту минуту, потому что топор был прямо поднят над его лицом. Он только чуть-чуть приподнял свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянул её к нему вперёд, как бы отстраняя его. Удар пришёлся прямо по черепу остриём и сразу прорубил всю верхнюю часть лба, почти до темени. Он так и рухнул. Раскольников совсем был потерян: что он только что сделал? Об этом непременно узнают, и будет конец ему самому. Но ведь не от жажды смерти он это сделал. Судорожно дыша, Раскольников метался от одного безжизненного тела к другому, не зная, что делать. В ушах звенело, и вот он будто сейчас взорвётся. Ему было душно как душевно, так и физически. Ноги его спотыкались о воздух и сами потащили его на кухню. Он быстро умылся и вытер топор, положив его на место. Он ничего не делал. Да, его тут не было, и вообще он спал. О, слава богу, что о похождениях Раскольникова никто не знал и не рассказывал о том, что ночью бродит по поместью. Холодной водой он окатил лицо, даже не удосужившись вытереться, просто уставился на улицу в океан. Спокойно, будто в гробу. Тело не слушалось, дрожало как осиновый лист. Он сглотнул. — Это не я... Это не я... — тихо говорил он себе, заикаясь. Луна ещё высоко, а значит, у него есть время уйти тихо и мирно… да. А дальше что? Утром трупы найдут, и все поднимут шум. Тут-то он и попадётся. Он расколется, и ему конец. — Скажу... скажу, что заболел. Да. Заболел. В комнатах всегда влажно и холодно, — решительно сказал сам себе Раскольников, кивнув. Так и вышло. На утро Родька не вышел из комнаты, заделавшись в больного. Тем более играть ему и не надо было. Будучи потрясённым ночным визитом незнакомцев, у Родьки на нервной почве началась лихорадка. Чувство вины и страха за то, что его поймают, сыграли ему неплохую роль, и ему поверили; поэтому подозрений на нём не было. Все остальные списали это на то, что двое похитителей не поделили что-то и переубивали друг друга. Так говорили, но все прекрасно понимали, что это не так. Следы ударов никак не совпадали с этим заявлением, но найти виновного не удалось, и дело Дмитрий замял, как удобный случай не доведённый до конца двумя грабителями. Раскольникова ещё несколько дней мучила лихорадка. Он выздоровел, но мысли, которые жрали его изнутри, никуда не ушли; только немного утихли с годами, измучив молодого тогда ещё двадцатилетнего парня.