Падай и не задавай вопросов

— Падай, ты убит! — мальчишеский голос звенит в ушах. — Блатик? «Падай, — повторяет Лу Гуан. — Быстро падай на пол, Чэн Сяоши, а то нарушишь ход событий, и брат больше не будет с ним играть!» «Странный диалект. Мешанина двух языков, — замечает Чэн Сяоши. — На нем где-то сейчас еще говорят?» Их клиенту за девяносто, перед их глазами развиваются события времен его детства. Пожилые клиенты в фотоателье — не редкость. Чем дольше живешь на свете, тем чаще возвращаешься к воспоминаниям — и реальным, и обычным фотокарточкам. Чем дольше живешь на свете, тем больше сожалений. «Нет, но это не относится к делу! Лучше вспомни что-нибудь смешное?» «Зачем? — Чэн Сяоши не сдается. — Что мне нужно узна-а-а-ха-ха-ха!» — Ха-ха-ха! — вслух хохочет Чэн Сяоши в теле маленького мальчика, которого щекочет шебутной младший братец, и падает на пол. Встает, а потом снова падает, увлекая виновника за собой. Понемногу он втягивается. Память тела заказчика берет над ним верх. Они возятся на полу в подобии драки, пока у обоих от смеха не сводит животы. «Это одно из тех дел, где клиент хочет что-то передать в прошлое? — спрашивает Чэн Сяоши. Лу Гуан отрицательно качает головой. Странно, как Чэн Сяоши всегда это чувствует. Раньше он не задумывался. — Мне нужно что-то узнать? О, как в том деле? Помнишь, мы узнавали, как звали ее кошку?» «Нет, это никак не связано с почившими домашними питомцами или сожалениями о невысказанном». Пока они беседуют, младший брат заказчика успевает найти кисточку с тушью и нарисовать ему кошачьи усы. Чэн Сяоши с неожиданным азартом бежит за ним следом. «Ты мог бы назвать цель нашей миссии! Чтобы я ей проникся, а не просто так валял дурака, — ворчит Чэн Сяоши. — Младшие братья — это ужасно утомительно». «Событие, что нас интересует, произойдет только часов через шесть, — признается Лу Гуан. — Эта фотография — единственная точка входа». «Шесть часов?!». «Ты никогда не просил родителей завести тебе младшего братика?» «Когда я остался один, то поначалу часто думал, что мои родители нашли другого, более послушного, более умного, более классного сына, чем я. Что какого-то другого ребенка они любят, а я оказался их недостоин». Лу Гуан выбирает момент, когда детская возня на пару мгновений утихает и представляет, как подходит и обнимает маленького Чэн Сяоши со спины. «Я мог бы стать твоим старшим братом. Зови меня, Гуан-гэгэ. Гуан-шисюн? Гуан-дагэ?». «Мне хватает заботы сестрицы Цяо Лин. Другие вакансии закрыты!» «Мы несколько лет прожили бок о бок, а ты отказываешься величать меня названным братом? Что за несправедливость?» Лу Гуан помнит, что в тот момент ему действительно стало обидно! Для него Чэн Сяоши был ближе, чем мог стать родной брат. Чэн Сяоши являлся центром его вселенной. Обидно узнавать, что ты — всего лишь коллега и сосед по комнате! Настоящий брат заказчика выбирает этот момент, чтобы сложить руки пистолетом и снова завести старую игру: — Пиф-паф, ты убит! Пиф-паф, блатик, падай! Будь Чэн Сяоши чуточку наблюдательнее и проявляй он больший интерес к истории страны, то задался бы вопросом: «Почему маленькие дети столь настойчиво в это играют? Кому пытаются подражать?» К счастью, он не спрашивает. Лу Гуан согласился перенестись в те годы только потому, что запрос был невинен. «Лу Гуан, умоляю, придумай, чем еще его занять?! Я готов в благодарность величать тебя родным отцом! Главой клана! Объявить божеством!» «Лао Гуан? Ваше Императорское Величество?» «О, повелитель бессмертных, властелин времени и пространства, великий Лу Гуан, чье имя высечено на скрижалях истины!» — сначала Лу Гуан восхищается, но потом замечает, что часть фраз Чэн Сяоши вычитал на висящем на стене свитке. Кабинет хозяина дома богато обставлен. Украшен множеством трофеев — и с запада, и с востока. Он коллекционирует предметы роскоши. Фамилия заказчика ни о чем не говорила Лу Гуану, но бывает времена, когда проще сменить имя. Исчезнуть. «Часы, — Лу Гуан не сводит глаз со стоящих в центре комнаты часов с римскими цифрами на циферблате. — Он просил нас узнать, кто из них разбил часы». «Всего-то? Зачем я тогда прыгал? Узнал бы сам». «Это не так просто, как кажется, — вздыхает Лу Гуан. — Будь очень внимателен. Если я верно помню, остался час». «Целый час?! — в голосе Чэн Сяоши слышится неприкрытое отчаяние. — Лу Гуан, чем еще его можно занять?» «Во что вы в детстве играли с Цяо Лин?» «В роботов? — перечисляет Чэн Сяоши. — В лего? В компьютерные игры? Собирали паззлы?». Ничего из этого еще не изобрели, когда заказчик был ребенком. Лу Гуану не хочется нарушать историческую достоверность. Да он и не знает, во что играли тогда дети богатых родителей, болтающие на смеси японского и китайского. Дети живущих в роскоши. В учебниках истории тех людей рисуют карикатурными злодеями, но в реальности их дети выглядят… настолько невинными? Избалованными, да, но невинными. Не ведающими зла. «Попробуй догонялки!» — предлагает Лу Гуан. — Я убегаю — ты догоняешь! — объясняет правила младшему брату Чэн Сяоши. — Понял? — Блатик, я знаю эту иглу! — в голосе ребенка слышен неприкрытый восторг. — Дядя мне показал! Пиф-паф, падай, ты убит. Я стлеляю, а ты убегаешь! Смешно! В центре стены висит большой самурайский меч. Лу Гуану хочется выхватить его и самому расколотить проклятые часы, чтобы время перестало раскручиваться неотвратимой спиралью. Потому что, насколько плохо бы ни слушал на уроках истории Чэн Сяоши, теперь он догадывается. Сложно не догадаться. «Он твой младший брат, — напоминает Лу Гуан. — Ты должен играть с ним до тех пор, пока не разобьются часы. Ты не можешь ни изменить, ни ускорить ход событий». «Тот дедушка, что приходил к нам в ателье, — после паузы спрашивает Чэн Сяоши. — Как думаешь, он хороший человек?» «Я не видел всю его жизнь от и до, чтобы судить. Только один день из его детства. Что, думаешь, мы должны помогать только хорошим людям? Или в удобное время и место?» «Тогда почему он не знает, как разбились часы? — с тревогой спрашивает Чэн Сяоши. — Что настолько ужасного произошло?» «Прыгай назад сразу после того, как разобьются часы, — приказывает Лу Гуан. — Как только ты увидишь, кто точно их разбил. Обещаешь?» «Зачем ему узнать, как они разбились? Почему спустя годы ему это важно?» Сначала заказчик ушел от ответа. Тогда Лу Гуан, а следом за ним и Цяо Лин отказались брать заказ. Вы же понимаете, дедушка. Куда нам беззаботной молодежи соваться в учебник истории? Какие риски оно для нас несет? «Девяносто лет я в кошмарах видел тот день, но так и не смог вспомнить, кто из нас разбил проклятые часы, — сказал старик. — Разве я не заслужил немного покоя? Я не прохожу вас следом за мной переживать ад. Мне лишь нужно понять, кто из нас разбил те часы. Часы в кабинете моего отца». Чэн Сяоши играет с «братцем», но без былого веселье. Он артист в ожидании опускания занавеса, чтобы перекурить. Окно приоткрыто, поэтому внимательный к деталям Лу Гуан первым замечает шум на улице. Замечает, но ничего не говорит Чэн Сяоши, потому что часы — единственное, что имеет значение в этой комнате. Только часы. Ничего, что произойдет после, их не касается. Лу Гуан просмотрел воспоминания старика, Чэн Сяоши в безопасности, если покинет сцену сразу же, как разобьются часы. Хотя, когда просматриваешь на быстрой перемотке фрагменты чужой жизни, легко упустить мелкие детали. Раскаты грома до наступления грозы. — Пиф-паф, падай! — кричит мальчишка. — Блатик, ты убит! Они оба вздрагивают, когда где-то на улице гремят настоящие выстрелы. Пока вдалеке, но с каждой минутой все ближе. Прошлое, как и время, невозможно остановить. Нельзя остаться непричастным. — Блатик, давай дальше иглать! — канючит мальчишка и дергает его за рукав. — Поиглай со мной! А не то я нажалуюсь папе! Блатик-блатик-блатик! Они кругами бегают вокруг стола и задевают красивую скатерть с яркими тропическими птицами. Заглянувший в прошлое и будущее Лу Гуан знает, что вскоре она окрасится ярко-алым. Главное успеть! Лу Гуан увидел достаточно за них обоих, ему не хочется, чтобы Чэн Сяоши, шесть часов игравший с ребенком, тоже на это смотрел. «Они оба разбили часы, — потрясенно бормочет Чэн Сяоши. — Если бы они не заигрались, а, услышав первые выстрелы, позвали взрослых. Если бы они поняли, то…» В доме уже слышна чужая речь. Крики. Выстрелы. Вскоре все в доме, кроме заказчика, будут мертвы. Его не станут добивать, сочтя мертвым. Смерть предателям, коллаборантам и окупантам. Смерть всем, кто якшался с врагом. Кто завел детей от шлюхи. «Прыгай, — орет на него Лу Гуан. — Ты обещал! Сейчас же!» После возвращения домой Чэн Сяоши долго ищет что-то в поисковике, сосредоточенно читает, а потом приходит на диван к Лу Гуану и носом утыкается ему в плечо. Он не спрашивает, кто тогда был прав, а кто виноват, или хороший или нет человек их заказчик. Теперь он по-настоящему понимает. Лу Гуан обнимает его так крепко, как только может. Телефон выскальзывает из рук и пребольно стукает Лу Гуана по носу. Он громко чертыхается и едва не падает с верхней койки. И ведь Лу Гуан, просматривая эту ветку, еще боялся, что они с Чэн Сяоши подрались. В итоге Лу Гуан решил подраться с собственным носом! Неудивительно, что его память не сохранила этот позорный момент! От неловкости Лу Гуану хочется прямо сейчас прыгнуть обратно и продолжать делать вид, что этой истории с ним никогда не происходило. — Неудачное пробуждение? — сочувственно спрашивает Чэн Сяоши. — Ого! Лу Гуан, твой нос похож на огромную картошку! Его нос похож на боксерскую грушу после удара — до того, как кожаный мешок вернет прежнюю форму. Вроде мелочь, в будущем шрама не останется, но от жгучей обиды на мир жжет глаза. Обычно Чэн Сяоши попадает в подобные нелепые происшествия, а Лу Гуан — принимает взвешенные трезвые решения. Очевидно, не сегодня утром. — А то я не заметил! — Слазь пока, я сейчас вернусь. — Принесешь мне красный клоунский нос, чтобы скрыть синяк? — Нет, дурачок, позабочусь о тебе. Не роняй больше на лицо тяжелые предметы. Хотя бы пять минут! Звучит так, будто это Лу Гуан постоянно влипает в дурацкие истории, а Чэн Сяоши — сама рассудительность. Возможно, характер Лу Гуана настолько портится потому, что ушибленный нос ужасно болит. Еще сильнее — его уязвленная гордость. Или ему не хочется показывать Чэн Сяоши свои слабости, когда они настолько нелепы. Чэн Сяоши приносит ему ледяной фарш, завернутый в кухонное полотенце. Лу Гуан с облегчением щурится, когда Чэн Сяоши прикладывает прохладный компресс к носу. — У тебя неплохо выходит! — признает Лу Гуан. — Кто научил? — В детстве я любил лезть в драки. Несколько раз падал с дерева, самоката, велосипеда… Постоянно ходил с разбитым лицом. — Цяо Лин о тебе заботилась? — Да, но про фарш мне рассказала сердобольная продавщица в мясном отделе, когда заметила, что мое лицо слабо отличается от бифштекса. — У меня настолько жуткий вид? — Лу Гуан пытается отнять полотенце от лица и сделать селфи, но Чэн Сяоши перехватывает его руку и отбирает телефон. — Ты сохранишь свою небесную красоту, если будешь выполнять рекомендации. Нужно держать его минимум пятнадцать минут. — И кто тут доктор? Ты, что ли? — Я опытный пациент, — хмыкает Чэн Сяоши. — Лу Гуан, неужели сложно пятнадцать минут провести без телефона, не листая социальные сети? У тебя интернет-зависимость? Будь Лу Гуан чуточку откровеннее, то признался бы: «Ты сидишь настолько близко, что никакой ледяной фарш, приложенный к моему лицу, не способен это компенсировать». Но он пока не готов признаться! — Тогда расскажи мне сказку! — требует Лу Гуан. — Только не о корове, из которой сделали этот фарш. — Я не знаю ни одной. — Вы не проходили сказки в школе? — Это не значит, что я их внимательно читал. — Родители ничего не рассказывали? Я помню, ты делился, что мама пела тебе колыбельную. — Ну, пела, — соглашается Чэн Сяоши и чешет макушку. — Я не знаю, можно ли считать это сказками. Она сочиняла какую-нибудь дурацкую историю, чтобы я уснул, и она могла заняться своими делами. — Тогда придумай какую-нибудь небылицу, но чтобы она длилась столько, сколько мне еще осталось держать у лица этот тупой кусок фарша. — Это я могу, — улыбается Чэн Сяоши. — Жил-был на свете мальчик и однажды теплым летним деньком на лужайке под деревом он читал книжку и провалился в нору… — «Алиса в стране чудес»? — Не перебивай! — просит Чэн Сяоши. — Значит, он провалился в лисью нору и долго-долго падал. И падал. И падал. И падал. Падал. Падал. Падал. — Пока не понял, что вместо норы лисицы вырыли котлован для строительства жилой высотки? — Он так долго падал, потому что ходы внутри норы выходили на другие норы. Где живут иные лисицы. Ходы тех нор выходили в норы тех лисиц, что первые никогда не встречали. Или тех, кто они еще встретят? — И ни одной из этих несметного множества лисиц не было дома? — не поверил Лу Гуан. — Разве они не заметили нарушителя? Лисам приносили подношения, строили храмы по всей Азии вне зависимости от того, каким богам поклонялись. Лисы присматривали там, где человеческий глаз был недостаточно зорок. Лисы знали. — Для этого мальчик должен был перестать падать, но он падал в глубину лисьих нор быстрее, чем лисицы могли бы его предупредить о последствиях. — Выходит, это были мудрые лисицы-помощницы? Одна из них научила мальчика уму-разуму, и история благополучно завершилась? — догадывается Лу Гуан. — Как предсказуемо. — Нет, поскольку он падал невероятно долго, ему досталась злая лисица. Когда она поняла, сколько правил мальчик нарушил, падая в черноту, где еще ни ступали лапы ни одной из лисиц, она пребольно цапнула его за нос! — Чтобы он очнулся и вернулся домой? — Я ведь сказал, что ему досталась злая лисица. Она укусила его не по доброте душевной, а чтобы прогнать с лисьих троп. — Он продолжил падать, только лисицы больше не путались у него под ногами? — спрашивает Лу Гуан. На мгновение ему кажется, что у Чэн Сяоши желтые глаза и узкие зрачки, как у лисицы, но наваждение быстро проходит. — В чем тогда мораль сказки? — Не знаю. Тебе, чего, еще и мораль надо было придумать? Ну ты даешь! — поражается Чэн Сяоши и ласково треплет его по волосам. После чего отнимает от лица Лу Гуана полотенце с фаршем. Главное, чтобы он не надумал из него ничего потом готовить! — Получше? — Наверное. Звучит не очень убедительно и Чэн Сяоши предлагает: — Есть еще один способ. Только ты сначала должен дать свое согласие. — Совать фарш мне в лицо можно без спроса, а тут ты решил согласия на лечение у меня спросить, доктор Чэн? — Лу Гуан приподнимает бровь. — Только не говори, что мне нужно приложить к лицу мертвую змею или мазь со скорпионом! — Нет, обещай не смеяться. — Хорошо, я согласен Чэн-лаоши. Лечите меня полностью! Чэн Сяоши приподнимает его подбородок и, приговаривая «У собаки боли, у змеи боли, у ящерки боли, у Лу Гуана ничего не боли!», целует его в распухший кончик носа. Потом еще дважды повторяет эту мантру и запечатлевает легкие поцелуи на крыльях его носа. Лу Гуан больше не чувствует боли. Его мысли полностью занимает кровь, от смущения прилившая к щекам. Пальцы Чэн Сяоши, что гладят его запястье, играя с ремешком часов. Блики солнца в его волосах. — Ну, что? — говорит Чэн Сяоши. — Больше не болит? Жар в груди не дает возразить, что теперь болит по-другому. Если сломанный нос может срастись, то эту болезнь не вылечить. Ему хочется еще раз почувствовать, как Чэн Сяоши покрывает его лицо — или не только лицо — поцелуями. Ему хочется продолжения, но Лу Гуан знает, что этого никогда не произойдет. Никогда не происходило, сколько бы раз он ни прыгал. — Давай попробуем еще раз приложить фарш! — умоляет Лу Гуан и прячется от Чэн Сяоши за кухонным полотенцем. Краем глаза Лу Гуан замечает его улыбку. — Лу Гуан, ты там сквозь землю провалился? — ворчит Чэн Сяоши и хлопает по подушке рядом, но затем смягчается и приподнимает одеяло. — Падай ко мне. В ванной Лу Гуан наспех вытерся полотенцем, вода капает с волос и быстрой струйкой течет по спине. Они остановились в роскошном гостиничном номере. Кровать в нем одна. И лениво улыбающийся Чэн Сяоши здесь только один. Яркие цветы в вазе на тумбочке начали осыпаться, обставляя путь Лу Гуана к кровати в нелепую романтическую комедию. Впервые в фотографии он чувствует себя настолько не на своем месте. Это издевка от времени, наказание за попытку изменить судьбу? Или дурацкий сон? Ничего из этого с ними никогда не происходило! Он не спал с Чэн Сяоши. Даже если ему и хотелось. А тут… достаточно беглого взгляда, чтобы понять, что они с Чэн Сяоши были близки. Буквально пару минут назад и кое-кому потребовалось принять душ. Мышцы. Все тело приятно тянет. И теперь Лу Гуан из настоящего расплачивается за решения того Лу Гуана из недавнего прошлого. Что же это может быть? Обман? Сумасшествие? Близнецы решили над ним посмеяться, дразня несбывшимся? Лу Гуан умер? — Ну-у-у, Лу Гуан, — до мурашек сладко тянет его имя Чэн Сяоши. Над ключицей у него виднеется яркий засос. Не нужно быть детективом, чтобы найти виновника в комнате, где живут двое. — Чего ждешь? Или больше не хочешь? — Чего? — недоверчиво щурится и крепче запахивает полотенце на груди Лу Гуан. — Чего это я не хочу? Лу Гуан не доверяет перемещениям во времени, не доверяет этому Чэн Сяоши с его растрепанными волосами и зацелованными губами, но еще больше сейчас он не доверяет себе! И как выясняется, не доверяет правильно. Когда Чэн Сяоши хватает его за руку и укладывает в постель, а потом страстно целует, Лу Гуан инстинктивно отвечает. После чего краснеет до кончиков ушей и тут же винит себя за это. Он сам учил Чэн Сяоши, что бы с тобой ни происходило, важно вести себя естественно. Будь то убийство, похищение или секс по взаимному — или нет — согласию. Что мешает сейчас ему самому не краснеть до кончиков ушей? То, что он плохой актер? Или то, что Чэн Сяоши лежит в постели голый и это ужасно отвлекает? «Как? — хочется спросить Лу Гуану. — Где я настолько изменил прошлое, чтобы просыпаться с тобой в одной постели. Почему я этого не помню?!» Дело не в том, что его смущает идея переспать с Чэн Сяоши. Раньше он часто об этом фантазировал. Такое случается, когда вы живете вместе, переодеваетесь в одной комнате, а ваши кровати расположены друг над другом. Лу Гуан был бы не прочь переспать с Чэн Сяоши еще раз, если бы запомнил прошлые! Если бы у него присутствовал необходимый контекст. Как Лу Гуан ни пытается экстренно активировать перемотку ближайшего будущего или недавнего прошлого, у него не выходит! Это дико пугает! Дыхание сбивается, а поля зрения сужается, вытягивая реальность в мрачный туннель. — А, — на лице Чэн Сяоши застывает странное понимание. — Это тот самый раз? Тогда понятно. «Чего тебе понятно, демон?!» — хочется возмутиться Лу Гуану. Чем дольше он разглядывает лицо Чэн Сяоши, тем сильнее его одолевает подозрение, что дело здесь нечисто. Нет, перед ним точно Чэн Сяоши, но черты его лица… Есть в них что-то такое. Непривычное. С ними что-то не так. Из-за паники с пропавшими способностями Лу Гуан не может точно сформулировать, где кроется подвох. Чэн Сяоши одновременно Чэн Сяоши, и не совсем Чэн Сяоши. И не только потому, что он голый! — Эй, Лу Гуан. Чэн Сяоши целует кончики его пальцев. После чего не удерживается и втягивает их в рот, игриво посасывая. Лу Гуан ведет себя, как факир-неудачник, загипнотизированный огромной змеей. Он обреченно смотрит за тем, как плотно сжимаются ее кольца. Если такова смерть, то почему бы и не упасть в ее объятия? По крайней мере его предсмертная галлюцинация приятная! — Я задам тебе простой вопрос, — Чэн Сяоши выпускает его пальцы изо рта и пальцем проводит по его подбородку. Рефлекторно Лу Гуан вытягивает губы буквой «о», замечает это и до скрежета сжимает зубы. — Только не кусайся! Я серьезно. — Чего? — Лу Гуан забывает другие слова. Или голый Чэн Сяоши до сих пор их в его голове выключает. — Сколько? — Чэн Сяоши складывает пальцы знакомым жестом несколько раз, но в итоге останавливается так, что на одной руке не загнуты три пальца, а на второй — сразу три. — Назови, сколько. — Сколько раз мне осталось прыгнуть? — Лу Гуан морщит лоб. — Сколько минут мне осталось жить? Сколько раз у меня ничего не получалось? — Нет. Сколько мне сейчас, по-твоему, лет, Лу Гуан? Что? Сколько ему лет? Неужели… — Это не-не-не-возможно! — трясет головой Лу Гуан. — Никто не способен попасть в будущее по фотографии. Ведь снимки из будущего даже не сделаны! — Все события, что должны свершиться — свершатся, — философски рассуждает Чэн Сяоши. — Не ты ли мне доказывал. А нет, видно, не ты. Мне тридцать два. — Ты… ты… — когда он приглядывается, то замечает, еще не морщины, а то, как меняется лицо Чэн Сяоши, когда он улыбается. Или хмурится. Отпечатки времени на его лице. — Тебе не может быть тридцать два! «Тебе не может быть тридцать два, ты умер гораздо раньше. Каждый раз ты умираешь раньше, чем я успеваю тебя спасти». — Через три месяца тридцать три, — чешет макушку Чэн Сяоши. — Ты обещал мне оригинальный подарок. Пожалуй, в этот раз ты превзошел себя. — Ты не Чэн Сяоши. — Не тот Чэн Сяоши, которого ты знаешь. Кстати, когда в следующий раз увидишь его, попроси поцеловать тебя так. Или так, — поцелуй обжигает щеку. Скулу. Язык Чэн Сяоши лижет за ухом и легко прикусывают зубную раковину. — Или вот так. Тебе ведь нравится? — Мы друзья! Глядя на обнаженное тело этого Чэн Сяоши, Лу Гуан не настроен дружит. Ухо горит — от поцелуя. От того, что никогда не произойдет. Ведь Чэн Сяоши никогда не исполнится тридцать два, что уж говорить про тридцать три! — Ты до сих пор краснеешь, когда он тебя по-дружески целует? Или тоже суешь руку под одеяло, когда он, пытаясь не шуметь, себе внизу дрочит? И представляешь, как мог бы спуститься и помочь ему. Никто! Лу Гуан готов поклясться, что никто в настоящем или будущем не мог этого заметить. Он гордился своей скрытностью. Чэн Сяоши… да что он там мог услышать? Как Лу Гуан ворочается? — Чем больше указаний ты ему дашь, тем проще ему будет, — Чэн Сяоши задумывается и добавляет, словно что-то припоминая. — Когда ты даешь указания, это заводит. Довольно долго нам нравилось играть в эту игру. А, и… Лу Гуан, крем для рук — это глупая идея! — Если я в будущем, откуда ты-то все знаешь? — Когда-нибудь я тебе расскажу. Или ты мне? — Чэн Сяоши прищуривается. — Точно не помню. Если что, можешь и дальше мне не верить. Остались еще вопросы? — Как отсюда выбраться? Мои способности не работают. Я не могу выйти из снимка, что еще не сделан. За последние полчаса он пытался несколько раз, но это как пытаться увидеть недавнее и грядущее прошлое. Абсолютно бесполезно! — Все изгибы пути — по сути один путь. Все повороты судьбы — по сути одна судьба. Все сделанные выборы — один выбор. — Чэн Сяоши, не выпендривайся тем, что тебе тридцать два, а мне — нет! Десять лет разницы — не так уж много. — Еще нет, но обязательно будет, — обещает Чэн Сяоши и пальцем щёлкает его по груди. — Так что падай и не задавай вопросов. Лу Гуан моргает и вместо кровати летит в пустоту.