Сегодня, вечером и всегда

      Арсений внимательно наблюдал за Антоном. Он читал страницы романа Попова и молчал уже больше двадцати минут. Есть нечто необъяснимое в том, как быстро Шастун меняется. То полон энергии, то вот тих и неподвижен. Антон как-то незаметно занял чуть ли не все его мысли. Арс частенько ловил себя на том, что выдумывает всякие истории с его участием. И этому была, разумеется, своя причина. Когда голубоглазый задавал Антону вопросы о нём самом, его жизни, родных, он с готовностью болтал о чём угодно, но только не о том, о чём его спрашивали. Антон с необычайной ловкостью уходил от прямого ответа и очень мало позволил ему узнать об Антоне Шастуне.       «Какие такие тайны успел он накопить к своим двадцати пяти годам? — удивлялся Арсений. — О чём он старается умалчивать, производя впечатление простодушной болтушки? И, кстати, почему это я просто одержим желанием узнать, что он скрывает?» Арсений, нахмурившись, думал о переменах, которые вместе с Антоном вошли в его жизнь. Всех в доме затронуло его появление.       Например, мать Арсения. Попов опять нахмурился и достал из коробки сигару. Татьяна уже раз-другой жаловалась. Но он уже давно научился не придавать значения таким разговорам. Можно сказать, что Арсений вырос без матери. Она всегда была занята в своих комитетах, со своим портным, своими обедами. О нём заботилась вереница нянь и гувернёров. Арсений считал это нормальным. Теперь же его обуревали сомнения. «Это, конечно, было проще», — снова подумал он. Но «просто» далеко не всегда «правильно». Очевидно, пришло время взглянуть на всё иначе и многое переоценить.       — Вы очень наблюдательны, Арсений, — отметил Антон.       — Вы так думаете?       Некоторое время назад Арсений охотно с ним согласился бы. Теперь он начал понимать, как много он упустил.       — Написано очень убедительною Нет, правда, это превосходно. Я вам завидую.       — Завидуете? — И Арсений глубоко затянулся. — Чему же?       — Не знаю, как сказать. — Антон посмотрел на него и улыбнулся. — Здесь все слова на своих местах. Ни убавить, ни прибавить. Это само по себе большая редкость. Но у вас есть что-то кроме. Какая-то неуловимая музыка слова.       — Но и вы не новичок в обращении со словом.       — Конечно, — согласился Антон, — но мне никогда не удаётся заставить их играть всеми гранями, как у вас.       Он быстро перелистал несколько страниц.       — Кстати, советую очень осторожно углубляться в описание родственных отношений в племенах.       — Семейных отношений, — поправил Арсений, всё ещё думая о своём.       — Да. Не забывайте, что с нашей точки зрения — дикость, с их может оказаться доблестью. Например, ближайшая родня сама должна была наказать преступника из своего рода. Многих изгоняли. Это было равносильно смертной казни. Одиночки не выживали.       — Значит, отец мог послать сына на смерть?       — Да, таковы были понятия. Чувство чести превыше всего. Каждому времени свои законы. — Шастун поджал ноги под себя и переплёл пальцами рук.       — Антон?       — Да?       — Можно мне задать вам личный вопрос?       Русоволосый пожал плечами и насторожился.       — При условии что я не обязан отвечать на него.       Арсений внимательно рассматривал пепел на конце сигары.       — Почему вы стали антропологом?       Антон усмехнулся.       — Вы считаете это личным вопросом? Всё очень просто. У меня был выбор: или антрополог, или жокей на скачках.       Попов вздохнул. Непостижимо! Опять Шаст сбивает его с толку.       — Не знаю почему, но я просто обязан спросить. Какое отношение жокей на скачках имеет к антропологу?       — А разве я сказал, что имеет? По-моему, я сказал вам, что выбирал между двумя карьерами. А жокеем не стал только потому, что эта профессия зависит от случайностей. И на скачках всегда такая давка, столько народу и падать больно. Я плохо переношу боль.       — А антропология была прямой противоположностью скачкам?       — Нет. Просто в итоге я понял, что это — моё. И Антон внимательно поглядел на Арсения: — А знаете, когда вы улыбаетесь, у вас морщины на щеках становятся глубже? Чертовски привлекательно.       — Я хочу тебя, Антон.       — Я знаю.       — И ты меня хочешь.       Шастун ощутил такой прилив желания, словно Арсений уже обнимал его, и губы его касались рта Антона.       — Да, возможно, — медленно, с усилием проговорил русоволосый и, опустив глаза, стал аккуратно собирать страницы черновика.       — Антон. Когда? — Арсений настойчиво добивался ответа.       Антон прекрасно понимал, о чём он спрашивает. Он встал. Ему и впрямь необходимо было двигаться, чтобы успокоиться. Писатели чертовски наблюдательны.       — Всё это не так просто, Арсений, как кажется.       — Почему?       Отвернувшись, Шастун посмотрел в окно.       «Потому что я тебя люблю, — подумал Антон. — Потому что я буду страдать. Потому что я ужасаюсь при мысли, что должен буду уйти от тебя, когда всё кончится. Интрижка, безделушка, а для меня обрат ного пути уже не будет».       — Арсений, — ответил он тихо, — я уже сказал, что плохо переношу боль.       Попов обнял его за плечи и почувствовал, что он весь напрягся.       — Антон, я не собираюсь быть с тобой жестоким.       Но боль уже завладела им.       — В самом деле, Арсений? — Голос у него стал хриплым от сдерживаемых слёз. — Я и не думаю, что ты можешь быть таким намеренно, но от этого не легче.       Пальцы Попова ласково поглаживали его шею. И Антон стал терять власть над собой.       — Арсений, пожалуйста, не надо.       Антон хотел отстраниться, но голубоглазый повернул его к себе и медленно, испытующе вглядывался в его лицо. Большим пальцем смахнул с ресниц Шастуна слезу.       — Почему ты плачешь?       — Перестань, Арсений, — и Антон покачал головой, чувствуя, что слабеет. — Не могу я позволить себе быть дураком.       Он уже не справлялся со своими чувствами. А взгляд Попова стал неотступен и требователен. Почва ускользала из-под ног. Желание, тоска, страх — всё разом обрушилось на Антона. Стремительно приближалась минута, когда ни о чём думать будет уже невозможно, — Антон потеряет голову и позволит ему всё.       — Дай мне уйти, — Антон из всех сил старался взять себя в руки. — С меня хватит.       — Не дам, — Арс прижал его к себе ещё сильнее. — Во всяком случае, пока ты не объяснишь мне соё поведение.       — О боже! Я ничего не хотел говорить. — Антон попытался вырваться. — Я просто разволновался. Оставь меня в покое, Арсений.       — Ну уж нет, — и Попов тряхнул его за плечи, чтобы привести в чувство, и пристально взглянул ему в лицо. Не отводя глаз, он заговорил медленно и раздельно: — Ты полагаешь, что можешь мне сказать вот такое, а потом взять и просто уйти. Может быть, ты и не хотел мне этого говорить, — сказал медленно Арсений, — но ты сказал. Теперь я хочу знать, в чём дело?       Слёзы у Антона высохли. Их осушило отчаяние. Арсений всё ещё крепко обнимал его:       — Не играй со мной. Ничего из этого не выйдет.       — Арсений, — Антон снова обрёл некоторую твёрдость, — чего ты от меня хочешь?       — Сам не знаю, — сказал он растерянно и ослабил объятия. До него внезапно дошло, в каком состоянии Шастун. — Ты влюблён в меня, Антон?       Русоволосый попытался освободиться, но Попов только покачал головой.       — Нет, гляди на меня и говори всё как есть.       Антон глубоко вздохнул.       — Я люблю тебя, Арсений. Но это ни к чему тебя не обязывает.       — Так всё просто?       — Да, так всё просто, — согласился Антон и улыбнулся. Его больше не давило сознание, что надо скрывать своё чувство к нему. — И не хмурься, Арсений. Быть любимым легко. Это любить трудно.       — Антош, — Арсений не знал, что сказать. Шастун совершенно его выбил из колеи, он и сам теперь не понимает, что чувствует. — Я не знаю, что тебе ответить.       — Тогда лучше ничего не говори. — «Да, это не легко нам обоим», — подумал Антон и попытался немного помочь ему» — Арсений, я хочу объяснить тебе, что я чувствую. Но у меня выйдет лучше, если ты не будешь ко мне прикасаться.       Поколебавшись немного, Попов отпустил его и отступил на шаг. Теперь, когда он не был уже так близко, Антон успокоился.       — Я сказал, что люблю тебя. Наверное, это ошибка с моей стороны. но что случилось, то случилось. И я хотел бы, чтобы ты воспринял это именно так.       Антон заметил, что Арсений ничего не понял. Да и говорил он, надо признать, весьма невразумительно. Слова прятались друг за друга и решительно не желали выражать его мысли. Ну как ему объяснить, что сердце рвётся к нему, а разум его не приемлет?       — Всю мою жизнь, — продолжал он, — меня учили, что любовь — это не прихоть, а долг. Пожалуйста, прими всё как данность и не задавай мне сейчас больше никаких вопросов.       — Бог с тобой, какие вопросы?       Арсу опять захотелось обнять его, но его останавливало выражение, застывшее в глазах Антона. Он совсем не хотел, чтобы Шастун страдал. Кроме того, он искренне не понимал, почему русоволосый от их отношений ждёт самого худшего.       — Антон, тебе ничего от меня не нужно?       — Нет, — быстро ответил он, словно предугадывал именно этот вопрос. — Я же сказал, что тебя всё это ни к чему не обязывает, Арсений. И я действительно так думаю. Я, пожалуй, пойду, поздно уже.       И он рванул к выходу.       — Антош.       Шастуну стоило больших усилий обернуться.       — Да?       В голове у Попова было пусто. И он чувствовал себя дурак дураком.       — Спасибо.       — Не за что, Арсений.       И он успел выйти, прежде чем томительно заныло сердце.       Уже совершенно стемнело. Антон был у себя наконец совершенно один. Из окна комнаты он смотре, как поднимается луна. Полная, с оранжевым отливом. Почему-то в воображении возникали поля, на которых собирают урожай, стога сена и прочие пасторальные картины. «Что же происходит в мире, за пределами этого дома? — подумал он. — Я живу здесь уже так давно, пойманный в ловушку любви, у которой, очевидно, нет будущего. Что же я сделал с собой? Прошёл только месяц, но я уже потерял самое драгоценное в моей жизни: свободу».       Антон обнял себя за плечи и отвернулся, глядя в глубь комнаты. «Даже когда я уеду отсюда, — продолжал размышлять он, — и буду далеко от него — я не обрету свою свободу снова. Любовь накладывает вечные цепи».       «А что чувствует Арсений? Что мы скажем друг другу завтра? Смогу ли я вести себя так, как будто всё идёт по-прежнему, и сыпать шуточками, словно ничего не изменилось?» Он слегка рассмеялся и покачал головой.       «Нет, всё должно остаться без изменений, — решил Антон. — Работа начата, работу надо закончить — разве это не моё главное правило? Я отдал ему свою любовь, не связывая его никакими обязательствами, и должен следовать этим путём».       «О господи, — подумал Антон и ещё крепче стиснул свои плечи. — Какой же я трус!»       Арсений стоял на пороге и смотрел на Антона. Он даже счёт времени потерял, стоя вот так и глядя на них.       — Арсений?       — Антон. — Он подошёл и поцеловал его в лоб.       В одно мгновение Антон стряхнул с себя оцепенение. Доверчивость сменилась ненужной тревогой, которая зазвенела в его голове.       — Что ты тут делаешь?       — Решил проверить тебя.       Антон зевнул и теснее прижался к Арсению. Боже, как он был соблазнителен.       Арсений взял его на руки и отнёс на кровать, а сам сел рядом.       — От тебя пахнет фиалками. — Попов уже искал его губы. Они были мягкие, тёплые, податливые. Он сразу уловил момент, когда Антон проснулся совершенно.       — Арсений, — сказал Антон совсем другим голосом. Сна явно не было ни в одном глазу. — Арсений, ты захватил меня врасплох.       Парень твёрдо и решительно упёрся руками в грудь голубоглазого.       — Конечно. Я всё думал, удастся ли мне это когда-нибудь или нет. — Он прижался губами к ладони Шастуна: — Я намерен воспользоваться моментом, Антош.       Арсений провёл пальцем вниз от плеча парня и коснулся груди. Он почувствовал сквозь ткань отвердевший сосок.       — Сегодня, — прошептал Попов, — сейчас.       — Арсений…       Как всё это трудно! Антон еле сдерживал себя. Он хотел его, как безумный.       — Я уже тебе сказал, что всё это необязательно.       — Но ты также сказала мне, всего несколько часов назад, что любишь меня.       И он снова поцеловал Антона. «Боже милостивый, как же я его хочу», — подумал Попов. Ещё ни одна женщина не заставляла его так болезненно желать. От желания кипела кровь, бунтовала плоть. Может, для Антона это не обязательно, но Арсу он выбора не оставил.       Антон всё ещё пытался остановить неизбежное. В глубине души он сам сознавал, что эти его старания напрасны. Да и глупо сказав «а», не сказать «б».       — Но я не говорил, что хочу заниматься с тобой любовью! Должен же ты хоть что-то оставить на моё усмотрение, Арсений.       Нет, Шастун не может этого допустить. Он знал. что, если хоть раз всё произойдёт, он почувствует себя его парнем. А это не просто минутное желание ласки, наслаждения. Он хотел если принадлежать кому, то целиком и навсегда.       Арсений молча смотрел на него, всё ещё держа его за руку. Антон был беззащитен. Нет, Попов не хочет его страданий. Но и оставить его он тоже не может. Он встал и направился к двери. Антон тихо вздохнул. Однако, заперев дверь, он вернулся. Антон вскочил: «Нет, это невозможно!»       — Антош, позволь мне сегодня любить тебя. Первый раз в жизни мне необходим другой человек.       Разве мог Шаст отослать его прочь. Если бы Арс откровенно соблазнил его, может быть, ему удалось бы устоять. Но против искренности он был бессилен. Антон сам обнял его.       Арсений сразу же стал целовать его так отчаянно, будто это была последняя, а не первая ночь. У них обоих всё поплыло перед глазами. Он крепко сжимал Антона в объятиях — очень крепко, словно опасался, что он внезапно ускользнёт. Но это было напрасно: если Антон что-нибудь дарил, то никогда не требовал назад. Попов сорвал с плеч русоволосого ночную рубашку, ему не терпелось ощутить под руками его тепло. Какой он тоненький! Надо быть с ним осторожным, чтобы не переломить надвое. Но руки Арса не хотели, отказывались быть нежными.       Антон не чувствовал боли от его слишком грубых объятий. Ему передавалось его нетерпение, хотелось быть ему необходимым. Сейчас этого было для него достаточно.       Шастуну хотелось ощутить его тяжесть, его раздражала одежда, разделявшая их. Его рот истосковался по губам Попова. И он всего себя перелил в поцелуй. Он был долгим, самозабвенным и несколько успокоил переполнявшие обоих желания.       Медленно, уже получая удовольствие, Арсений начал раздевать его. Попов не чувствовал себя больше зарвавшимся юнцом. Он хотел теперь пройти все стадии наслаждения. Арсений провёл языком по его шее, и вздох Антона, вздох наслаждения он ощутит всем телом. По-прежнему желая, но уже без исступления, ок коснулся губами груди парня. Антон распахнул халат Арсения, чтобы почувствовать наконец всё его бесконечное желанное тело.       Желание познать Шаста до конца переполняло его. Сейчас обоим ещё не до нежности. Это придёт позже, когда пыл несколько поугаснет и наступит утомление. Попов покусывал его грудь, и ощущение было чудесным. Надоевший халат наконец полетел на пол, и теперь слияние двух тел было полным. Арсений поласкал языком его сосок, а затем с роскошной неторопливостью его губы снова проследовали к шее. Первобытная, тёмная страсть властвовала над ними.       Руки Антона скользили по напряжённым мышцам груди Попова, впивались в плечи, опускались вниз к бёдрам, помогая ему вонзиться глубже, глубже, ещё глубже. Шаст утопал в ощущении близости Арсения. Он был всем тем, о чём Антон мечтал, прикосновение его губ к его телу вызывало невыразимое, безумное наслаждение. Антону вновь захотелось ощутить вкус его поцелуя.       — Поцелуй меня, — прошептал Шастун в изнеможении.       Буря неумолимо надвигалась. Антон чувствовал её неизбежность. Её грозное и великолепное приближение обещал поцелуй. Тело Антона ожило, оно трепетало, оно отдавалось, оно требовало. Рука Арсения легла на бедро русоволосого, медленно скользя туда где нежная кожа наиболее чувствительна. Пальцы Антона готовы были разорвать Арса за то, что он так медлил. Тело Антона полыхало от неутолённого желания. Он уже содрогался от предвкушения, но Арсений всё оттягивал и оттягивал блаженный миг.       Арсений хотел видеть, как Антон потеряет самообладание. Его собственное было на исходе, но слишком быстрое завершение Арсения не устраивало. Он хотел ещё и ещё прикасаться к Антону, ощущать его кожу своими ладонями, слышать, как он со стоном произносит его имя. Всё это доводило его почти до безумия. Кровь стучала в ушах, словно молотом, но он всё ещё медлил, губами скользя по бедру Шаста, языком прокладывая дорожку по животу. Попов слышал, как Антон дышит — коротко и прерывисто. Он всецело в власти мужчины, и ему необходимо было это знать.       Когда он снова поцеловал Шастуна в губы, Антон уже был вне себя. А он чувствовал себя властелином. Только его ключ подходил к дверям, открывавшим им обоим путь к вершине. Но когда Шастун вдруг завладел этим ключом, Арсений почувствовал, что трон его зашатался. Нет, это он был рабом Антона. И он подчинился.       Антон свернулся около его клубочком, всё ещё пребывая в блаженстве. Но ни о чём не жалел. Он любил. Он знал только, что нашёл мужчину, которого ждал всю жизнь. И хотел им обладать столько времени, сколько сам Попов того пожелает. Завтра пусть само о себе позаботится, а сегодня ночью у него есть всё, что только можно пожелать.       Арсений лежал тихо. Было темно. Истома охватила всё его тело. Он даже не представлял, какой же пытке подвергал себя последние несколько недель. Но его душа…       «Да, такого, как сейчас, не было никогда, — размышлял он, несколько ошеломлённый этим открытием. — Но я не могу ему сказать об этом. Он никогда не поверит». Он закрыл глаза, стараясь собраться с мыслями. Но Антон лежал рядом, такой тёплый и мягкий, рука его доверчиво покоилась на груди мужчины. «Господи милостивый, ведь я только сейчас имел его и уже снова хочу, будто мы расставались не меньше чем на месяц. Он как наркотик». Арсений не прочь был бы рассердиться, ему не нравилось такое положение вещей. Он, безусловно, не привык находиться в зависимости от чего-нибудь или кого-нибудь, но не мог справиться с мучительным желанием обладать Антоном. Шастун вздохнул, повернул голову и взглянул на него.       — Арсений?       — Да? — И его рука непроизвольно заскользила по телу парня, которое притягивало его как магнит.       — Учёные, знаешь ли, любят проверять свои теории на практике. Как насчёт того, чтобы предоставить своё тело для эксперимента?       — Сколько угодно!       И Арсений поцеловал его в губы.