Темные воды

Когда Чонин лежал на втором этаже дома Минхо, спрятанный ото всех, ему постоянно снился один и тот же сон: Чан приходит за ним и выносит его оттуда. Пребывая в странном состоянии между миром реальности и грезами, Чонин ощущал руки Чана на себе каждый раз, когда закрывал глаза. Но этот сон быстро кончался, а на его месте начинался реальный кошмар. Поэтому когда он услышал голоса, а затем его приподняли с кровати и прижали к груди, которую он никогда ни с чьей не спутает, Чонин не позволил себе мечтать. Он просто постарался еще глубже погрузиться в сон, чтобы хотя бы ненамного задержаться в этом моменте. Если это и сон, то пусть он будет вечным. Даже если этот Чан бесплотен и состоит из его фантазий, Чонин все равно хочет пробыть с ним всю жизнь. Его лица касается прохладный свежий воздух, в котором нет запаха лекарств. Это странно: обычно его сны всегда быстро обрывались, и в них Чан никогда не выносил его из этого дома, который должен был стать его могилой. Но вскоре все ощущения снова спутываются, и Чонин теряет связь с реальностью. Он закрывает глаза, чувствуя себя неожиданно счастливым, потому что вокруг него все еще руки Чана.  В следующий раз, когда Чонин снова открывает глаза, он уже в больнице. В детстве он провел в ней достаточно времени, чтобы ни с чем не спутать этот запах лекарств, страха и болезни, который смертельно впивался в стены и постельное белье, независимо от того, сколько его стирали. Значит, он действительно спасен, но отчего-то Чонин не может найти в себе радости или облегчения по этому поводу. У каждого человека есть предел того, что он может пережить, и Чонин его перевыполнил. Сейчас ему хочется только того, чтобы его оставили в покое в темном месте на несколько лет. Но этому не суждено случится, потому что он уже слышит какое-то шуршание рядом.  — Чан? — он спрашивает имя единственного человека, для которого никогда не будет слишком уставшим. — Спасибо, что пришел, Чанбин. Я так рад тебя видеть, Чанбин.Ты, наверное, так сильно за меня переживал, Чанбин.  Чонин закатывает глаза. Но теперь у него внутри поселилась неясная тревога. Неужели Чан действительно ему только приснился? — Это же Чан меня спас?  — Да. — Чанбин решает закрыть глаза на то, что Чонин снова проигнорировал его существование. — Можешь больше не переживать ни о чем. Ты здесь, а Минхо скоро будет в тюрьме.  — А Чан здесь? Я могу его увидеть?  Чанбин подавляет вздох и начинает массировать себе виски. Он физически ощущает то, насколько ему некомфортна вся эта ситуация. В глубине души он мечтает о том, чтобы Чана не существовало вообще, но в итоге он не находит сил отказать Чонину, который выглядит таким бледным и несчастным на этой больничной койке. — Можешь. Ты действительно этого хочешь?  — Ага.  — Ага. — осторожно говорит Чанбин, почесывая лодыжку. В его голове абсолютная пустота. — Чонин, ты же понимаешь, что ты не должен поддерживать с ним никаких отношений, если не хочешь? Если он тебя заставляет или что-то в этом роде, ты только скажи.  — Я люблю его. — отвечает Чонин, продолжая лежать с закрытыми глазами.  — Гхм. — Чанбин ощущает себя растерянным. Такая мысль еще не приходила в его голову. — Ну это глупость какая-то. Он старше тебя почти на десять лет. — Джисон и Минхо были ровесниками. Непохоже на то, чтобы им это помогло. — бурчит Чонин, натягивая одеяло поближе к лицу. Этот разговор начинает его утомлять. И судя по тому, что теперь знает даже Чанбин, таких разговоров будет еще много.  — Умничать можешь, значит здоров. — беззлобно говорит Чанбин и щипает его за руку. — Здесь твой орел, сидит в коридоре с подбитым носом. Сейчас позову его.  — А что с его носом?  — Ну, — неловко говорит Чанбин, ерзая на стуле. — Твой брат ударил его, когда узнал, что он… Эээ… Ну. Снял вишенку с твоего тортика.  Чонин с громким стоном кладет руку себе на лоб.  — Пиздец. Теперь все в курсе?  — Ну типа того. — осторожно говорит Чанбин, слезая со стула. — Пойду позову его, раз ты так хочешь. Я еще вернусь завтра.  — Ага. — отвечает Чонин, даже не глядя в его сторону. — Спасибо.  Чанбин выходит в коридор, тихо прикрывая за собой дверь. Чан действительно сидит в коридоре, опустив голову, и Чанбин поджимает губы, когда видит его, испытывая странную смесь симпатии, разочарования и бессильной ярости. Он ведь неплохой человек, этот следователь, и Чанбин даже думал о том, как будет скучать по его компании, когда тот уедет. Но теперь все изменилось, и Чанбин не знает, как к нему относиться. Хотелось бы иметь понятную инструкцию на все случаи жизни, включая этот, но такой не существует.  — Э. — наконец говорит Чанбин, надеясь, что это звучало так же круто, как и задумывалось. — Тебя хочет видеть Чонин. Зайди к нему.  Самого Чанбина уже ждет другой человек. Хенджин стоит около выхода из больницы, прислонившись к машине и подняв голову к солнцу.  При виде Чанбина с бесцветным лицом он молча открывает дверь машины.  — Ты знал об этом? — спрашивает Чанбин, как только садится в машину.  — Знал. — подтверждает Хенджин. Ему не нужно уточнять про что идет речь.  — И ничего не сделал? Или хотя бы не сказал? — Я стараюсь смотреть на вещи шире. — уклончиво отвечает Хенджин, выворачивая руль.  — Смотри, как бы у тебя глаза не разъехались. — бурчит себе под нос Чанбин.  — Ты все равно уже никак не можешь это изменить. — спокойно говорит Хенджин.  — Будь моя воля, я бы прибил его. — в бессильной злобе говорит Чанбин. — Пусть будет счастлив, что я не убил его прямо там и шлет мне открытки с благодарностями по праздникам.  Неожиданно Хенджин резко тормозит, и Чанбин чуть не бьется головой о бардачок.  — Ты че? — возмущенно спрашивает он. Вместо ответа раздается звук разблокировки дверей.  — Прибей его. — Хенджин поворачивается к нему лицом. — Давай, иди. Восстанови справедливость. Я тебе даже двери открыл. Потом правда сам будешь все это объяснять Чонину, а затем своему адвокату, если тебе его дадут.  — Да все, забей, поехали. — бубнит Чанбин, пытаясь впитаться в сиденье. — Я уже понял, что придется смириться с этим.  Отвернувшись к окну, он пытается подавить позорное ощущение горящего комка в горле. Чанбин никогда не представлял, что он стал бы делать, окажись Чонин в такой ситуации (просто потому что такой ужас никогда не приходил ему в голову), но он был уверен, что смог бы защитить его от всего и убить всех, кто ему угрожает. В жизни все вышло, как это чаще всего и бывало, как-то тупо и неловко. Ну поугрожал он Чану, погрозил кулаком, а затем принял извинения и съебался в закат. Вот и защитник слабых, которым всегда себя представлял Чанбин. Он провалился. Они все провалились.

***

Чан бесшумно заходит в палату, прикрывая за собой дверь. Ручка слегка скользит в его руках, вспотевших от волнения. Чего ему ждать? Он должен быть морально готов к тому, что это может оказаться последний раз, когда он увидит Чонина. Сам Чонин лежал на кровати с закрытыми глазами, похожий на восковую куклу, но стоило Чану тихо сесть на стул около кровати, он тут же распахнул их. Чан любил его целиком, но именно глаза когда-то запали ему в душу первыми: сияющие, наполненные маленькими звездочками и обещаниями чего-то большего. Сейчас Чонин смотрел на него потухшими, больными глазами, и Чан с ужасом осознал, что даже почти и не узнает человека перед ним.  — Привет. — неловко говорит он, вытирая ладони о штаны. Его руки буквально зудят от того, как он хочет докоснуться до Чонина, но не знает, может ли себе это позволить. — Как ты себя чувствуешь?  — Как будто мне все это снится. — Чонин поворачивается на бок, лицом к Чану, и тому кажется, что это хороший знак. — Мне действительно много раз снилось, что ты приходишь за мной и выносишь меня оттуда. Но тебя все не было и не было, а затем Минхо сказал, что за мной вообще никто не придет.  — Я ни на секунду не переставал о тебе думать. — быстро говорит Чан. Это не совсем ответ на реплику Чонину, а скорее то, что ему необходимо сказать, пока оно не разъело его изнутри. — Я искал тебя абсолютно везде, и были моменты, когда я уже думал, что это бесполезно. Но я никогда не терял надежды на то, что увижу тебя снова, и если ради этого бы потребовалось убить Минхо, я бы так и сделал.  — Зачем? — неожиданно спрашивает Чонин, подкладывая ладонь под лицо. В его голосе нет любопытства, но есть какая-то усталость. — Ты ясно дал мне понять, что больше не хочешь меня видеть. Зачем ты снова начинаешь это все?  Когда еще недавно Чан полагал, что худшее уже позади, оно проглотило собственный хвост как уроборос, замкнув его внутри. От радости он уже почти и забыл о том, что последнее, что помнит Чонин об их отношения — не то, как Чан голыми руками раздирал колючие ветки в попытках найти хоть какой-то след и не то, как он тихо плакал, пока его никто не видел, а именно их последний разговор, в течении которого Чан его еще и толкнул, тайно желая ударить. Он медленно облизал губы, пытаясь понять, с чего лучше начать.  — Прости меня. — наконец решается сказать Чан. — Я очень перед тобой виноват. То, что я тебе тогда сказал, было ужасной ошибкой, которую я себе никогда не прощу, но надеюсь, что ты сможешь меня простить. Я был не в себе от стресса и… других обстоятельств и повел себя отвратительно.  — Класс. — отвечает на это Чонин, продолжая глядеть куда-то сквозь Чана пустыми глазами.  — Я люблю тебя. — продолжает Чан, не давая равнодушию Чонина себя обескуражить. — Это правда.  — Как я могу тебе верить? — резко перебивает его Чонин, а к его глазам возвращается сосредоточенность. — Ты уже говорил мне это, а затем послал меня. Я не хочу… Я не могу просто так взять и поверить тебе снова. Что, если через неделю у тебя снова будет плохое настроение и ты бросишь меня? Я этого просто не вынесу.  На последних словах губы Чонина слегка искривляются, а уже в следующую секунду он буквально взрывается слезами, отчего разбивается на этот раз уже сердце Чана.  — Ты даже не представляешь себе, насколько это больно и унизительно. — всхлипывает Чонин, размазывая сопли и слезы по лицу. Это мгновенно выводит Чана из ступора и он садится на краешек кровати, неловко перехватывая одну ладонь Чонина в свою собственную, пытаясь одновременно второй рукой найти что-то вроде платка в своем кармане. Там не оказывается ничего подобного, и он аккуратно вытирает слезы с лица Чонина собственными пальцами, ощущая под ними жар кожи. Чонин не сопротивляется и послушно лежит, слегка сжавшись и иногда всхлипывая.  — Прости меня. — тупо повторяет Чан. Ему всегда казалось, что он способен найти нужные слова, но сейчас в его голове не было ничего, кроме злости на себя. Ему хотелось бы найти хотя бы нужные мысли, а затем облечь их в слова, но вместо этого получалось какое-то дерьмо собачье. — Я обещаю, что больше никогда не сделаю тебе больно. Пожалуйста, поверь мне. Хочешь, я на колени встану? — Не хочу. — хлюпает Чонин, а когда Чан все равно встает, он тяжело вздыхает и закрывает лицо руками. — Не беси меня.  Чан послушно встает, потому что бесит Чонина — это последнее, что ему хочется. Он садится обратно на кровать и аккуратно берет в руки ладонь Чонина, начиная слегка ее массировать, чтобы тот успокоился.  — Не надо плакать. — мягко, почти шепотом говорит ему Чан. — Все плохое позади, а теперь тебе нужно просто отдохнуть и набраться сил. Я буду рядом. Я больше никогда тебя не оставлю. Ни о чем не переживай и поспи немного, ладно? Я буду здесь, когда ты проснешься. Обещаю. Чонин смотрит на него своими огромными и блестящими глазами, и Чан не может отказать себе в такой мелочи, как погладить его по щеке.  — Ты правда никуда не уйдешь, пока я буду спать? — с сомнением спрашивает Чонин.  — Ну куда я от тебя денусь, малыш? — улыбается Чан, откидывая челку с его лба.  И Чонин ему верит.  Когда он снова открывает глаза, Чан действительно сидит на стуле возле кровати. Он уснул прямо сидя, но при этом продолжал сжимать руку Чонина в своей. Тихо выдохнув, Чонин слегка приподнимается в кровати, чтобы ему было удобнее видеть Чана. Сейчас, во время сна, он впервые кажется Чонину хрупким и уязвимым: на лице Чана сразу несколько синяков и царапин, нос опух, но при этом у него совершенно беззащитное выражение лица. Чонину хотелось никогда его не встречать. Ему хотелось упасть в руки Чана, и чтобы тот никогда его не отпускал. Закусив нижнюю губу до крови, Чонин жадно вглядывался в лицо Чана, чтобы наконец-то заполнить тоску внутри. Он не мог перестать скучать по нему, даже когда тот сидел на расстоянии вытянутой руки. Да, Чан не был идеален: со временем его светлый образ стал меняться, как меняются тени на стене в темной комнате: в нем открывались все новые и новые стороны, далеко не все из которых были хорошими. Но это был все тот же Чан, которого Чонин ужасно любил, который всегда сиял, когда видел Чонина, который баловал его, желал ему спокойной ночи и доброго утра, и который был первым человеком, показавшим Чонину, что означает ощущать себя любимым. В силу своего возраста Чонин мог не понимать многих вещей об отношениях, но он интуитивно ощущал, что Чан прыгнул бы через горящий обруч, если бы он его об этом попросил, и это безрассудное обожание стало для Чонина как наркотик. Ему хотелось, чтобы его любили именно так: на грани с боготворением. Что-то эгоистичное внутри него пульсировало от одной мысли о том, что Чана ударили прилюдно по лицу, но он все равно продолжал к нему приходить и даже стоять на коленях; Чонину хотелось, чтобы об этом знали все. Чтобы все знали насколько его сильно любят и хотят.  Чан не был идеален, но ничего в мире не было идеальным; кто, как не Чонин, знал об этом. Поэтому он был готов простить Чана за все в обмен на обещание о том, что тот никогда его не отпустит.  — Проснулся?  Вздрогнув, Чонин понимает, что уже некоторое время смотрел на лицо Чана, не замечая то, что тот проснулся и смотрит на него в ответ с улыбкой.  — А ты наблюдательный. — бурчит Чонин, буквально ощущая, как краснеет его лицо.  — Не такой наблюдательный, как ты. — продолжает улыбаться Чан. — Понравилось меня разглядывать?  — Ты слишком много о себе думаешь для человека, которого я все еще не простил. — отвечает Чонин, с торжеством наблюдая, как гаснет улыбка на лице Чана. Ему хочется немного поиздеваться над ним, заставить его выклянчивать это прощение; ему хочется убегать от Чана, зная, что тот будет догонять.  — Я сделаю все для того, чтобы ты меня простил. — серьезно говорит Чан, сжимая его руку. — Если потребуется, я буду стоять на коленях у твоей кровати всю ночь.  — Во-первых, ночью я сплю. А во-вторых, пожалей свои колени, в твоем возрасте уже пора начать о них больше думать.  Чан не успевает ему ничего ответить, потому что сначала раздается стук в дверь, а затем в палату всовывается верхняя половина тела Чанбина.  — Не знаю, чем вы тут занимаетесь, — быстро говорит он, глядя в противоположную стену. — но завязывайте. Сынмин собирается зайти буквально через пару минут.  После этих слов Чанбин наконец смотрит на Чана, но в его взгляде уже нет прежней приветливости. Чан с горечью осознает, что скорее всего, это уже навсегда.  — Если он увидит тебя здесь, то ты вылетишь через окно головой вниз. — добавляет Чанбин. — Я, конечно, попробую его задержать в случае чего, но не уверен, что получится. Так что уходи.  Сразу после последнего слова Чанбин захлопывает дверь и снова исчезает. С тяжелым вздохом Чан поднимается с края кровати. Он должен был быть счастлив от того, что Чонин жив и с ним все хорошо, но отчего его изнутри пожирает тошнотворное ощущение того, что битва еще не закончена, и впереди будет еще множество неприятных моментов. Натянув на лицо улыбку, он поворачивается к Чонину, который смотрит на него доверчивым и ожидающим взглядом. Чан не может позволить себе его расстраивать.  — Ну, — говорит Чан фальшиво бодрым тоном. — я зайду к тебе завтра. И послезавтра. Я тебе еще надоем.  — Очень смешно. — Чонин со вздохом натягивает одеяло до самого подбородка. — Ты и сам знаешь, что не можешь мне надоесть.  — Я завтра вернусь. — повторяет Чан, берясь за дверную ручку. Но пока он не ушел, ему еще нужно кое-что сказать. Он снова поворачивается лицом к Чонину, на лице которого тоскливое выражение, как будто он не верит в то, что Чан вернется.  — Я люблю тебя. Просто хочу, чтобы ты это знал. — Чан нервно крутит дверную ручку в руках. — Я не имею права требовать от тебя какого-то ответа или того, чтобы ты уехал со мной, но я обещаю, что всегда буду рядом. Даже если сейчас ты не хочешь быть со мной, я все равно приду, как только ты позовешь. Теперь настала моя очередь ждать тебя хоть тысячу лет.  Когда за Чаном закрывается дверь, Чонин наконец выдыхает, ощущая ускоренное биение собственного сердца. Ждать хоть тысячу лет. В этом было что-то смутно знакомое. Он уже где-то слышал эти слова; ему даже кажется, что он говорил их сам, но не помнит, когда и кому.  Чан сталкивается с Чанбином на лестнице, и несмотря на то, что тот не смотрит на него, Чан все равно хватает его за рукав толстовки с немым приглашением поговорить. Чанбин не сопротивляется, и вскоре они уже стоят на полупустой парковке, залитой полуденным солнцем. Немного поколебавшись, Чан отошел в сторону курилки, которая выглядела более приватным местом. Чанбин бессловесно следовал за ним. — Спасибо. — Чан не знает с чего начать, поэтому останавливается на очевидном. — За то, что дал мне уйти и не столкнуться с Сынмином.  — Я не Иуда. — Чанбин наконец смотрит на него, и в его взгляде появилось что-то новое, цепкое. — Но я сделал это больше для Чонина, чем для тебя. Ты бы заслужил получить от него по первое число.  — Я знаю. — отвечает Чан, глядя куда угодно, кроме Чанбина. Ему смертельно хочется покурить.  — Зачем ты хотел со мной поговорить? — спрашивает Чанбин, опираясь об железное ограждение, которое жалобно скрипит под его весом. — Спасибо своё мог мне и на лестнице сказать.  “Или засунуть себе в жопу” мысленно добавляет Чанбин, но ему все еще сложно понять, что он чувствует. По своей природе он не был склонен к рефлексии, но он страстно верил в справедливость и значимость негласных моральных правил. Одним из таких правил было “никогда не спать с несовершеннолетними”. Чанбин вообще верил во все, что было написано в Уголовном Кодексе, как будто это были тайные скрижали, спущенные прямиком с небес. Так было проще: придерживаться правил и никогда в них не сомневаться. Но сейчас Чанбин впервые в жизни ощущал, что жизнь не делится на черное и белое. Ему вспоминается бледное и серьезное лицо Чонина, с которым он говорил о том, что любит Чана. Он знал Чонина с детства; Хенджин однажды пришел вместе с ним на встречу с Чанбином, пробубнив что-то извиняющимся тоном про Сынмина, который был очень занят. Но Хенджину было не за что извиняться, потому что Чанбин с первого взгляда полюбил этого стеснительного ребенка. У него не было собственных братьев или сестер, поэтому всю свою нерастраченную любовь он отдавал Чонину, самозабвенно участвуя в процессе его воспитания, пусть даже Хенджин и всегда пытался преуменшить его роль в этом. Он поклялся, что всегда будет защищать его, но сегодня Чанбин впервые ощутил, что Чонин уже вырос и больше не нуждается в его защите. От этой мысли, а особенно от того, что Чонину пришлось быстро вырасти не по своей воле, Чанбин ощущал горький комок в горле. Но хуже всего было осознание того, что Чонин не врал. Он искренне любил Чана, и это оставляло в верхней части груди Чанбина неприятное ощущение, похожее на то, которое оставалось после того, как он переедал жирной еды в бургерной.  — Я бы хотел сказать тебе спасибо за нашу общую работу вместе. Ты действительно хороший напарник, без которого я бы не справился.  — Угу. — бурчит Чанбин, потирая шею.  — И все-таки я бы хотел извиниться перед тобой тоже. — спокойно продолжает Чан. — Я действительно виноват в том, что допустил такую ситуацию. Со своей стороны я могу пообещать тебе, что буду заботиться о Чонине. Я не хочу, чтобы ты думал, что я извращенец или что я несерьезно к нему отношусь. Я действительно собираюсь приложить максимум усилий к тому, чтобы сделать его счастливым.  — Знаешь, я очень сильно хотел тебе врезать. — спокойно начинает Чанбин. — Вот ходил по больнице и буквально фантазировал, как я тебя встречу и втащу тебе по-нормальному, чтобы ты сразу понял.  — Я догадываюсь. — отвечает Чан, и это правда. Он даже не догадывается, а просто знает об этом.  — Скажи спасибо, что я ничего из этого не сделаю, потому что Чонин думает, что он будет счастлив с тобой. Но имей в виду, — Чанбин делает значительную паузу, которая должна подчеркнуть вес его слов. — если он не будет с тобой счастлив, ты действительно пожалеешь об этом. Потому что тогда оплеуха, которую я хочу дать тебе сейчас, покажется тебе летними каникулами по сравнению с тем, что тебя ждет.  — Спасибо. — одними губами говорит Чан, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Чанбина.

***

Если верить многочисленным исследованиям, то все люди боятся смерти; но Чонин куда больше боялся жизни. От одной мысли, что ему придется жить дальше, принимать решения и что-то делать, его начинало мутить, как от укачивания. Он не знал, можно ли лопнуть от отсутствия радости, но именно это и ощущал. Какое-то отчаяние от того, что жизнь будто бесконечно издевалась над ним и не имела никаких планов останавливаться. И единственным выходом из этого заколдованного круга была только возможность взять Чана за руку и пойти за ним. Перспектива уехать с Чаном была заманчивой. Она была как огромный трехэтажный кремовый торт с вишенкой наверху, в который так и хотелось запустить руки, наслаждаясь исполнением самого заветного желания: быть безусловно любимым. Рядом с Чаном он наконец-то сможет сожрать этой любви столько, сколько ему потом не выблевать. Но в то же время Чонин боялся. Он боялся того, что Чан снова неожиданно передумает, снова обойдется с ним жестоко и бросит его. Чонин знал, что второй раз он этого уже не вынесет.  В конце концов, Чан дал ему все: любовь, заботу, смысл жить и даже спас его, когда Чонин уже смирился с тем, что Минхо убьет его. А что мог дать Чонин ему взамен? Свои сомнения, страхи и бесконечный голод сердца? Любой мог бы понять, что это неравная сделка. В ее конце Чан наверняка будет разочарован и выставит его за дверь, как только на Чонине сотрется внешний блеск.

***

Сынмин приходил к Чонину каждые три часа с каким-то патологическим упорством, даже если говорить было уже не о чем. У Чонина складывалось ощущение, что Сынмин каким-то образом мог чувствовать, когда он мечтал о потенциальном будущем с Чаном или вспоминал моменты их близости, потому что он всегда приходил именно в это время. В душе Чонин был убежден, что у Сынмина была аллергия на его счастье.  — Я хочу уехать отсюда с Чаном. — немного мечтательно говорит Чонин, пока Сынмин молча сидел в телефоне около него. Совсем скоро Чонина должны были выписать, но он еще ни разу не обсуждал свое будущее с собственным братом. От Хенджина он знал, что является единственной причиной, по которой Чан все еще не уехал обратно. Он ждет его. Эта мысль приятно разливалась по груди Чонина. Даже несмотря на собственный страх перед будущим, Чонин не мог не мечтать о Чане. Это казалось ему естественным состоянием, в которое он впадал множество раз по дню, представляя себе их будущую жизнь. Думать о Чане было так же необходимо, как есть или пить. Ему хочется, чтобы Сынмин как можно быстрее ушел, и можно было бы снова погрузиться в мечты о Чане, которые никто не сможет у него отобрать. — Ты никуда не уедешь. — сухо сообщает Сынмин, складывая руки на груди. — Особенно с этим человеком.  Несмотря на то, что Чонин в глубине души ожидал такой ответ, он все равно ощутил жжение в глазах и странную боль в груди.  — Но почему? — спросил он, стараясь скрыть дрожь в голосе. Только не заплакать при Сынмине, только не заплакать при Сынмине.  — Ты с ума сошел что ли? Откуда у тебя вообще взялись мысли, что я тебя подпущу к этому извращенцу и уж тем более куда-то отпущу? — Сынмин повышает голос. — Хватит, уже наездился с ним. Принесло одни проблемы.  — Я люблю его. — Чонин начинает нервно сжимать и разжимать в пальцах одеяло. Ему не нравилось, куда шел их разговор.  — Вот значит как. — растерянно отвечает Сынмин. Теперь настала его очередь пытаться скрыть факт, что он вот-вот заплачет. Столько лет он мечтал, чтобы Чонин сказал ему, что любит его, но вместо этого он слышит эти слова в адрес человека, который знаком с ним чуть больше месяца. — Чонин, ты не понимаешь, о чем ты говоришь. Ты знаешь этого человека всего ничего, и тебе всего шестнадцать лет. Я понимаю, что в твоем возрасте легко влюбиться, но не надо, пожалуйста, пытаться делать вид, что это любовь всей твоей жизни. Это просто смешно.  К концу своей тирады Сынмин настолько распалился от злости и обиды, что не сразу заметил, что Чонин плачет. Это сразу выбило из него воздух, и он растерянно опустил плечи, прикусив язык. Нужен был другой подход. Сынмин подходит к кровати и аккуратно кладет свою руку на трясущееся плечо Чонина.  — Я очень сильно переживаю за тебя. — несмотря на то, что он планировал говорить нежно и мягко, это больше похоже на истеричную мольбу. — И хочу, чтобы ты был счастлив и в безопасности. Ни того, ни другого этот человек тебе предоставить не может. Я обещаю тебе, что все будет хорошо, надо только немного потерпеть. Ты еще найдешь нужного человека.  Чонин утирает лицо рукавом и неожиданно привстает в постели. Его лицо красное, глаза лихорадочно блестят, а губы дрожат, и это выражение лица Сынмину хорошо знакомо: Чонин в ярости. Несмотря на то, что он был достаточно спокойным, даже меланхоличным человеком, в ярость Чонин всегда впадал самозабвенно и мгновенно, как будто кто-то щелкал выключателем у него в голове.  — Ненавижу тебя! — выплюнул Чонин, резко дергая плечом, словно на ней был огромный мерзкий слизень, а не рука Сынмина. — Ты мне всю жизнь испортил! Впервые в жизни я встретил человека, который меня по-настоящему любит, а ты решил и это испортить! Надеюсь, теперь ты счастлив, когда знаешь, что я уже никогда не буду счастливым! Сынмин отступает от кровати, открывая и закрывая рот. Он не знает, что его ранило больше: тот факт, что Чонин сказал вслух, что ненавидит его, или то, что он действительно полагал Кристофера Бан Чана единственным человеком, который его по-настоящему любит. Сынмин почти физически ощущал дыру в груди, которую оставили эти слова. Тяжело сглотнув, он отступает от кровати.  — Понятно. — ему мешает говорить комок в горле, который вот-вот грозит разорваться. — Тогда я оставлю тебя одного.  Сынмин не помнит, как он дошел от палаты до собственного кабинета. Его мозг был будто под действием анестезии, а в ушах неотрывно звучал голос Чонина, которым он говорил “ненавижу тебя… впервые встретил человека, который меня по-настоящему полюбил”. Сжимая собственную голову в тисках, Сынмин раскачивается за столом, мечтая о том, чтобы этот голос заткнулся. Он всегда подозревал, что был плохим братом, но сейчас он остро ощущал, что был настолько отвратителен, что заставил поверить Чонина в то, что у него нет рядом никого, кто бы его любил. Он не просто нанес собственному брату травму: он систематически ее ковырял и углублял, делая его все более и более несчастным, пока Чонин буквально не перестал видеть в жизни вообще какого-либо смысла. Теперь Сынмин начинал понимать, что в попытке самоубийства Чонина было не так много от смерти Джисона, как ему хотелось бы думать. Все, что происходило с его братом, возвращалось к Сынмину и его в вине в этом как круги по воде, которые сначала шли издалека, а затем обрушивались на голову. — Сынмин?  Повернув голову, которая уже начала наливаться жуткой мигренью, Сынмин увидел Чанбина, который мялся у двери в его кабинет с необычно серьезным видом. — Чего тебе? — резко спросил Сынмин, поворачиваясь обратно к окну.  — Я хотел извиниться перед тобой за то, что ударил тебя тогда в коридоре. Я сильно растерялся, да и приложил тебя сдуру, а теперь стыдно. Больно, наверное, пиздец.  — Это действительно пиздец как больно. — задумчиво говорит Сынмин, думая совершенно не об ударе.  — Да я не рассчитал и вмазал так, что у тебя наверное чуть мозги не вытекли. — Чанбин нервно трет себя по шее. — Извини.  — В отличии от твоих, мои мозги не пребывают в жидком состоянии, а следовательно, вытечь никуда не могут. — Сынмин опускает голову в локти, обхватывая виски ладонями. Ему кажется, что его голова вот-вот разорвется. — Извинения приняты.  Но даже после этого Чанбин не уходит. Вместо этого он уточняет, цепляясь за дверь: — Ты в порядке?  — В полном. — глухо говорит Сынмин. — Все просто супер. Выйди и закрой дверь с той стороны. Он погружается в какое-то болезненное состояние на границе между трансом и сном, во время которого невидимая рука крутит пленку со всеми черными дырами в его жизни. Все обиды, неудачи, злые слова снова вернулись к Сынмину, потому что на самом деле они никуда и не уходили. Они всегда были здесь: сидели в глубине его сердца и ума, отравляя его изнутри. Он никогда ничего не забывал и не прощал, и со временем эти ненависть и обида сделали его невыносимым для самого себя. И если Чонин нашел для себя спасение в любви другого человека, то Сынмин уже не мог рассчитывать на такую роскошь. Он сам выкопал вокруг своего сердца ров, и теперь шанс того, что он познает настоящую любовь, был равен примерно нулю.  Кто-то трясет его за плечо, и Сынмин с трудом разлепляет глаза. Хотелось бы побыть в этой коме еще чуть-чуть, лишь бы не контактировать с реальностью.  — Что? — бубнит он. Вместо ответа перед ним появляется стаканчик с кофе, и это явно не больничное пойло из автомата, которое можно использовать вместо нашатыря. Человек, купивший его, проделал долгий путь до кофейни и обратно, чтобы… порадовать его? — Как твои дела? — мягко спрашивает Хенджин, засовывая стакан в безвольную руку Сынмина, которому хочется закатить глаза. Они все сговорились с этим вопросом что ли?  — Лучше не бывает. Мой брат стал жертвой педофила, влюбился в него и теперь хочет с ним жить, меня он ненавидит, а мой бывший лучший друг оказался убийцей. Хорошо, что я никогда в жизни не участвовал в лотерее. Хенджин слабо улыбается, поглаживая Сынмина по руке. У него выражение лица человека, который пришел к смертельно больному пациенту, и Сынмина это раздражает.  — Все будет в порядке. — мягко говорит Хенджин. Сынмин на это лишь хмыкает, пытаясь сбросить его руку со своей. — Ты пей, пей. — быстро продолжает Хенджин. — Я хотел с тобой о кое-чем поговорить и кое-что предложить.  Сынмин со вздохом снимает крышку со стакана с кофе, потому что с его удачей он точно обольется, если попробует сделать глоток через крохотную дырочку. Пенка кофе встречает его нарисованным сердечком. Ужасная пошлость. Особенно в их с Хенджином возрасте.  — Нравится?  — Нет. — буркнул Сынмин. — Говори, что хотел.  — Когда Чонин уедет… — начинает Хенджин, и на этом можно было бы и закончить. Потому что Чонин никуда не уедет, даже если Сынмину придется терпеть его ненависть каждый день. Лучше уж так, чем каждую минуту своей жизни проводить в панике, не зная, в безопасности ли Чонин, счастлив ли он, хорошо ли к нему относится этот человек.  — Чонин никуда не уедет и точка. — сообщает Сынмин, громко поставив стакан на стол. — Не думал, что ты не понимаешь таких простых вещей.  — Я думаю, что это ты как раз не понимаешь. — спокойно говорит Хенджин. — Давай я расскажу тебе, как это будет. Либо он уедет сейчас с твоего разрешения, либо он сбежит, как только ты уйдешь на работу или в магазин.  — Я хочу все исправить. — продолжает гнуть свою линию Сынмин. Его глотка пересохла, и он спешно делает несколько глотков кофе, не обращая внимания ни на вкус, ни на температуру, хотя, зная Хенджина, это наверняка было что-то необычное на альтернативном молоке. — Я хочу, чтобы он почувствовал себя любимым и счастливым со мной. Чтобы он понял, что я его семья и всегда буду рядом.  Хенджин качает головой, а его улыбка становится грустной, и что-то в груди Сынмина громко ухает вниз.  — Уже слишком поздно.  — Никогда не поздно. Я его самый близкий человек. — с жаром возражает Сынмин, но где-то внутри он тоже ощущает то, что верное время уже ушло.  — Поздно. Чонин всю жизнь будет искать людей, которые могли бы ему заменить тебя, но тебя самого к себе уже не подпустит. С каждым сказанным Хенджином словом, Сынмин все больше ощущал себя игроком в морской бой. Ранен, ранен, убит. Теперь окончательно. Хотя, возможно он был убит еще тогда, когда Минхо поцеловал его и сказал, что все могло бы быть по-другому. Жизнь, в которой Сынмин мог бы быть счастлив, но уже никогда ее не проживет. Он понимает, что плачет только тогда, когда Хенджин неловко обнимает его, и Сынмин утыкается лицом в его раздражающе твердый пресс. Сил оттолкнуть его от себя уже не остается, поэтому Сынмин безвольно распускает сопли по рубашке Хенджина, которую придется выбросить. Ему уже все равно на то, что раньше он ненавидел, когда его видели слабым. Теперь пусть хоть обсмотрятся. Жизнь Сынмина все равно кончена.  — И насчет того, что я хотел предложить. — мягко говорит Хенджин, когда Сынмин успокаивается и отлепляет свое лицо от его рубашки, стараясь не смотреть на огромное пятно, которое осталось на его месте. — Если ты все-таки надумаешь отпустить Чонина, то я предлагаю тебе переехать ко мне домой. Я не хочу, чтобы ты жил в одиночестве. К тому же, без обид, но твой дом разваливается на глазах.  — А если не надумаю? — хмуро спрашивает Сынмин. Предложение Хенджина заставляет его ощущать странную смесь эмоций, в которой почему-то по-прежнему доминирует обида. Ему кажется, что Хенджину его просто жалко, а жалость эта прорастает из презрения к личности Сынмина. Он поеживается, пытаясь избавиться от мерзких мыслей.  — Тогда переезжайте ко мне вместе. — слабо улыбается Хенджин. — Зачем ты это делаешь? — резко спрашивает Сынмин, больше не в силах скрывать обиду. — Думаешь, что я весь такой жалкий и одинокий? Не переживай за меня, я и так знаю, что ты всегда меня презирал. Мне не нужны твои подачки.  Лицо Хенджина вытягивается, и Сынмин резко жалеет о своих словах.  — Но я никогда не презирал тебя. — растерянно говорит Хенджин, и он выглядит расстроенным, от чего у Сынмина сжимается сердце. — Откуда у тебя вообще такие мысли? Я думал, что мы друзья. Мы столько лет общаемся, и все это время ты думал, что я тебя презираю? О каких подачках речь? Я всегда помогал тебе, потому что хотел это делать, а не потому что жалел тебя.  Сейчас, в ретроспективе, Сынмин особенно остро осознает, какой же он придурок. Все эти годы Хенджин был первым человеком, который приходил на помощь, всегда подставлял свое плечо без лишних вопросов, а также помогал растить Чонина, ничего не прося взамен. Но Сынмин был слишком ослеплен Минхо для того, чтобы заметить людей, которые могли бы сделать его по-настоящему счастливым.  — Я… — Сынмин не знает, что ему сказать, чтобы улучшить ситуацию, поэтому решает просто сказать правду. — Мне всегда казалось, что ты меня презираешь. И Чанбин. Что вы смеетесь за моей спиной, считаете меня жалким.  — Никто никогда не презирал тебя. — медленно говорит Хенджин, все еще пребывая в растерянности. — Это всегда были только твои выдумки. Да, у тебя не самый простой характер, но это никогда не было поводом для того, чтобы тебя презирать. Неужели ты правда всегда так думал?  — Но тогда в школе… — возражает Сынмин, но Хенджин тут же его перебивает:  — Мы закончили школу десять лет назад. Ты годами копишь обиды, запоминаешь каждый косой взгляд, но в итоге презираешь себя только ты сам. Не нужно додумывать за других людей. Просто прекрати делать себе самому больно из-за собственных фантазий. Тебе самому не обидно тратить свою жизнь на это? — Извини. — бубнит Сынмин, отпивая кофе. У него трясутся руки, а напиток давно остыл, но ему нужно чем-то закрыть лицо, пока Хенджин не увидел, что он снова плачет.  — Тебе не за что извиняться. — отрезает Хенджин. — Мне тоже жаль, что ты потратил столько времени на обиды. И, пожалуйста, не надо плакать: все еще можно исправить. Впереди еще много времени.

***

Чан ощущает то, что все идет не так, как хотелось бы, еще до того, как Сынмин говорит последний раз “нет” ему в лицо. Как же он, на самом деле, устал: его проблемы превратились в какого-то заколдованного дракона, которому отрубаешь голову только чтобы увидеть, что на ее месте выросло еще три. Несмотря на это, он все равно просыпается утром и идет к Чонину в больницу, потому что ему больше некуда идти. По пути Чан рассеянно подмечает, что погода хорошая, и можно попробовать погулять с Чонином по территории больницы. Он доходит до палаты автоматически, игнорируя тошнотворный запах лекарств и больной плоти, и засовывает голову в дверь без стука. Чонин лежит на койке с закрытыми глазами, но Чан знает, что тот не спит. Он может это ощутить, будто между ними существует некая незримая связь, которую Чану нравится называть судьбой. Даже если это проклятое место не отдаст ему Чонина, оно никогда не сможет забрать у него это ощущение связанности, все эти чувства и эмоции. Чан отгоняет от своей головы видения, в которых он уезжает отсюда один с пустыми руками и вместо этого наклоняется, чтобы поцеловать Чонина в лоб. Его лицо слегка щекочут волосы Чонина, но все равно прикосновение к нему ощущается правильным. Здесь настоящее место Чонина: в его руках. Когда он приподнимается обратно, то видит, что Чонин смотрит на него с неким любопытством, будто видит впервые.  — В лоб покойников целуют. — Чонин дотрагивается пальцами до своего лба, будто хочет смахнуть с него метку смерти. — Так мой брат говорит.  — Твой брат многовато пиздит. — резко отвечает Чан, присаживаясь на край кровати. Чонин усмехается, и Чан понимает, что уже очень давно не видел, чтобы тот искренне улыбался. Раньше Чонин буквально искрился, постоянно неся с собой какую-то тихую радость, а теперь он похож на бледную тень самого себя, и в этом больше всего вины Чана. Его сердце истекает чем-то непонятным и тревожным в груди от этой мысли. — Я его ненавижу. — снова говорит Чонин, и абсолютно все в его лице и интонации отбрасывает Чана к тому времени, когда он впервые это услышал. Теперь это кажется таким далеким, будто происходило с совершенно другими людьми. Во многом это действительно было так. — Просто ненавижу.  — Он желает тебе добра. — осторожно говорит Чан, беря в свою руку ладонь Чонина. — Наверняка он сильно переживает. Попробуй его понять. — Мне плевать, что он чувствует. — огрызается Чонин. — Точно так же, как ему плевать на то, чего хочу я. Ты вообще в курсе, что он запрещает мне с тобой уезжать?  — В курсе. — со вздохом говорит Чан. — Но я что-нибудь придумаю. Я обещаю.  Чонин сначала открывает рот, а потом резко закрывает его и взмахивает рукой. Его лицо приобретает отстраненное выражение, и Чану начинает казаться, что в этой палате он один. К сожалению или к счастью, он не привык сдаваться.  — Пойдем погуляем. — предлагает он, несильно сжимая ладонь Чонина. — Погода хорошая. Я выклянчил у старшей медсестры разрешение вывести тебя на территорию.  Место для них с Чонином Чан присмотрел еще с утра, пока осматривал территорию: в конце концов, все должно быть идеально. Всю дорогу до скамейки он обнимает Чонина за талию, и хотя тот закатывает глаза и говорит, что не инвалид, Чан видит, как он облегченно вздыхает, когда наконец садится. Ему это не нравится. Поджав губы, Чан разглядывает бледное лицо Чонина, пока тот сидит с закрытыми глазами. Врач сказал ему, что нет ничего страшного: небольшой ушиб головы, пара несложных осложнений после анестезии и общий стресс. Но сейчас Чану кажется, что тот немного преуменьшил общую картину, потому Чонин выглядит таким слабым и уязвимым, будто готов развалиться от любого ветерка в свою сторону. Хенджин был прав: это место и все в нем произошедшее принесло Чонину слишком много горя. Необходимо забрать его отсюда.  — Ты так и не показал мне город. — задумчиво говорит Чан, глядя вдаль. Он специально выбирал скамейку с видом на клумбу и небольшой прудик, надеясь что вид цветов поднимет Чонину настроение.  — Показать тебе город? А зачем? — Чонин поворачивается к нему с удивленным выражением лица.  — Ты обещал. Когда мы первый раз встретились. — Чан аккуратно и ненавязчиво кладет Чонину руку на плечо и не может сдержать улыбки, когда тот пододвигается поближе, буквально забиваясь ему под бок. — Сказал, что покажешь мне, как все тут у вас устроено.  — Ты действительно помнишь нашу первую встречу во всех подробностях? — Чонин смотрит на него своими блестящими доверчивыми глазами, и Чан ощущает, как его сердце увеличивается в размерах, чтобы суметь вместить в себя еще и этот момент.  — Ну разумеется я все помню. — честно отзывается Чан. — Я скорее забуду собственное имя, чем этот день.  — Дурак. — бубнит Чонин, пихая его локтем, но затем прижимается еще ближе, будто пытается врасти в Чана, чтобы уже ничего не могло их разъединить. — Я тоже помню. Но показывать город уже нет смысла. Ты скоро уезжаешь.  Последнее предложение вонзается Чану прямо в грудь как бур, стремящийся достать до самого сердца. Ты скоро уезжаешь. Не мы, а ты. За эти отношения ему предстояло заплатить крайне высокую цену, и Чан был готов на это, но ему никогда не приходило в голову то, что вторая сторона может попросту не принять его ставки.  — Ты не хочешь уехать со мной? — осторожно спрашивает Чан, ощущая резкий приток желчи к глотке. Конечно, он говорил, что готов был ждать Чонина хоть тысячу лет, но это по большей части был блеф; он был готов, но не хотел. Где-то в глубине души он надеялся, что Чонин тоже будет готов рискнуть ради него всем, как он сделал это для него.  Чонин отворачивается от него и слегка отодвигается, а затем и вовсе опускает голову. Чан со вздохом садится прямо перед ним на корточки и кладет голову ему на колени. Чонин поднимает голову, и Чан снова встает, чтобы всегда быть в его поле зрения.  — Сынмин меня не отпустит. — с неохотой говорит Чонин, продолжая смотреть куда-то сквозь Чана. — Я говорил с ним об этом. Он даже не хочет меня слушать.  Чану хотелось спросить так много: неужели ты меня не любишь, неужели ты не хочешь рискнуть ради меня, неужели тебе не плевать на мнение Сынмина, но вместо этого он прикусил язык. Нельзя было забывать о том, что Чонин еще совсем молод, и нельзя давить на него при принятии важных решений. Он наверняка растерян, расстроен и просто хочет чтобы от него все отстали. Но это не означает, что Чан тоже не может чувствовать себя расстроенным.  — На мнение Сынмина я срать хотел с высокой колокольни. А ты сам чего хочешь? — Чан снова садится на корточки, потому что Чонин опять опускает голову. Он выглядит настолько невеселым, что Чану начинает казаться, что он вообще ничего не хочет. Это заставляет его мысли возвращаться к тому, о чем он хотел бы забыть: Чонин уже однажды хотел расстаться с жизнью, потому что не видел в ней смысла, и сейчас он снова выглядит как человек, который готов совершить прыжок в вечность.  — Я не знаю. — тихо говорит Чонин, будто может читать мысли. — Я бы хотел с тобой уехать, но я боюсь.  — Чего ты боишься? — мягко спрашивает Чан, поглаживая его по ногам. — Всего! — Чонин неожиданно повышает голос. — Что мы вообще будем делать? Как мы будем жить? Ты ведь не сможешь меня познакомить со своими друзьями и семьей! Ты не сможешь вообще никому обо мне рассказать! Тебе наверняка быстро надоест возиться со мной и прятать, как грязный секрет! Все люди хотят нормальных отношений, и вряд ли ты исключение! Чан медленно встает с земли, не чувствуя ног. Он должен был это предсказать, увидеть заранее, как и все остальные проблемы, но он был слишком ослеплен уверенностью в том, что они с Чонином особенные и их пронесет мимо по касательной. Не пронесло. Не изобрели и машины времени, забравшись в которую Чан мог бы исправить хотя бы некоторые из своих косяков. Все, что он сейчас может сделать — извиниться за старые и попробовать не создавать новых в надежде на то, что это волшебным образом исправит перевес сил в голове Чонина. Поэтому он грустно улыбается, берет его руки в свои и говорит ему то, что еще никогда и никому не говорил:  — Ты знаешь, в моей жизни есть не так много вещей, о которых я жалею. Я совершал много ошибок, но почти все из них чему-то научили и сделали меня лучше. Но то, как я поступил с тобой, было жестокой и глупой ошибкой, которая не научила никого из нас ничему, но зато сделала нам, в первую очередь тебе, очень больно. Если бы я мог исправить сейчас в жизни только одну вещь, то я выбрал бы именно тот разговор. Ты действительно не заслуживал такого услышать, и я понимаю, почему ты не торопишься доверять мне снова. Но я все равно хочу попросить у тебя дать мне еще один шанс. Я не всегда был прав, не всегда делал то, что тебе бы хотелось, но зато я действительно искренне люблю тебя и готов взять на себя ответственность за твое будущее. Меня не пугают трудности, если это ты. Я не буду на тебя давить или настаивать, чтобы ты уехал, но я хотел бы, чтобы ты был щедрым и дал нашим отношениям такой шанс. Возможно, мы встретились не в том месте и не в то время, но я никогда не жалел ни об одной минуте, проведенной с тобой и знаю, что не пожалею.  В том, чтобы признаваться в своих ошибках, было что-то унизительное, отвратительное, как в ритуальном акте рвоты. Но для Чана это не была тяжелая работа или мерзкая обязанность. Не была, потому что это Чонин. Переведя дыхание, Чан продолжил:  — Ты прав насчет того, что я вряд ли смогу в ближайшем будущем тебя познакомить со своей семьей и друзьями. Но я готов пойти на это ради тебя. Веришь или нет, мне тоже придется многим рискнуть ради этих отношений. В какой-то мере я отдаю за тебя свою прошлую жизнь, потому что теперь все будет по-другому. Но я согласен на это. Мне тоже страшно. Давай бояться вместе. — Спасибо. — тихо сказал Чонин, обнимая сам себя. — Я… мне надо немного подумать. Вместе они молча возвращаются в больницу, и на этот раз рука Чана на талии Чонина ощущается, как обещание. Уложив Чонина в кровать, Чан поворачивается к двери и берет ручку, пока вдруг до него не доносится голос:  — А ты не посидишь со мной еще?  — Не могу. — с сожалением признается Чан, сжимая в руках дверную ручку. — Тебе нужно побыть одному и подумать обо всем. Я вернусь завтра. Когда за Чаном закрывается дверь, Чонин ощущает себя самым одиноким человеком во Вселенной. 

***

— Как мне стоит поступить?  Феликс задумчиво стучит ногой по полу, не желая давать ответ сгоряча. Ему пришлось долго сражаться за право навестить Чонина: он думал, что это будет просто, потому что Чана к нему всегда пускали, но весь секрет оказался в полицейском удостоверении. Феликсу и Йеджи же приходилось долго вымаливать разрешение и часами сидеть в коридоре, как, по выражению Йеджи, каким-то лохам позорным.  — Я думаю, что ты должен рискнуть. — наконец говорит Феликс.  — И это говоришь мне ты? Ты никогда не рисковал.  — Я знаю. — признается Феликс. — Но сейчас речь идет о тебе. Ты всегда мечтал о том, что в тебя кто-то влюбится и увезет с собой в сказку. Сейчас происходит именно это, почему ты отказываешься?  — Я боюсь. — тихо говорит Чонин, сжимая в руках одеяло. — Я боюсь, что ничего не выйдет, и мне придется вернуться обратно. Это будет больно, унизительно, а главное, что тогда я уже точно перестану мечтать о любви. Феликс смягчается и пододвигается ближе к Чонину, чтобы его неловко приобнять. Они почти никогда не говорили о каких-то чувствах, потому что это в целом не было принято между парнями их возраста, но Феликс всегда знал, что Чонин внутри очень хрупкий и чувствительный.  — Всегда страшно что-то менять, но иногда это необходимо. — говорит Феликс, поглаживая Чонина по спине. — Да, никто не знает, что будет дальше, но если ты сейчас не рискнешь, ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Я понимаю, чего ты боишься: того, что тебе разобьют сердце и снова сделают больно, но ведь может быть все будет прекрасно, а если ты не уедешь, ты никогда об этом не узнаешь. Когда любишь кого-то, то часто приходится рисковать.  — Дело не только в риске. — с неохотой говорит Чонин, придвигаясь поближе к Феликсу. Ему сейчас жизненно необходимо ощущение чужого тепла. — Мне грустно оставлять это все. Вас с Йеджи. У меня ничего не будет в этом городе, кроме Чана.  — Некоторое время тебе правда будет грустно и одиноко. — соглашается Феликс. — Когда я сюда переезжал два года назад, мне тоже было страшно до усрачки. Но больше всего я боялся, что приеду сюда и будет то же самое — меня снова будут буллить в школе и я буду хронически несчастен несмотря на то, что город был хороший. Я по-настоящему счастлив здесь, и во многом это благодаря тебе. Поэтому я надеюсь, что там ты встретишь много замечательных людей, которые сделают твою жизнь лучше. — А если ему надоест со мной возиться? Во мне нет ничего особенного, чтобы ради меня так стараться. Феликс задумчиво жует нижнюю губу.  — Во-первых, я думаю, что в тебе много чего особенного. А во-вторых, Кристофер Бан Чан слишком много усилий прикладывает ради тебя. Непохоже на человека, который бросит тебя в ближайшем будущем. Он очень много в тебя вкладывается, поэтому я думаю, что тебе стоит рискнуть. В ожидании Йеджи Чонин натягивает на лицо свою лучшую фальшивую улыбку. Это был его главный и единственный талант: уметь делать вид, что все в порядке. Хотя, так умел любой, кому в детстве не хватало внимания. Но если кто-то и обладал противовесным талантом видеть все, то это была Йеджи.  — Не надо делать такое выражение лица. — сообщает она, как только Чонин поворачивает голову в ее сторону. — И подвинься. Я не хочу сидеть на этом стуле. Он выглядит так, будто в нем живет несколько поколений клопов.  — Какое выражение? — растерянно спрашивает Чонин, слегка отодвигаясь от края койки. Йеджи тут же занимает все освободившееся место будто жидкость.  — Как будто у тебя трехдневный запор. — отвечает она.  — Нормальное выражение лица. — обиженно бурчит Чонин. — Я чипсы принесла. — добавляет Йеджи, ловко доставая откуда-то упаковку. — Ну, рассказывай. Ты уедешь со своим знойным красавчиком в столицу?  — Да не знаю я, блять. Мой брат легче сдохнет, чем увидит меня счастливым. Я уже думал даже ночью через окно сбежать. — Чонин нервно ковыряет одеяло, на котором уже образовалась дырка. — И в целом как-то не знаю. Страшно, если честно.  Йеджи со вздохом отставляет от себя пачку чипсов, а затем пододвигается к Чонину и аккуратно берет его за руку.  — Все будет в порядке. Я обещаю, что если с тобой что-то произойдет, то я приеду на первой же электричке и убью всех причастных. — А если я ему разонравлюсь? — со страхом спрашивает Чонин. Его в целом не волнует, что может произойти с другими причастными, кроме Чана.  — Тогда я убью его. — жестко отвечает Йеджи. — Ладно, давай не будем о плохом. Ешь чипсы.  После ухода Йеджи Чонин ощущает, как счастливая маска осыпается с его лица, как старая штукатурка. Он плачет несколько часов подряд, пока не засыпает, ощущая себя одиноким и никому не нужным.

***

Сегодня был день выписки Чонина, и вместо того, чтобы вздохнуть с облегчением, Сынмин не мог найти себе места. От нервов его даже вырвало с утра, но облегчения это не принесло. Тревога, засевшая внутри него, слишком сильно въелась в тело, чтобы быть так просто изгнанной. Он не знал, что ему делать с Чонином дальше. Только одно он знал точно: он ни за что не отдаст Чонина в руки этого извращенца. Это все ради его же блага. Чонин должен это понять. Но с каждым часом Сынмину все больше казалось, что он заблуждается. Существовала какая-то невидимая сила, которая в итоге одержит верх, и Сынмин чувствовал, что она не на его стороне.  Чонин лежал на кровати, обнимая одеяло; вопреки тому, что сегодня был его последний день в больнице, выглядел он еще хуже, чем когда его привезли сюда. Его будто пожирала изнутри непонятная тоска, и Сынмин предпочитал не думать о том, сколько его личной вины в этой тоске.  — Собирайся. — произнес он резче, чем задумывал; нервы все утро были на пределе. — Хенджин подвезет нас до дома.  Чонин молча встал с кровати, вытаскивая из-под кровати небольшую спортивную сумку. Во всех его движениях сквозила медлительность, свойственная людям, которые пережили сильный стресс.  — Уже собрался? Молодец. — неловко сказал Сынмин, пытаясь начать разговор. Но Чонин только устало кивнул и пошел мимо него к двери. — Ты вообще не собираешься со мной разговаривать?  — Не хочу. — коротко ответил Чонин и вышел из палаты, хлопнув дверью и оставив стоять за ней разочарованного, но не удивленного Сынмина.  Он так и не разрешил Чонину уехать: его не сломили ни его мольбы, ни советы Хенджина, ни даже просьбы самого этого человека. Подумать только, что последний нашел в себе наглость к нему еще раз заявиться и начать качать свои права на его брата. Только через труп Сынмина. Этот самый человек должен был уехать уже завтра, и слава Богу, мрачно думал Сынмин. Чем раньше он оторвет пластырь с раны, тем быстрее она начнет заживать сама по себе. Но сейчас, стоя в одиночестве в палате, Сынмин ощущал, что ошибается, и этой раны Чонин ему никогда не простит.  Хенджин уже ждал их внизу, откинувшись на капот своей машины. При его виде Сынмин ощутил уже знакомую смесь восхищения и раздражения: кто знает, как бы сложилась его судьба, если бы он родился таким, как Хенджин. Красивым, обаятельным, умеющим нравиться людям. Возможно, тогда бы Чонин его по-настоящему любил. Или хотя бы уважал. Сейчас он просто молча плетется рядом, будто идет на убой.  В машине они тоже едут молча, и вскоре это становится невыносимым. Хенджин не самый болтливый человек на земле, и он вполне способен двадцать минут провести молча, но атмосфера в салоне его буквально душит, и он пытается ее разрядить.  — Хотите анекдот? — немного неловко интересуется он.  — Нет. — хором отвечают Сынмин и Чонин.  Крякнув, Хенджин смотрит в зеркало заднего вида. Эта дорога будет долгой.  Дома Чонин сразу идет в свою комнату и с шумом захлопывает дверь. Этот звук эхом проносится по пустому коридору и кажется Сынмину оглушающим. Он виновато вжимает голову в плечи. Только Бог знает, сколько такого ему еще придется пережить.  — Да уж. — вздохнул Хенджин. — Ты случайно не передумал?  — Нет. — отрезал Сынмин. — Спасибо, что подвез. Можешь ехать домой.  — Даже чаю не предложишь? — уточняет Хенджин, уже открывая дверь.  Со вздохом Сынмин обхватывает свою голову, чувствуя, как от общего стресса ему становится трудно дышать. Паническая атака была так близко, что можно было буквально ощутить касание ее липких пальцев на собственном лице. Все мысли в голове превратились в какое-то гнусное месиво, к которому не хотелось даже приближаться.  — Что ты от меня хочешь, Хенджин? — устало спрашивает Сынмин.  — Я хочу, чтобы ты перестал мучать себя и Чонина. Это очень просто. — быстро отвечает Хенджин, постукивая пальцами по двери. — Ты должен сделать это в первую очередь для себя.  — Если ты действительно хочешь этот сраный чай, — трясущимся от злости голосом говорит Сынмин. — то хватит мне это предлагать. Мой брат не какой-то экзотический сувенир, чтобы взрослый мужчина привез его домой из поездки. Это не обсуждается. — Мне не нужен никакой чай. — спокойно отвечает Хенджин, выходя на крыльцо. — Я просто больше не могу смотреть на то, что происходит, и делать вид, что все нормально. Иногда нужно принять решение, которое не нравится, потому что именно оно является правильным. Хенджин уже фактически вышел: только его рука слегка удерживает дверь за собой и будто напоминает Сынмину, как мало людей всегда было рядом с ним, чтобы его выслушать. Он хочет растянуть этот момент, хочет еще немного поговорить с тем, кому не все равно.  — Подожди! — с отчаянием говорит Сынмин, выходя за Хенджином на крыльцо. Их плечи слегка задевают друг друга, пока они пытаются уместиться на небольшом пространстве, но так даже лучше. — Я хочу, чтобы Чонин был счастлив, я не какой-то там зверь, но ведь это все неправильно. Когда он вырастет, тогда он и встретит нормального человека, с которым сможет быть счастливым. Сейчас он слишком легко внушаемый и наивный, чтобы я мог доверить его непонятно кому. — Я понимаю тебя. — просто отвечает Хенджин. Ветер путает его волосы и задувает их на лицо, из-за чего пауза затягивается, пока Хенджин вытаскивает пряди изо рта. — Чего уж тут скрывать, я бы не хотел, чтобы в такой ситуации оказалась моя сестра. Но если ты действительно хочешь, чтобы Чонин был счастлив, то тебе придется его отпустить. 

***

По пути в комнату Чонина Сынмин неосознанно пытается задержаться в коридоре, оттягивая неизбежное. Он проводит рукой по стене, параллельно отмечая, как отсырели и отклеились обои. Дом действительно был в плохом состоянии; все это время он разваливался вместе с их жизнями. Сынмин со вздохом перекатывается с пятки на носок у двери в комнату Чонина. Сейчас он коснется двери, зайдет в комнату и столкнется с непреходящим свидетельством того, что он оказался плохим человеком и не смог никого сделать счастливым. Но стоять вечно на пороге ужасного Сынмин тоже не мог, поэтому все-таки толкнул дверь, уже ощущая раздражение на самого себя и собственную жизнь изнутри. Чонин уже не плакал, но лежал к двери спиной и не шевелился, отчего Сынмин ощутил резкий укол страха, который часто возникал после того, как Чонин пытался покончить с собой. Он ощущал его, когда уходил домой с работы, и неожиданно ему в голову приходили картины того, что может ждать его дома: Чонин, засунувший голову в духовку, Чонин, висящий под потолком или Чонин, лежащий в ванне наполненной кровью. От этих мыслей ему всегда становилось нехорошо, и он неосознанно ускорял шаг, чтобы быстрее оказаться дома. Сейчас он испытывает похожий страх, несмотря на то, что Чонин находится на расстоянии вытянутой руки. Сынмин с облегчением выдыхает, когда Чонин молча шевелится, натягивая на себя сильнее одеяло. Это не приглашение к разговору, но Сынмин все равно садится на угол кровати и уверенно начинает:  — Ты так и планируешь молчать всю жизнь?  Чонин молча дергает плечом, явно не собираясь отвечать. Но Сынмин тоже уже устал, он зол и расстроен и больше не может жить так дальше.  — За что ты так со мной? — спрашивает он, и неожиданно тон его голоса звучит так, будто ему снова пять лет и он не понимает, почему никто не хочет с ним дружить. — Я всю жизнь работал для того, чтобы у тебя все было. А у меня никогда не было ничего, кроме тебя. Я действительно посвятил тебе всю свою жизнь. Когда ты пропал, я чуть с ума не сошел, я обыскал буквально все, что мог. Для тебя этого недостаточно? Ты действительно готов променять меня на человека, которого знаешь несколько недель?  — Точно так же, как ты бы променял меня на Минхо и еще бы заплатил сверху.  — резко отвечает Чонин хрипящим голосом. Он приподнимается с кровати резко откидывая одеяло, и вместе с ним на пол валится какая-то черная тряпка, похожая на кофту. Сынмин не помнил у него такой.  — Это неправда. — возражает он, вцепившись пальцами в матрас. Его начинает немного потряхивать, потому что он ощущает, что Чонин осознанно хочет сделать ему больно и не остановится ни перед чем. — Я бы никогда так не поступил, и ты прекрасно знаешь об этом.  – Хватит мне врать. Если это правда, то почему тогда ты ударил Чана, а не Минхо? Тебе было все равно на то, что меня удерживали в чужом доме и пытались убить, но тебе была так отвратительна мысль о том, что кто-то меня любит?  Сынмин открывает рот, но не успевает ничего сказать, потому что Чонин с неожиданной резвостью спрыгивает с кровати и в два шага оказывается около Сынмина. От него почти физически можно ощутить жаркую волну ярости и разочарования.  — А я тебе сам отвечу почему. Потому что мне тебе всегда было плевать на меня, ты только и думал, что о Минхо. Даже когда он ушел, ты продолжал пускать по нему слюни и сопли, окончательно забив на меня и окружающий мир. Ты никогда не обращал на меня внимания, всю жизнь только и жалел себя, ныл, как тебе было тяжело меня растить, но тебе хоть раз приходило в голову, что мне тоже было тяжело? У меня, в отличии от тебя, не было детства с родителями или хотя бы с кем-то, кому не плевать на меня!  — Прекрати! — кричит на него Сынмин в ответ. Его глаза подозрительно жжет. — Хватит нести эту чушь! — И сейчас ты еще рассказываешь мне, что, оказывается, ты посвятил мне всю жизнь? — не успокаивается Чонин. — Только если посвятил тому, чтобы сделать меня несчастным! Лучше бы я тогда тоже умер вместе с родителями, чем прожил всю эту жизнь с тобой! Я ненавижу тебя! — А я люблю тебя! — кричит в ответ Сынмин. Его знобит, и он ощущает как по его щекам текут слезы от острого ощущения того, что так морально плохо ему еще не было никогда в жизни. — Я всегда любил тебя и заботился о тебе! Мне жаль, если это было плохо видно, но я старался изо всех сил! Я знаю, что никогда не говорил тебе этого раньше, и мне очень жаль. Я действительно люблю тебя сильнее всех на свете.  — Да прекрати ты уже. Чонин морщится и машет в его сторону рукой, будто Сынмин какое-то надоедливое насекомое. И так было всегда, с тоской осознает он: его всегда было недостаточно. Никто не хотел его любви, даже собственный брат. Они уже никогда не начнут сначала, даже если Сынмин загадает это желание, задувая свечи на заколдованном торте. От этого осознания его прошибает обида; одна из тех, которые не дают уйти молча, а желают нанести ответный удар, и неважно, насколько низким он будет.  — И давно ты этим занимаешься? — с трудом сдерживая ярость, спрашивает Сынмин.  — Чем? — плаксивым голосом спрашивает Чонин. Здесь Сынмину и следовало бы остановиться, но он никогда не умел поступать правильно.  — Спишь с взрослыми мужчинами за внимание и всякие подарки. Сколько их вообще было до этого следователя? Слова вянут на кончике его языка, когда он видит выражение лица Чонина. Он выглядит так, будто на грани того, чтобы сойти с ума: на бескровном лице выделяляются только горящие глаза и обкусанные губы, которые мелко дрожат. Глядя на его лицо, Сынмин мечтает взять ружье и выстрелить в свое собственное за то, что он сделал. Зачем он вообще это сказал? Он ведь и сам знал, что это ложь. Его Чонин, такой стеснительный и неловкий, втихаря читающий книжки про любовь и иногда плачущий под музыку, никогда не смог бы пойти на такое. Сынмин должен был охранять его хрупкое сердце как свое собственное, оказать ему поддержку в такой трудный период жизни, но вместо этого нанес слишком мерзкий удар, чтобы что-то исправить. — Я не… Я не хотел этого говорить. — сбивчиво начинает говорить он. — Послушай, я не имел этого в виду, ладно? Я просто был очень зол. Я был неправ. Прости меня. Я… придурок, я знаю. Пожалуйста, давай забудем об этом. Чонин никак на это не реагирует. Но Сынмин все равно облизывает губы и делает шаг вперед, вытягивая руку, чтобы прикоснуться к нему, обнять его. Ему страшно, но необходимо знать, можно ли еще что-то спасти.  — Не трогай меня, пожалуйста. — вежливо говорит Чонин чужим и холодным голосом. Вместе с этой фразой он делает шаг назад. — Не надо. Просто оставь меня в покое.  Сынмин опускает руку и тупо кивает, не  силах что-то сказать. Вместо этого он поворачивается к двери и тихо выходит из комнаты в темный коридор. Когда он закрывает за собой дверь, то на несколько секунд оказывается в полной темноте и ему кажется, что он оказался внутри собственного сердца. Эту битву он проиграл, как и множество других в своей жизни. Он исполнит желание Чонина, оставит его в покое, именно потому что любит его, и неважно, как больно это окажется. Исправлять что-то, а точнее всю их жизнь, оказалось уже слишком поздно, и у Сынмина есть только один шанс остаться в сердце Чонина: подарить ему свободу. В гостиной он включает свет, жмурясь от неприветливого электрического света, и почти сразу натыкается глазами на распятие над столом, и ему кажется, что оно смотрит на него в ответ. Совсем недавно он заключил через него договор с высшими силами о том, что всегда будет поступать, как хочет Чонин, в случае если тот найдется живым. Настало время раздавать долги. Сынмин молча идет на кухню, включая везде по пути свет. Нет больше смысла экономить электричество; он скоро оставит этот дом вместе со всеми воспоминаниями. На кухне он садится за стол и достает мобильный телефон, чтобы найти нужного человека в списке контактов. Уже поднося к уху трубку, он смотрит на время и видит, что сейчас час ночи. Но это неважно: человек на том конце трубки никогда не пропустит его звонок. После разговора Сынмин выходит на заднее крыльцо, вглядываясь в непроницаемую ночную мокрую тьму вплоть до того момента, как слышит звук подъезжающей машины.

***

Фильмы, которые показывали людей, провалившихся в глубокий сон после слез, врали: это абсолютно невозможно. Чонин не помнит, сколько он лежит с открытыми, горящими глазами в кровати, не получая даже капли надежды на сон. Его знобит, и ему кажется, что он сошел с ума. По всей видимости, он все-таки не сможет сдержать обещание, данное Чану: от одной мысли, что ему придется жить дальше, вставать с кровати и каждый день видеть Сынмина, его начинало болезненно скручивать. Он снова думает о смерти и еще немного о своем доппельгангере, другом, несуществующем Чонине, который был счастлив, близок со своим старшим братом и засыпал с улыбкой, думая о завтрашнем дне. Чонин слегка сжимает одеяло в руках, думая о том, как же все это все несправедливо. А главное, это все продолжается и продолжается, будто безумная карусель, с которой невозможно слезть, и на которой ты будешь бешено вращаться, пока не начнешь блевать и просить о пощаде одновременно. Кровать рядом с ним слегка прогибается, и Чонин неосознанно напрягает все тело. Ему не хочется никого видеть, ни с кем разговаривать, и в принципе существовать. Он ощущает, как его мелко трясет, и человек, который пришел, тоже это чувствует, потому что он начинает гладить Чонина по спине сразу обеими руками. Вверх и вниз, вверх и вниз, будто пытаясь выдавить из его тела тоску, ставшую паразитом. Чонин зажмуривается до звона в ушах, когда руки поднимаются до его плечей и мягко сжимают, а затем начинают гладить по голове, как маленького ребенка. Он не хочет мечтать о том, кто бы это мог быть; и так уже достаточно намечтался. Возможно, это Хенджин или милый, добрый Феликс, которых бы его брат пустил в дом без разговоров. Но в мире существовал только один человек, который касался его так: с осторожностью, но в то же время с любовью, которую можно было ощутить. Ему даже кажется, что он может почувствовать древесный парфюм, которым пользовался Чан, в воздухе, и он надеется, что это не галлюцинации. Но когда посетитель его комнаты внаглую ложится рядом с ним на кровать и прижимает спиной к груди, Чонина снова начинает трясти, но на этот раз от неверия. Он переворачивается с такой скоростью, что у него начинает кружиться голова и он чуть не падает с края кровати, но Чан держит его достаточно крепко, чтобы этого не произошло. И теперь он, наконец, сможет это делать всегда.  При виде лица Чана Чонин издает сдавленный визг и сразу утыкается лицом ему в грудь, не в силах совладать с огромным количеством эмоций. Тот лишь мягко смеется, прижимая его к себе, и Чонин может слышать как этот смех вибрирует в его груди. Он настолько счастлив, что готов начать урчать, когда Чан запускает руку ему в волосы и начинает нежно массировать. Хочется, чтобы время остановилось, и он вечно мог находиться в этих теплых объятиях и не думать ни о чем. Тем более, что Чан позволяет времени замереть и просто продолжает его держать, не требуя ничего взамен. Но тревога внутри не может надолго уснуть, и сейчас она снова запускает в него свои паучьи лапы: почему Чан пришел? Допустим, Сынмин все-таки впустил его, разрешив ему попрощаться с Чонином, но неужели сам Чан не понимает, что это сделает только больнее? Чонин не сможет снова его отпустить; в конце концов, нет ничего больнее, чем бесконечно бередить раны надеждой. Поэтому он с неохотой отрывается от груди Чана, чтобы посмотреть ему в глаза. Тот смотрит на него в ответ с мягкой теплой улыбкой, в которой нет ни следа горечи или грусти.  — Зачем ты пришел? — бубнит Чонин, пытаясь прикрыть лицо. Он наверняка выглядит ужасно: весь зареванный, опухший и красный, как какая-нибудь глубоководная рыба.  — Мне уйти? — с улыбкой уточняет Чан.  — Ты понял, что я имею в виду. — Чонин слегка бьет его по груди. Чан перехватывает его руки и сжимает в своих. — Твой брат добрее, чем ты думаешь.  — Если ты пришел сюда, чтобы поговорить о Сынмине, то можешь уйти прямо сейчас. — бурчит Чонин, пытаясь вырваться. Чан снова смеется и лохматит ему волосы. Он выглядит таким довольным, будто выиграл в лотерею, и Чонину хотелось бы уже побыстрее понять, что могло произойти хорошего.  — Я пришел за тобой. Поехали домой. — просто отвечает Чан, и Чонин от растерянности забывает, как дышать. Несмотря на то, что он всю жизнь чувствовал себя везде чужаком, он сразу понял, что такое дом: это там, где Чан. Место, где они будут жить вместе.  — Ты шутишь надо мной. Пришел, чтобы издеваться. — жалобно говорит Чонин, ощущая то, как к глазам снова подступают слезы.  Чан тоже это замечает, поэтому аккуратно вытирает их рукой, ничего не говоря. Он вообще не торопится со словами: вместо этого его пальцы порхают по лицу Чонина, оставляя то тут, то там нежные касания.  — Поехали домой, малыш. — тихо повторяет Чан, поглаживая его по щеке. — Я решил, что не могу уехать отсюда без тебя. От одной мысли будто от сердца кусок отрывали. Поэтому мы поедем вместе.  Чонин соскакивает с кровати, сжимая в руках края футболки. Его сердце бухает в груди, как молот по наковальне, и ему кажется, что он еще никогда не испытывал столько эмоций одновременно.  — Это правда? — пищит он. — Ты не шутишь надо мной?  Чан тоже приподнимается и садится в кровати, одновременно притягивая к себе спортивную сумку, с которой Чонин приехал из больницы. Теперь он будет пересобирать ее заново: на этот раз в настоящий дом.  — Какие тут шутки. — со вздохом говорит Чан, но все еще продолжает улыбаться. — Я буквально принес в жертву собственный нос ради этого. Давай соберем вещи. Пока Чан уже копается в сумке и вслух рассуждает о том, что необходимо взять, а что можно и купить на месте, Чонин все никак не может отмереть. Ему кажется, что как только он сдвинется с места, то начнет летать как петарда от стенки к стенке или сразу пробьет крышу. Поэтому как только с него спадает первоначальный ступор, он делает то, что кажется единственно верным: прыгает к Чану на колени и целует его.  Тот издает сдавленный звук удивления прямо ему в губы, но при этом все равно целует в ответ и крепко держит. — А что если бы твой брат зашел и увидел? Совсем тебе меня не жалко. — Чан пытается сделать укоризненный вид, но он все равно выглядит до ужаса довольным, а в уголках его глаз пролегли небольшие морщинки, которые появлялись только тогда, когда он улыбался от всего сердца. Чонину хотелось навсегда запомнить это его лицо, поэтому он не торопится с ответом, и только взвизгивает, когда Чан неожиданно встает, закидывая его себе на плечи. — Опусти меня обратно! — на самом деле он не против, если Чан будет носить его так на себе всю жизнь. До встречи с ним Чонин и не подозревал, как для него важна телесная составляющая любви: дотрагиваться, обнимать, целовать, просто чувствовать рядом. Выяснилось, что он вовсе и не сторонится телесного контакта; он просто не встречал нужного человека. Чан делал все эти вещи в тысячу раз лучше, и даже простой акт болтания ногами у него на плечах был способен сделать Чонина счастливым.  — А волшебное слово? — весело спрашивает Чан, но все равно склоняется к полу, чтобы спустить Чонина. — Пожалуйста. — пыхтит тот, пока слезает, но замирает после стука в дверь. Ну разумеется, человек, который все портит, должен был заглянуть на огонек.  — У вас там все в порядке? — раздается голос Сынмина из-за двери.  — Все супер! — громко говорит в ответ Чонин, распахивая шкаф. — Я собираю вещи, можешь не заходить.  — Я и не собирался. — бубнит Сынмин уже себе под нос, когда отходит от двери. Еще чего не хватало: зайти и увидеть что-нибудь, что потом будет преследовать его в ночных кошмарах. Ему хватит того, что он уже знает. В гостиной он буквально падает на диван и откидывается на спинку с закрытыми глазами. Свои вещи он уже давно собрал: в отличии от Чонина, он никогда не был шопоголиком и в целом был достаточно равнодушен к материальному, поэтому к Хенджину он поедет с одним рюкзаком. Вот оно, все, что я нажил за двадцать семь лет жизни, с горькой иронией думает Сынмин: абсолютное одиночество и рюкзак с трусами.  Где-то в глубине дома хлопает дверь, и Сынмин подпрыгивает на диване, поворачиваясь к дверному проему с волнением в груди. К нему быстрым шагом идет Чонин,  прижимая к груди спортивную сумку.  — Собрались?  — Ага. — с улыбкой отвечает Чонин. Сынмин знает, что эта улыбка адресована не ему: мыслями Чонин уже далеко, строит свою новую жизнь с человеком, которого знает всего ничего. — А где… — Сынмин делает руками пассы в воздухе, все еще не желая говорить имя этого человека. — Прячется от тебя. — простодушно отвечает Чонин. — Боится, что ты ему еще что-нибудь сломаешь.  “Я бы с удовольствием” мрачно думает Сынмин, но вместо этого он лишь вздыхает и пару раз неловко хлопает Чонина по плечу. Он не знает, что ему сказать перед тем, как отпустить: открыть свое сердце он уже попробовал, но это оказалось слишком поздно и неуместно. — Все с собой взял? — с тоской спрашивает Сынмин, понимая, что никогда не подберет слов, чтобы описать то, что он сейчас чувствует.  — Думаю, что да. — растерянно отвечает Чонин, почесывая затылок. — Но если нет, ты же мне пришлешь почтой? — Обязательно. — Ну, тогда пока? — Чонин неловко переминается с ноги на ногу. — Я… буду тебе писать. Как там чего.  — Я надеюсь. — сухо отвечает Сынмин. Ему кажется, будто его одновременно ударили под дых и сжали глотку. — Пока, Чонин. Мальчик снова убегает в темный дверной проем, откуда вскоре раздается шуршание и приглушенные разговоры. Сынмин закрывает глаза. Его это больше не касается. Но он все равно неосознанно напрягает слух, когда слышит, как начинает говорить Чан:  — Все? Сходи, обними брата напоследок.  — Я уже попрощался с ним. — отвечает Чонин, и Сынмин ощущает, как его сердце падает в желудок.  — Ты еще нескоро его увидишь. Возможно, только зимой. Давай, иди. Я тебя здесь подожду.  Сынмин не дышит следующие несколько секунд, не зная, какой ответ последует, но вскоре шуршание становится громче, а в дверном проеме снова возникает Чонин. Он выглядит немного смущенным и растерянным, но он все равно подходит к Сынмину, и тот в ответ доверчиво раскидывает руки. Чонин немного колеблется, но все-таки тихо присаживается на краешек дивана около него и заползает в предложенные объятия. Они сидят так около минуты, и Чонин отстраняется с немного странным выражением лица, как будто сильно сомневается в чем-то. В голове Сынмина бьется только одна мысль, похожая на мольбу: скажи, что ты передумал, что ты не хочешь с ним уезжать. Но нечто, похожее на это, быстро исчезает с лица Чонина, и он поднимается обратно на ноги. — Я пошел. — повторяет он.  — Окей. Он думал, что сможет уснуть после того, как Чонин уедет, но это был лишь наивный оптимизм. Сынмин никогда не был настолько бесчувственным, каким, наверное, он и хотел бы быть: вместо этого он молча обнимает подушку, пытаясь игнорировать горячий поток слез, который катится по щекам. На этом все и кончилось: жизнь развела их раньше, чем они сумели стать настоящими братьями. Теперь он будет видеть Чонина несколько раз в год, нарезать ему индейку по праздникам и механически улыбаться, пытаясь не представлять себе, как все могло бы сложиться по-другому. 

***

Для Чонина в этот момент наоборот все начиналось. Несмотря на то, что он уже ездил в машине Чана, он не может не испытывать странного возбуждения от того, что сейчас все по-другому. По-новому. Он едет в неизвестность, белое пятно на карте, terra incognita, но ему не страшно, потому что с ним Чан. Тот пристегивает его, как самый ценный груз, и только после этого заводит машину.  — Мы поедем сейчас ко мне в квартиру, там дособерем мои вещи и постараемся немного поспать, а часов в 9 утра попрощаешься со всеми, кем захочешь, и тогда уже все, поедем. Как это звучит?  — спрашивает Чан, обеспокоенно сжимая колено Чонина. Ему все еще кажется, что это все слишком хорошо, чтобы происходить в реальности.  — Супер. — радостно отвечает Чонин. Он готов ночевать с Чаном и на помойке, если потребуется. — А кто-нибудь уже знает, что я уезжаю?  — Хенджин. Он и попросил нас немного задержаться, чтобы утром ты смог увидеться напоследок с ним, Йеджи, Феликсом и Чанбином.  Чонин ощутил легкий укол совести от того, что он и не думал о том, чтобы задержаться ради кого-то. Но сейчас это все казалось слишком незначительным по сравнению с тем, что его ждет. Минхо ошибался насчет его будущего: впереди у Чонина еще много счастья и любви. Даже уже сейчас он чувствует себя окрыленным, и если бы у машины не было крыши, то он долетел бы до звезд от ощущения безграничного счастья внутри себя. Ему не терпится откусить кусок от этого чувства уже сейчас, поэтому он несмело, все еще не веря в эту возможность, берет Чана за свободную руку и слегка сжимает ее. Даже в профиль видно, как тот широко улыбается в ответ, и это греет душу Чонина. Не отрывая взгляда от дороги, Чан притягивает его ладонь поближе и и целует ее, а затем прижимает к своей щеке трогательным жестом, от которого Чонину кажется, что он сейчас умрет на месте. Его сердце слишком переполнено. Вместо этого он отворачивается к окну, пытаясь скрыть покрасневшее лицо. За окном стояло пограничный час между ночью и утром, когда небо только начинает светлеть, а время кажется несуществующим; в такие моменты все вокруг кажется особенным, а счастье — не одной из возможных опций, а единственным верным вариантом.  Когда Чан включает свет в квартире, Чонин уже ощущает себя как дома несмотря на то, что они совсем скоро покинут это помещение навсегда. В углу комнаты стоит одинокий раскрытый чемодан, который Чан бегло закрывает, а затем кидает сверху спортивную сумку Чонина, от чего у него пробегают мурашки по коже: вот и все. Уже завтра в это же время он будет в другом городе, начнет новую жизнь, оставит позади одинаково и кошмары прошлого, и все счастливые минуты. Это была достаточно тревожная мысль, от которой немного крутило живот, но все же он был не один. Теперь с ним рядом всегда будет Чан: единственный человек, чьей любви было действительно под силу защитить его от всего.  — Не хочешь чай попить? — из мыслей его вырывает Чан, который вопросительно поднимает чайник в его сторону. Он настолько уютный и домашний и теперь его, что Чонину кажется, что его сердце вот-вот выскочит из грудной клетки.  — Хочу. — он почти вприпрыжку доходит до Чана и неожиданно для самого себя обнимает его обеими руками, стремясь буквально зарыться в него. Тот сначала теряется, но затем с мягкой улыбкой отставляет чайник и обнимает Чонина в ответ, а затем еще и кусает за щеку. Он мечтал об этом еще с первой секунды, когда Чонин ему улыбнулся. — Ай! Это сейчас было зачем? — Чонин демонстративно надувается и толкает Чана в грудь. Тот лишь только широко улыбается в ответ, поэтому Чонину не остается ничего другого, кроме как снова обнять его, ощущая тепло кожи даже через футболку, потому что он боится расплакаться от кучи эмоций, которые испытывает.  — Я люблю тебя. — просто отвечает Чан, поглаживая его по спине. Здесь, на кухне, удерживая Чонина в своих руках, он позволяет себе загадать свое последнее и самое эгоистичное желание: если параллельные Вселенные действительно существуют, то он хочет встретить Чонина и быть с ним в каждой из них.  Час спустя, когда они уже оба лежат в кровати, Чонин не может найти в себе силы уснуть. Вместо этого он слушает спокойное сердцебиение Чана и наслаждается тем, как его руки надежно обнимают его. В его жизни никогда не было ничего идеального, но если бы его попросили выбрать момент, который он мог бы назвать таковым, то он бы выбрал именно сейчас: он в руках человека, который его любит и никогда не отпустит. Но его все же тревожит некий внутренний дискомфорт, и вскоре он понимает его причину: он так никогда и не говорил Чану, что тоже любит его. — Я тоже тебя люблю. — произносит Чонин в рассветную тишину. Так он и хочет запомнить свои шестнадцать лет: он в руках человека, который его любит и которого любит он, и вся жгучая боль в его душе, которая была там всю жизнь, резко затихает и исчезает навсегда.