Темные воды

Чан устало выдыхает, нажимая кнопку с кипятком на кулере. Пока в маленький пластиковый стакан с шипением льется вода, он выглядывает в окно, оценивая обстановку. Дождь идет почти весь вечер с переменным успехом, а в последний час зарядил конкретный ливень. Отсюда Чану не видно супермаркет, но он наверняка уже закрыт. Был ли у Чонина зонтик, или он пришел домой весь промокший? Чан вздыхает еще раз, глотая кипяток, который болезненно пробегает по желудку. За его спиной на продавленном диванчике храпит Чанбин, который воспринимает ночное дежурство как ночевку у друзей. Чану хотелось бы украсть эту беззаботную часть его личности, чтобы хотя бы пару минут не ненавидеть себя и не беспокоиться обо всем вокруг. Он возвращается за свой стол, тихо садясь, чтобы не разбудить Чанбина, и начинает заполнять обвинительное заключение для Минхо. 

05:35

Бомгю просыпается от того, что у него ужасно болит шея. Поморщившись, он трет ее костяшками пальцев и моргает, пытаясь понять, сколько сейчас времени и где он вообще находится. В комнате темно, если не считать тусклого сероватого света, падающего из окна. Он уснул прямо на полу гостиной, откинув голову на диван, из-за чего теперь его шейные позвонки по ощущением сдвинулись на пару километров. Протерев лицо рукой, Бомгю берет в руки телефон, пытаясь вспомнить, что заставило его уснуть в такой неудобной позе. К нему должен был прийти Чонин, но не пришел: Бомгю бы точно не проспал его приход. Передумал? Так ведь Бомгю не псих, чтобы обижаться на отказ. Хмурясь, он открывает диалоги. Его последнее сообщение так и висит непрочитанным с десяти вечера. Он с трудом подавляет ощущение тревоги и пишет еще одно сообщение. 

чудила, ты в порядке?

Бомгю еще пару минут смотрит на свои последние непрочитанные сообщения, а затем откладывает телефон и снова закрывает глаза. Он сделал все, что смог. Но несмотря на это, Бомгю так и не может снова уснуть. Когда Чонин впервые постучался ему в дверь, он показался ему отчаявшимся. Такой тип людей легко попадает в неприятности. Откинув голову на диван, Бомгю прислушивается к дождю на улице. Его продолжает есть непонятная тревога. 

07:28

Сынмин всегда просыпался по будильнику в семь утра. Неважно, был это его рабочий день или выходной: он никогда не видел смысла долго спать или валяться в постели. Приятных снов ему не снилось, а человека, о котором можно мечтать по утрам, обнимая одеяло, уже давно не было рядом. Но сегодня он позволяет себе полежать в кровати дольше обычного. В комнате стоит серый утренний полумрак, который пытается залезть Сынмину под кожу своими зябкими пальцами. Вчера вечером начался сильный дождь, который шел всю ночь, из-за чего воздух теперь влажный и холодный, а вставать из кровати категорически не хочется. Но Сынмину придется. Ливень был настолько сильный, что надо сходить и проверить крышу, не протекла ли она. Хрустнув всем телом, Сынмин наконец-то встает из кровати, ежась от холода. Давно пора было съехать из этой “собачьей конуры”, как Минхо всегда называл его дом. Коридор встречает Сынмина включенным светом, который неприятно режет глаза. Он всегда оставлял свет на ночь, когда ждал Чонина, чтобы тому не пришлось возвращаться в темный дом. С раздражением Сынмин стукнул по выключателю.  — Говнюк. — пробурчал он. — Чонин, тебе так трудно было выключить свет в коридоре? Ты специально это делаешь?  Последний вопрос застревает в его горле, когда он открывает дверь в комнату Чонина и видит, что она пустая. Мутный утренний свет ложился прямо на кровать, падая снопом на хаотично разбросанную одежду на смятом покрывале. Чонин уходил вчера на работу в плохом настроении, швырял вещи и хлопал дверьми, поэтому Сынмин знал, что увидит бардак; но ничего не готовило его к полному отсутствию Чонина. Первые пару секунд он просто стоит на пороге с глупым лицом, а затем его охватывает легкая паника. Чонин никогда не ночевал вне дома без предупреждения. Он заглядывает в каждый угол, открывает шкаф, а затем, повинуясь совсем уж глупому порыву отчаяния, становится на колени и заглядывает под кровать, хотя знает, что Чонин не смог бы там поместиться, даже если бы сильно захотел его разыграть. Когда Сынмин поднимается обратно, его голова слегка пульсирует, и он чуть не врезается в дверной косяк, когда выбегает из комнаты. Диван в гостиной встречает его той же пустотой, как и ванная,  а раздражение на Чонина, смешанное с паникой, сменяется волной чистого страха. Следующие несколько минут он проводит в беспокойном беге по всему дому, открывая шкафы, ящики и выглядывая в каждое окно. До кухни Сынмин добегает уже в полной панике, которая разливается жаром по телу, и сразу открывает заднюю дверь. Ему в лицо ударяет холодный, влажный воздух с привкусом соли. Отсюда открывается отличный вид на море и лес, похожий на пасторальный пейзаж, но здесь нет единственного элемента, который Сынмину необходимо увидеть. Прямо на заднем крыльце, продрогший и отчаявшийся, он набирает номер Чонина. чувствуя себя так, будто его закинули в эпицентр шторма. Чонин не мог молча уйти. Механический голос сообщает Сынмину о том, что телефон выключен или находится вне зоны действия сети. Он замирает на месте, растерянно глядя на шумящее темное море. 

08:04

Йеджи просыпается от того, что у нее звонит телефон. Рингтон разносился как эхо в ее собственном сне, пока она боролась с цепкой хваткой дремоты. С трудом сбросив с себя темноту, она хватает телефон, все еще туго соображая. На дисплее высвечивается время: восемь утра. Телефон снова начинает звонить, показывая имя Сынмина. В восемь утра? В выходной?  — Псих. — бурчит себе под нос Йеджи, приходя к единственному выводу. — Просто конченный.  Рядом с ней начинает шуршать одеяло, и вскоре оттуда появляется голова Феликса. Он даже не собирается открывать глаза.  — Кто это? — сонно спрашивает он.  — Сынмин. — раздраженно бросает Йеджи, принимая входящий вызов.  — Йеджи? Привет. — голос Сынмина на том конце трубки кажется сдавленным, будто ему что-то мешает говорить.  — Здрасьте. — отвечает она, присаживаясь в кровати. Какая-то ее часть была уверена, что Сынмин позвонил ей по ошибке, но теперь ей становится тревожно.  — Чонин случайно не у тебя дома?  — Нет. — растерянно отвечает Йеджи, глядя на Феликса, который прикрывает лицо сгибом локтя. Он слегка вопросительно смотрит на нее, пытаясь понять, о чем идет речь. Но Йеджи и сама еще не понимает.  — Ты можешь не врать мне. — Сынмин начинает говорить почти умоляющим тоном. — Скажи ему, что я не буду злиться, если он ушел к тебе и не предупредил.  — Но я не вру. — медленно говорит Йеджи, чувствуя как слова оседают на языке. Несмотря на то, что какая-то часть ее мозга еще спит, она начинает понимать, что произошло что-то плохое. Йеджи резко встает с кровати и окидывает взглядом свою комнату, словно существовал шанс того, что Чонин все это время действительно сидел где-то в углу. — Его правда у меня нет.  — Понятно. Спасибо. — впервые в жизни ей становится жалко Сынмина, настолько растерянным и беззащитным он звучит. — Я тогда наверное пойду в полицию.  — Что вы имеете в виду? — пищит Йеджи в трубку, чувствуя, как ее тело заполняет ледяной страх. Она уже все поняла, но какая-то часть ее разума продолжала сопротивляться реальности. — Чонин не пришел вчера вечером домой. Я звонил ему, но телефон выключен. — Хенджин дома. — быстро говорит Йеджи. — Я спущусь и скажу ему.  — Спасибо. — тупо повторяет Сынмин, будто его заело. — Береги себя, Йеджи.  Она не успевает ничего ответить, потому что Сынмин уже положил трубку. Повернувшись к Феликсу, она смотрит на его встревоженное лицо, но никак не может собраться с мыслями. Кажется, что все это только снится, и как только Йеджи сумеет по-настоящему проснуться, жизнь снова пойдет своим чередом.  — Что-то случилось? — мягко уточняет Феликс, слегка дотрагиваясь до нее рукой. Если Йеджи и может быть благодарна чему-то в этот момент, то это тому, что рядом именно Феликс: он обладал талантом утешать людей одним своим присутствием. Это были не очевидные слова поддержки или объятия, но какая-то нежность и аккуратность, с которой Феликс подходил к людям и разговаривал с ними.  — Звонил Сынмин. — Это я уже понял. — Феликс улыбается, но в этом нет искренности; у него лицо человека, который готовится к катастрофе. — Что он сказал?  — Сказал, что пропал Чонин. И что он пойдет в полицию. — Йеджи бессильно садится на край кровати. Феликс садится молча рядом с ней, и некоторое время они просто смотрят друг на друга. Они знают, что думают об одном и том же, но боятся сказать это вслух: труп Джисона, найденный в лесу с вскрытым животом; труп Джисона, который был в настолько плохом состоянии, что его хоронили в закрытом гробу. Неизвестный темный силуэт, которому не хватило крови, и он пришел за ней снова.  Со второго этажа на первый ведет четырнадцать скрипучих деревянных ступенек: их изначально было тринадцать, но один из ремонтников оказался суеверным и приделал небольшую четырнадцатую ступеньку, похожую на хромой приросток. Но даже если бы их было три штуки, это было бы слишком большим испытанием для Йеджи, которая не чувствует собственных ног. Из окна на лестницу падает свет, в котором видны танцующие пылинки. Йеджи кажется, что все это происходит не с ней, будто она снимается в фильме. Не в силах спуститься, она подходит к перилам и смотрит вниз, где сидит ее брат за ноутбуком.  — Хенджин? — собственный голос кажется ей маленьким.  — Да? — отвечает тот, не поворачивая головы.  — Мне звонил Сынмин.  — И? — Хенджин наконец оборачивается, глядя на нее с любопытством.  Йеджи не знает как упаковать в слова то, что необходимо сказать. Она пару раз открывает и закрывает рот перед тем, как наконец-то выпалить:  — Он сказал, что Чонин пропал.  — Этого не может быть. — твердо отвечает Хенджин тоном человека, которому доступно некое тайное знание о реальном положении вещей. — Он же ночевал у нас.  Йеджи качает головой.  — Это был Феликс.  — Здрасьте. — осторожно говорит Феликс, вставая около Йеджи. Никто никогда не учил его как нужно общаться со старшим братом девушки, за которой ухаживаешь, но он смутно догадывался, что появиться из ее спальни утром было не лучшим решением.  Хенджин молча смотрит на них круглыми глазами, в которых нет ни следа мыслительной деятельности. Но затем его будто пронзает молния, и он резко встает с дивана с паническим выражением лица.  — То есть совсем пропал? Когда?  — Я знаю не больше, чем ты! — не выдержав, начинает кричать Йеджи. — Сынмин спросил, не ночевал ли он у нас. Сказал, что пойдет в полицию. О, Господи.  Замерев, она начинает плакать и яростно размазывать сопли и слезы по лицу. Феликс хочет обнять ее, чтобы утешить, но под глазами Хенджина он чувствует себя слишком неловко для этого. — Значит, пропал вчера вечером. — растерянно подводит итог Хенджин. — Я тогда сейчас тоже поеду в участок. Вы оба сидите дома, и только попробуйте выйти на улицу — надеру задницу обоим.  Когда Хенджин пытается обуться, он замечает, что у него дрожат руки. Не в силах больше нести на себе тяжелый груз дурной новости, он быстро набирает номер Чана, молясь, чтобы тот не спал. По-видимому, он был другой породы нежели Чанбин, потому что трубку снял сразу.  — Хенджин? — Ты на месте? — быстро спрашивает Хенджин, выбегая из дома. Он так и не завязал шнурки на одной ноге.  — А где мне еще быть? — искренне удивляется Чан.  — У нас плохие новости. — туманно говорит Хенджин. Он стоит на последней ступеньке крыльца, глядя на дом Минхо. В обоих окнах второго этажа задернуты шторы, из-за чего кажется, что дом ослеп. — Разбуди Чанбина. Я буду через пять минут. 

08:27

Чан присаживается на корточки возле дивана, на котором спит Чанбин. Он выглядит таким умиротворенным, что Чану даже жаль будить его. На лице Чанбина легкий румянец и тень улыбки, будто ему снится что-то очень приятное. Одна его рука свисает до пола, слегка касаясь потертого ковра. Идеальная картина крепкого ночного сна, которую придется нарушить из-за плохих новостей. Чана очень встревожил звонок Хенджина. После его окончания он даже вышел на улицу, прислушиваясь к утреннему городу, но не услышал ничьих криков или звуков пожарных машин. Что могло произойти за эти несколько часов, что они провели в разных частях города? Подсознание подсказывало, что очень много всего. — Эй. — мягко говорит Чан, постукивая Чанбина по плечу. — Вставай.  Чанбин некоторое время еще морщится и ворочается, но затем все-таки лениво открывает глаза.  — Который час?  — Половина девятого. Хенджин сказал, что у него важные новости и просил тебя разбудить к его приходу.  — Да чтоб он провалился. — бурчит Чанбин, с трудом вставая на затекшие ноги. — Либо его избрали новым президентом, либо я его придушу за то, что он разбудил меня в половину девятого ради какой-то херни.  Чан слабо улыбается, усаживаясь за свое рабочее место. Звонок Хенджина, помноженный на вчерашние новости о том, что Минхо пытался его отравить, довел его до некоторой грани взвинченности, за которой была темнота. Ему хотелось встать с места и и перевернуть рабочий стол или пробить кулаком дыру в стене: словом, хоть что-нибудь, что могло бы выпустить из его тела эту беспокойную энергию. Чан не хотел признаваться в этом, но ему было по-настоящему страшно. Что-то в голосе Хенджина подсказывало ему, что произошло нечто непоправимое.  — А это че за херня? — неожиданно спрашивает Чанбин, показывая пальцем за стекло. — Мне столько не платят, чтобы я слушал нытье Сынмина когда еще даже девяти нет.  Через стеклянные двери действительно видно, как к участку идет Сынмин, слегка ссутулившись. При его виде сердце Чана болезненно ухает прямо в желудок. Где-то на задворках сознания появляется мысль о том, какой может быть эта плохая новость, но он тщательно отгоняет ее. Однако чем ближе подходит Сынмин, тем громче становится эта мысль: что-то случилось с Чонином. Ощущая прилив тошноты, Чан откладывает бумаги, в которых копался. Словно загипнотизированный, он может смотреть только на Сынмина, который идет как человек, которого ночью вышвырнули из бара, и теперь он совершенно пьян и потерян.  — Чего тебе? — спрашивает Чанбин, как только Сынмин открывает дверь. Тот не торопится заходить, а просто прислоняется к косяку.  — Мой брат пропал. — безэмоционально отвечает Сынмин.  — Да ты пиздишь. — растерянно отвечает Чанбин, привстав со стула. — Пьяный что ли? — Ты всегда меня бесил, Со Чанбин. — таким же равнодушным тоном продолжает Сынмин. — Еще с школы. Я никогда в жизни не собирался общаться с таким придурком, как ты, но сюда я шел с надеждой, что ты мне поможешь и что я всегда ошибался в тебе. Оказалось, что не ошибался.  Чан должен был встать и вмешаться, но вместо этого он словно прирос к стулу. Паника вспорола его живот от паха до груди, и если он пошевелится, то все внутренние органы ввалятся, оставив от него лишь оболочку. Случилось то, чего он больше всего боялся, и теперь он совершенно не знал, как себя вести. За окном мог бы упасть метеорит, но он не смог бы это заметить. В какой-то мере он даже понимал Чанбина: хотелось подойти к Сынмину, затрясти его за плечи, сказать “хватит притворяться”, чтобы все снова стало нормально. Ему не хотелось существовать в мире, где Чонин был в опасности.  — Когда ты последний раз его видел? — жестко спрашивает Чан, усаживая Сынмина перед собой. Тот шлепается на стул, как марионетка.  — Вчера утром, когда он уходил на работу. Слышал, как он собирался.  — Вы потом переписывались, созванивались?  — Нет.  — Во что он был одет?  — Не знаю. — тихо отвечает Сынмин, скукоживаясь на стуле.  — Едрить твою налево, ты хоть че-нибудь знаешь? — снова закипает Чанбин. Он по природе был достаточно толстокожим, и слова про придурка пропустил мимо ушей; тем более, он и сам считал Сынмина придурком, так что это было почти комплиментом. Но тот факт, что Сынмин где-то просрал Чонина, а теперь не мог вспомнить о нем ничего, доводил Чанбина до бешенства.  — Заткнись. — коротко говорит ему Чан, а затем снова поворачивается к Сынмину. — Ты уверен, что он пропал, а не ночует у кого-то, кого ты не знаешь?  — Он всегда предупреждал, когда ночевал у кого-то. Йеджи я уже звонил, его там нет.  — То есть ты уверен, что он пропал, а не сбежал? Сынмин закрывает лицо рукой, и на секунду Чану кажется, что он заплачет, но вместо этого он лишь яростно проводит ладонью по коже, словно на грани от того, чтобы треснуть Чана.  — Послушайте, это трудно объяснить. Я и сам понимаю, что подростки часто сбегают и делают всякие глупости, но я знаю Чонина всю жизнь, и сейчас я уверен в том, что с ним случилась беда. Вот и все. Он может показаться немного безрассудным снаружи, но на самом деле он очень осторожный и высоко ценит свой комфорт. Он никогда бы… не сбежал в никуда.  Чан молча постукивает карандашом по бумаге, погруженный в свои мысли. Знал ли вообще Сынмин хоть что-нибудь о том, как жил Чонин, чем он занимался в свободное время? Видимо, только в общих чертах. Если бы знал лучше, то точно не любезничал бы с Чаном, а набил бы ему лицо. Но по всей видимости, даже родной брат ничего не знал о том, что происходит в его жизни. Патологическая скрытность Чонина сыграла против него, и теперь Чан со страхом осознавал, что даже не знает, в каком направлении начинать искать. Он никогда не знал, что у него на уме, и теперь Чонин растворялся у него на глазах, как морская пена, а Чан хватался за песок в бессильных попытках его удержать.  Когда Хенджин добегает до двери в участок, он уже видит внутри три мрачных лица. Несмотря на то, что его тоже видно изнутри, Хенджин немного медлит перед тем, как открыть дверь, оттягивая реальность. Он по-прежнему находился в каком-то пограничном состоянии между реальностью и полным отрицанием того, что Чонин мог пропасть. Именно это отрицание спасало его от того, чтобы не сойти с ума прямо в эту секунду. 

10:27

Когда Рюджин подходит к дому Минхо, дождь постепенно утихает, но воздух все еще зябкий и слишком неприветливый для этого времени года. Она ежится, пытаясь поплотнее закутаться в свою ветровку. Неудивительно, что в такую погоду было мало добровольцев искать Чонина. Со вздохом Рюджин несколько раз стучит в дверь Минхо, молясь, чтобы он смог пойти. Минхо мог не нравиться ей и даже вызывать мурашки, когда подходил слишком близко, но он был сильным и выносливым мужчиной с высоким интеллектом, который мог бы сильно помочь. Тем более, он знал Чонина с рождения.  — Привет. — немного нервно говорит Минхо, приоткрывая дверь так, что видна только его верхняя половина тела. — Что-то случилось?  — Привет. Хотела узнать, сможешь ли ты пойти добровольцем на поиски. — на одном дыхании говорит Рюджин. Присутствие Минхо всегда вязало ей язык, и она сбилась с собственной мысли, пока он смотрел на нее своими немигающими глазам. — Чонин пропал. Со вчерашнего вечера его никто не видел. Мы очень рассчитываем на твою помощь.  Минхо облизывает губы, а затем резко выходит на крыльцо, захлопывая за собой дверь и опираясь на нее спиной. Некоторое время он просто смотрит на Рюджин, будто пытаясь понять, о чем она говорит, а затем резко выдыхает.  — Чонин пропал?  — Да, да. Сынмин обратился в полицию буквально два часа назад, и мы начали его искать, но нам очень нужна помощь. Очень мало людей и слишком много пространства. Это какой-то кошмар.  — Какой-то кошмар. — эхом повторяет Минхо. — Прости, Рюджин, но я не смогу. Сильно заболел. Теперь, когда Минхо говорит это, Рюджин наконец-то может определить то, что смутило ее с самого начала разговора. Минхо действительно выглядит нездорово. Его глаза лихорадочно блестят, волосы на лбу промокли от пота, а грудная клетка вздымается мелко и часто, как будто у него острая нехватка кислорода или паническая атака. Рюджин сглатывает горькое разочарование.  — Я вижу. — коротко говорит она. — Окей. Извини за беспокойство.  — Тебе не за что извиняться. — мягко отвечает Минхо. — Ситуация действительно ужасная, и я бы очень хотел помочь, но с трудом стою на ногах. Позвони мне, когда будут какие-нибудь новости, окей?  — Окей. — снова говорит Рюджин, потеряв к Минхо всякий интерес. — Позвоню.  Она уже собирается уходить, когда вдруг липкая и холодная рука Минхо обхватывает ее запястье.  — Как ты думаешь, что с ним могло произойти? — быстро спрашивает Минхо. — Как человек, который работает в полиции. Какая твоя версия? — Я думала, что он сбежал. — неохотно говорит Рюджин, но Минхо все еще не отпускает ее. Вспомнив о том, что он действительно был близок с Чонином начиная с его детства, она продолжает говорит, осознавая, что Минхо действительно переживает. — Но чем больше времени проходит, тем это кажется менее вероятным. Я просто надеюсь, что он жив.  — Позвони мне. — повторяет Минхо. — Я очень переживаю.  Минхо смотрит вслед Рюджин, которая идет по улице, слегка ссутулившись от холода. На его лице играет изумленная улыбка. — Какая же ты дура. — шепчет он себе под нос. — Это просто невероятно. 

14:28

Чанбин сплевывает на землю, мрачно оглядывая группу людей, которая перемещается по лесу, стараясь не поскользнуться на жидкой грязи. Добровольцы, как же: такие люди и собственную жопу днем с фонарем не сыщут. Жалко, что дареному коню в зубы не смотрят. У них было не так много добровольцев, да и те, что пришли, как подозревал Чанбин, больше хотели погреть уши, нежели помочь найти Чонина. Для их города это действительно огромное событие: сначала убили Джисона, а теперь пропал сирота-подросток. Но пусть они только попробуют начать об этом сплетничать; Чанбин позаботится о том, чтобы их языки потом были завязаны в морские узлы и прибиты им же на лоб. Он яростно раскидывает гору веток на своем пути, пытаясь подавить отдаленные позывы к истерике. Куда же мог подеваться Чонин? Чанбин оплошал. Он должен был предугадать это, защитить его, не дать темноте добраться до него липкими щупальцами. Он облажался уже второй раз подряд. Он знает, что не вынесет, если снова получит в ночи звонок о том, что найдено тело. Ощущения те же, что в день смерти Джисона: ужас, смешанный с отчаянием и злостью на себя. От тягостных мыслей Чанбина отвлекает шум со стороны группы добровольцев, которые нашли заколоченный колодец в земле, прикрытый отсыревшей травой. Никто не хочет к нему приближаться. — Ссыкливое говно. — говорит Чанбин достаточно громко, чтобы его услышали. — Я сам. На тяжелых ногах он доходит до почти очищенной крышки колодца, которая оказывается криво прибитой. Спустя пару ударов молотком Чанбин без особых усилий снимает оставшиеся обломки и светит внутрь фонариком. Там оказывается пусто.

17:43

Чан устало валится на лавку у бара, закрывая лицо руками. Нет ничего хуже неизвестности: он был готов иметь дело с убийствами, криминальными разборками и бытовухой, иными словами, делами, где смерть уже позади, а не впереди. Его больше устраивало, когда мертвые уже мертвы, и это бесповоротно. Неизвестность судьбы Чонина сводила его с ума. Поиски шли уже восемь часов, за время которых они успели осмотреть почти весь город, лес и даже ощупать дно местного озера. В жизни Чана было и еще будет много ужасных мгновений, но он навсегда запомнит ощущение, с которым он стоял на берегу, глядя на то, как хмурый пожилой мужчина, вызванный посреди обеда из соседнего города, водит по дну озера длинным металлическим щупом, периодически останавливаясь. Каждый раз, когда он слегка приподнимал, а затем опускал стержень на дно, у Чана возникало ощущение, будто он втыкает его прямо ему в сердце, а затем безжалостно сминает все остальные внутренние органы. Судя по всему, Сынмин испытывал нечто похожее, потому что его лицо лицо приобрело болезненно-зеленоватый оттенок и его пришлось насильно отправить домой, пообещав звонить каждые десять минут. Дождь снова усилился. Если и существовали декорации, которые совершенно не подходили поискам пропавшего человека, то это был сегодняшний день. Вода безжалостно стирала любые следы и зацепки, оставляя на их месте лишь бледные водянистые тени. Когда Чан предложил проверить камеры магазина, оказалось, что их нет. Энтузиазм добровольцев быстро иссяк, а даже те, кто остались, больше переглядывались между собой и шепотом обсуждали то, что Чонин наверняка сбежал от своей скучной жизни. Были и те, кто достаточно быстро сложил два и два с убийством Джисона, и теперь лишь с жалостью смотрели на тех, кто надеялся найти Чонина живым. Чан откидывает голову назад, чувствуя, как капли дождя падают ему на лицо. Проведя рукой по лицу, он с горечью отмечает, что и сам плачет. Если бы он только знал, что у них с Чонином будет так мало времени, он бы не стал тратить его на ссоры и выяснения отношений, закрыл бы на все глаза и действительно сделал бы Чонина счастливым, как и обещал. Надо было тогда поддаться тому необъяснимому порыву и увезти Чонина отсюда, укрыть его ото всех в собственных руках. Тогда бы этого не произошло. Но хуже всего Чану становится, когда он вспоминает об их последнем разговоре. У него так и не выпало шанса сказать Чонину, что он все еще любит его или хотя бы просто извиниться. От этих воспоминаний и стоящего перед глазами заплаканного лица Чонина Чан ощущает, будто кто-то живьем вскрывает ему живот и одновременно сжимает виски так сильно, что рябит в глазах. Должно быть что-то похожее испытывают сошедшие с ума люди перед тем, как засунуть дуло себе в рот и сделать решающий выстрел.  — Господин следователь? — чья-то рука трогает его за плечо. Это оказывается учительница из школы, чьего имени Чан уже и не помнит. — Да? — безжизненно отвечает он.  — Я была классной руководительницей Чонина. — женщина неловко складывает руки на груди. Если сейчас она начнет говорить что-то вроде “он был прекрасным мальчиком, надеюсь, вы его скоро найдете”, то Чан действительно засунет дуло себе в рот.  — Послушайте, это все здорово, но у меня правда нет времени… — У меня на доме есть камеры. — перебивает его женщина. — Я их повесила, чтобы следить за собаками, но после того, как узнала, что Чонин пропал, решила посмотреть записи за вечер. Там есть Чонин с каким-то другим человеком. Посмотрите?  — Да, да, Господи, да. — Чан быстро встает, чуть не сваливаясь с гудящих от долгой ходьбы ног. — Вы бы нас спасли.  У Хенджина звонит телефон в тот момент, когда он заканчивает приклеивать на стекло “Парадайза” объявление о поиске Чонина. Вытерев остатки клея с рук об штаны, он достает телефон и чуть не роняет его, увидев имя Чана на дисплее. Его заполняют страх и надежда одновременно.  — Да?  — Можешь подъехать? Я кое-что нашел. — от голоса Чана у Хенджина возникло какое-то странное ощущение. Страх никуда не исчез, но он будто перестал казаться важным, плавно перетекая в усталость и отчаяние.  — Да. — медленно отвечает Хенджин. — Скинь геолокацию.  Качество записи не такое уж и плохое, но дело осложняет темнота на улице: приходится пересматривать до боли в глазах один и тот же кусок, выхваченный светом фонаря. Хенджин приближает свое лицо к монитору настолько, что чуть ли не утыкается в него носом. Это действительно Чонин: на нем зеленая толстовка, за которой когда-то Хенджин мотался в спортивный магазин в другом городе перед его шестнадцатилетием. Вопрос лишь в том, кто идет рядом с ним. В этом человеке нет ничего примечательного. Они с Чонином примерно одинакового роста и телосложения, хоть и нельзя утверждать это с точностью, потому что на неизвестном огромная светлая куртка. Хенджин уже где-то видел такую, и когда он вспоминает где, то чувствует, как на лбу выступает испарина.  — Это Минхо. — говорит он, отстраняясь от монитора. — Я видел его вчера вечером. Он был одет точно так же, как на этой записи.  Хенджин смотрит на Чана и знает, что они думают об одном и том же. О том же, о чем думали Йеджи и Феликс еще этим утром. Чан отворачивается, пряча глаза. ты знаешь, почему Минхо это сделал. Это осознание как шуруп болезненно вкручивается ему в голову. это все моя вина. Все то время, что он копал под Минхо, тот занимался тем же самым. Чан оказался слишком беспечен, слишком уверен в том, что сможет найти ответы на свои вопросы и выйти сухим из воды. Но вместо обычной воды это оказалось грязное болото из его первого ночного кошмара, увиденного еще до поездки сюда. Этот человек убил даже того, кого сильно любил, а значит, он способен на все. Чан достает телефон из кармана и чуть не роняет его из вспотевших ладоней. Он быстро нажимает на имя Рюджин и лихорадочно прижимает телефон к уху.  — Ты заглядывала сегодня к Минхо? — резко говорит он вместо приветствия, когда Рюджин снимает трубку.  — Да. — немного удивленно отвечает она. — Я звала его на поиски, но он сказал, что болен и не пойдет. Он действительно выглядел больным, и я ушла.  — Ничего странного в поведении не заметила? В дом не заглядывала?  — Мы говорили на крыльце. Вел он себя как обычно, из-за болезни был немного дерганый, просил меня держать в курсе событий. Он сильно переживает.  — Значит сильно переживает. — медленно повторяет Чан. — Спасибо, Рюджин. Возвращайся в участок, если ты еще не там.  Положив трубку, он со вздохом садится и трет неожиданно заледеневшие руки друг об друга, пытаясь унять неприятные спазмы в груди. Слова Рюджин парадоксальным образом приободрили его, подарив надежду. Ничто не помешало выйти Минхо из дома в тот же вечер, что он убил Джисона, но сейчас что-то удерживает его внутри, требуя постоянного присутствия. Сложив это с тем, что Минхо был последним человеком, которого видели с Чонином, можно получить вывод о том, что именно Чонин является причиной, по которой Минхо не может выйти из дома. Он сторожит его, и сторожит живым, потому что труп не выдаст чужие секреты. И делает он это специально, с расчетом на то, что Чан пойдет на уступки. Минхо ведь не просто так намекал на то, что знает об их связи с Чонином — он проверял, насколько прочной является эта ниточка, за которую можно потянуть Чана. Но Чан никогда не предоставит ему удовольствия победы. Минхо не заслуживает того, чтобы его бояться. В груди Чана кипит ярость на Минхо: за Джисона, за Чонина, за Сынмина, за себя и других людей, жизни которых Минхо превратил в ад. Он заставит его расплатиться за это.  — Переживай, пока можешь. — вслух говорит Чан, не обращаясь ни к кому.  Когда Чан идет к участку, он замечает кошку, спящую около входа в магазин. Сначала его поражают болезненные воспоминания о том, как Чонин всегда кормил ее и фотографировал, чтобы потом отправить Чану, а затем в его голове проносится идея, которая сначала кажется безумной, но лучше у него все равно нет. Хенджин трясущимися руками набирает номер сестры, молясь, чтобы она ответила быстро.  — Хенджин? — Йеджи едва ли не выпрыгивает из собственных штанов, когда видит на дисплее имя брата. Даже Феликс, погрузившийся в некое подобие транса, привстает, молясь, чтобы это оказался хороший звонок.  — Запри дверь на замок и зашторь все окна. На улицу не выходи ни в коем случае. Если из окна увидишь, что Минхо вышел из дома, то звони мне.  “Как я могу что-то увидеть из окна, если я его зашторю, придурок” хочет ответить Йеджи, но что-то в тоне брата заставляет ее прикусить язык. Он почти никогда не разговаривал с ней таким серьезным, даже приказывающим голосом.   — А причем тут Минхо? — осторожно спрашивает она, подходя к ближайшему окну. Дом Минхо стоит напротив, точно такой же, как и их, но сейчас Йеджи начинает казаться, что от него исходит некая злая энергетика.  — Он каким-то образом причастен к этому всему. — обтекаемо отвечает Хенджин.  — Понятно. — Йеджи кажется, что кто-то из дома или сама конструкция смотрит на нее в ответ. Быстро отойдя от окна, она возвращается к Феликсу и садится к нему поближе, пытаясь прогнать ощущение того, что опасность совсем близко. Положив трубку, она кладет голову Феликсу на плечо. Они просидели в обнимку на диване весь день, словно детские страшилки про то, что пол — это лава, стали реальностью, и любой шаг может убить. Каждого из них разъедало собственное чувство вины и ощущение того, что произошедшее с Чонином можно было предотвратить. 

18:20

Сынмин идет по пляжу, слегка покачиваясь. Если бы кто-то увидел его со стороны, то наверняка бы подумал, что тот пьян, но это было не так. Тело Сынмина пребывало в ночном кошмаре, одном из тех, который посещал каждого: ты пытаешься убежать от чего-то ужасного за своей спиной, но ноги превратились в желе и кажутся слишком слабыми для того, чтобы спасти тебя. Сынмин так и не смог спасти себя, но что еще страшнее, он не смог уберечь Чонина от черной опасности, которая заглотила его при первой же возможности. Он поднимает голову, прислушиваясь к отдаленному шуму деревьев за спиной. Ему кажется, что лес зовет его. Сынмин ощущает необходимость зайти в него и убедиться в том, что место, где нашли труп Джисона, пустое, что оно не притянуло новое растерзанное тело. Словно какая-то сила, обитающая в сумрачном лесу, тащит его туда за невидимые веревки. На тяжелых, плохо слушающихся ногах, Сынмин погружается в прохладную темноту с землистым запахом. Кроны деревьев шумят, и Сынмину кажется, что они перешептываются между собой. Он буквально может слышать, как они говорят «лузер», «это все твоя вина», «ты так и не сказал ему, что любишь его». Ему хочется кого-то ударить и закричать о том, что он и так знает, что оказался придурком. Глубоко вдохнув, Сынмин заглядывает в прогалину. Пусто. Его сердце сжимается и снова разжимается, а к легким возвращается способность дышать. Однако его взгляд цепляется за что-то блестящее в темной сырой траве, похожее на маленькую звёздочку. На ватных ногах Сынмин делает несколько шагов до предмета и присаживается рядом на корточки. Когда он видит, что перед ним лежит, его буквально разбивает волна тошноты. Это кольцо, которое досталось Чонину от отца и которое он никогда не снимал.  Сынмин не помнит, как он дошел до дома и приходит в себя уже в гостиной. Пустота дома давит на него, ложась невыносимой ношей на плечи. В поисках хоть какой-то поддержки, Сынмин натыкается взглядом на распятие над столом и замирает. Их родители были достаточно религиозными людьми, но привить это своим детям не успели, из-за чего Сынмин мог с уверенностью сказать, что никогда в жизни не молился. Но в жизни почти каждого человека наступает момент такого отчаяния, сопряженного с собственным бессилием, когда поддержка кажется возможной только от высших сил.  — Господи. — неуверенно начинает он, поражаясь тому, каким жалким звучит его голос, будто одинокое блеяние. — Пожалуйста, сделай так, чтобы Чонин нашелся живым. Он еще совсем ребенок и у него вся жизнь впереди. Если тебе нужен кто-то из нас, то пусть лучше плохое случится со мной.  Распятие смотрело на Сынмина с безразличием. Выдохнув, Сынмин трясущимися руками смахнул волосы с лица и продолжил:  — Я знаю, что всегда был для него плохим братом, но я обещаю, что если он найдется живым, то я стану лучше. Я буду делать все, как он захочет… Я…Я куплю ему все, что он захочет. Только пожалуйста, сделай что-нибудь.  Сынмин не знал, чего ему ждать, но если и должен был произойти какой-то знак свыше, что его услышали, то его не было. Качнувшись на месте, он медленно садится на стул и роняет голову на руки. Он больше не видит смысла пытаться что-то делать дальше.

19:28

— То есть, Минхо сначала убил Джисона, затем пытался отравить Чана, а теперь похитил Чонина и мы все еще не скрутили его? Чанбин не может поверить в то, что он услышал. Его раздирают на части сразу множество чувств, все из которых негативные: боль от того, что Джисон умер от руки самого близкого человека, обида от того, что Чан и Хенджин расследовали это за его спиной, а также злость на себя от того, что не догадался до всего сам.  — Нам нужен план. — повторяет Чан. Он выглядит настолько спокойным, что у Чанбина руки чешутся его избить.  — Какой нахуй план? Да утонуть мне в дерьме, если этот психопат сейчас не вырывает у него пальцы по одному. Чего мы ждем?  — Я думаю, что Минхо держит Чонина в качестве заложника. — медленно говорит Чан. О том, что он скорее всего является причиной, по которой Минхо выбрал Чонина, Чан решает тактично умолчать. — И я думаю, что он жив, потому что когда утром Минхо спросили, пойдет ли он добровольцем на поиски, он сказал, что болен и не может выйти. В прошлый раз он с легкостью избавился от тела Джисона и пошел дальше по своим делам, но сейчас и носа из дома не показывает. Но в то же время если мы просто попробуем взять его дом штурмом, то он способен причинить вред или убить, как обычно и делают с заложниками. — Да ты вообще мастак думать, как я погляжу. Это и есть план? Нихуя не делать?— грубо спрашивает Чанбин.  — Нам нужно выкурить его из дома. — продолжает Чан, игнорируя Чанбина. — Мы не знаем, чего он ждет, и не можем сильно рисковать.  — Почему именно Чонин? — требовательно спрашивает Чанбин. С каждой минутой вопросов становится все больше, а ответов все еще нет.  — Чтоб ты спросил. — огрызнулся Хенджин. — Я думаю, он был самым доступным вариантом. — задумчиво говорит Рюджин, пока вертит в руках карандаш. — Чонин знает Минхо с детства и наверняка доверяет ему. Чанбин со свистом выпустил из себя весь воздух. С той секунды, как он понял, что Чонин в руках у какого-то психа, он не мог спокойно сидеть и не понимал, почему они еще не перекрутили Минхо жопу задом наперед.  — У кого-нибудь тут есть клетка для животных? — неожиданно спрашивает Чан, разрезая молчание.  — Может тебе сразу билет в дурдом? — снова взвинчивается Чанбин.  — У меня есть. — устало отвечает Рюджин, прислонившись бедром к углу стола.  — Мой план такой. — спокойно начинает Чан; на нем оказывается сразу несколько встревоженных взглядов. — Не перебивайте меня, даже если он покажется вам глупым. Я закончу, и вы сможете задать вопросы.  Не зная, что ответить, все осторожно кивают.  — Минхо опасный человек. — продолжает Чан, сминая в руках пластиковый стаканчик. — Мы не знаем, чего он ждет, да и по сути мы даже не знаем, зачем он похитил Чонина. Сейчас для нас важнее вытащить Чонина, чем разобраться в мотивах Минхо. Я продолжаю придерживаться мнения, что мы должны каким-то образом сделать так, чтобы он покинул свой дом, не думая о том, что это подстава. Друзей у Минхо фактически нет, на работе он уже сказался больным, поэтому вариантов не так много. Есть только одна вещь, в которой мы можем быть уверены — Минхо любит своих кошек. Это, наверное, единственная причина, которая заставит его покинуть свой дом. Поэтому я украл его кошку, которая тусуется возле магазина, и собираюсь посадить в клетку и передать Сынмину — может сейчас они и не друзья с Минхо, но тот не ждет от него никакой подставы, и даже более того, после убийства Джисона просил именно его об алиби. Сынмин должен будет позвонить ему и сказать, что нашел его кошку мертвой. Это должно будет заставить Минхо покинуть дом хотя бы на полчаса, но этого будет достаточно, чтобы по крайней мере осмотреть все комнаты. Я останусь у Хенджина, потому что его дом напротив. Как только Минхо выйдет, мы сможем зайти и все осмотреть с ним.  — Чушь и срань. — мгновенно отвечает Чанбин. — И это во-первых. Во-вторых, почему в дом зайдете вы с Хенджином? А мне что делать, цветы в саду разглядывать?  — Я согласен. — неожиданно говорит Хенджин. — Даже если это чушь, то другого плана у нас все равно нет. Я тоже думаю, что если мы сейчас все приедем к Минхо, он может выкинуть какой-нибудь смертельный номер. Я этого не хочу, потому что я переживаю за Чонина.  — Я согласна. — добавляет Рюджин. — Думаю, что у Чана все равно больше опыта, чем у нас всех. Я буду делать то, что мне скажут.  Чанбин скрещивает руки на груди, оглядывая всех. Ему начинает казаться, что мир сошел с ума.  — Это все конечно здорово. — хмуро говорит он. — Но скажите мне вот что. Откуда такая уверенность в том, что Чонин действительно лежит целенький и чистенький дома у Минхо, дожидаясь вашего прихода?  — Ее нет. — отвечает Чан, глядя на него. Его лицо разрезает кривая улыбка, от болезненности которой у Чанбина кровь стынет в жилах. — Это надежда, а не уверенность.  На улице начинает темнеть, и участок заполняет желтоватый свет флуоресцентной лампы, при свете которой лицо Чана похоже на восковую маску. Они все выглядят плохо: переполненные страхом и отчаянием, на ногах с восьми утра. Если есть хоть один шанс положить этому конец, то надо взяться за него, наконец решает Чанбин. Даже если Чан неправ, они не могут позволить себе потерять любую возможность спасти Чонина.  — Хорошо. — коротко говорит он, хлопая по столу. — Во сколько начнем?  — Завтра утром. — Чан сжимает стаканчик так крепко, что тот превращается в деформированный кусок пластика. — Ночь проведу у Хенджина.  Чанбин резко встает с места, игнорируя упавший за ним стул.  — Скажи, что ты шутишь. — требовательно говорит он. Чан в ответ только качает головой. Под его глазами пролегли темные круги, а на руках видны царапины от долгих поисков в кустах и злачных местах.  — Нужно, чтобы Минхо потерял бдительность. — Чан устало трет лицо рукой. — Сейчас он наверняка все еще на адреналине и ожидает удара в любой момент. Потянув время, мы выиграем, потому что он расслабится.  В два шага Чанбин преодолевает расстояние до стола, за которым сидит Чан и хватает его за воротник, поднимая со стула, как нашкодившего кота. Тот даже не сопротивляется и просто смотрит ему в глаза безжизненным взглядом, от которого у Чанбина даже нет желания бить его.  — Ты, блять. — Чанбин пару раз встряхивает Чана, чтобы до того дошел весь смысл, заложенный им в эти слова. — Хочешь, чтобы Минхо наверняка его убил, да? У нас на руках есть конченный психопат, но ты предлагаешь Чонину остаться на еще дружескую ночевку у него, потому что тебе в башку пришла мысль о том, что это поможет усыпить бдительность?  Он даже не сопротивляется, когда Хенджин отдирает его от Чана и отводит в сторону. Шок и беспомощность резко ослабили Чанбина; всю жизнь он решал свои проблемы физической силой, но сейчас все его мышцы оказались бессильны. Была нужна работа острого ума, а также вера в лучшее, но ни на то, ни на другое, Чанбин был не способен. Все, что ему оставалось, это лишь сжимать кулаки в бессильной ярости.  — За что ты так его ненавидишь? — наконец спрашивает он. — Если парень жив, то он наверняка ждет, что ему кто-то поможет. Зачем ты это делаешь?  Чан просто качает головой, показывая то, что он не настроен спорить.  — Я делаю это именно потому, что мне не все равно на Чонина. — наконец говорит он. — Мне тоже тяжело дается это решение, веришь ты или нет. Но иногда подобные решения приходится принимать. Если бы речь шла только обо мне, то я бы уже вынес Минхо дверь. Но сейчас я не могу так рисковать. Поэтому начнем утром.  Некоторое время они просто молча смотрят друг на друга, а Хенджин все еще держит Чанбина за локоть слабой, но цепкой хваткой. Наконец Чанбин сдается. — Хорошо. — говорит он, сбрасывая с себя руку Хенджина. — Хорошо, Кристофер Бан Чан. Пусть будет по-твоему. Но если в результате твоего, как ты выражаешься, решения, мы опоздаем и Чонин будет мертв, я сверну тебе голову прямо на этом месте, и мне будет плевать, отправлюсь я в тюрьму или нет.  Чан думает о том, что если он опоздает, то он сам свернет себе шею, не дожидаясь прихода Чанбина. 

20:39

Когда Чан подъезжает к дому Сынмина, на улице уже темно. Сумрачное, лиловое небо тяжело нависает над землей, и кажется, что еще немного и оно рухнет на землю. Дождь так и не перестал идти, поэтому Чан тормозит дальше, чем обычно, чтобы не увязнуть в липкой грязи. Некоторое время он просто сидит в машине с выключенным светом и мотором, глядя на темные очертания моря на горизонте. Когда-то Чан любил море, но сейчас это кажется ему чем-то из прошлой жизни. Человек, которым он приехал сюда, уже давно умер. Перед глазами пробегают какие-то блеклые воспоминания об Австралии, аэропорте, бессонных ночах после тяжелых дней на работе, огромном количестве своего и чужого горя, а затем снова о Чонине, который улыбается и гладит кошку за ухом. Чан дергается, сбрасывая с себя неясные грезы. Он здесь ради того, чтобы Чонин снова смог улыбнуться. Чтобы спасти его. Бросив последний взгляд на море, он хватает клетку с кошкой в руку и выходит из автомобиля, поворачиваясь спиной к морю.  Чана насквозь пронзали два обморочных ощущения: глухая уверенность в том, что если он сумеет выбраться из лабиринта кошмаров, то когда он развернется лицом к морю, то снова увидит спину Чонина под бесконечным небом, снова сможет подойти к нему в первый раз, сможет обхитрить время и начать все заново; но с другой стороны его преследовала тошнотворная уверенность в том, что этого никогда не произойдет.  К нему по пляжу бежит человек. На секунду Чан боится дышать, думая, что он действительно сумел обхитрить реальность, забраться в некую щелочку, где возможны чудеса, но разочарование бьет его по почкам. Это Сынмин.  — Господин следователь. — говорит он, запыхавшись. — Есть какие-то новости?  — Пойдемте в дом. — мрачно говорит Чан. Он осознает, что вины Сынмина в том, что он мечтал увидеть на его месте другого человека, нет, но все же не может перестать испытывать какую-то неясную обиду на саму жизнь.  В прихожей Чан ставит клетку с кошкой на пол, игнорируя ее мяуканье. В доме выключен свет, и гостиная в конце коридора похожа на зияющую пасть хищника, которая ждет, когда Чан окажется в ее пределах.  — Вы можете осмотреть комнату Чонина, если это как-то поможет делу. — Сынмин возникает у него под рукой буквально из ниоткуда, как призрак. — Там, правда, бардак.  Чан тупо кивает. Он сомневается, что комната Чонина прольет свет на корни зла в Минхо, но он не может себе позволить упустить хоть одну зацепку.  В комнате Чонина действительно бардак. Чан осматривает его с какой-то непонятной нежностью, вспоминая Чонина в этой комнате. Это он сам, живой и здоровый, ходил и швырял вещи по этой комнате. Скорее всего, он был в плохом расположении духа, но все же живой. Осторожно, будто боясь потревожить некий дух Чонина, Чан перебирает его футболки на кровати, а затем поднимает одеяло, разглядывая простыню в цветочек. Это странное ощущение: быть в комнате человека, которого любишь, в его отсутствие. В шкафу обнаруживается еще больше вещей, и Чан с легкой улыбкой качает головой, отодвигая уже третью одинаковую клетчатую рубашку. Чонин явно был шопоголиком. Закрыв скрипучие деревянные дверцы, Чан доходит до рабочего стола, на котором лежат книги и валяется вывернутый наизнанку пустой рюкзак. Проверив для приличия все карманы, Чан откладывает его. Он берет в руки верхний томик и бесцельно перелистывает страницы, пытаясь найти какой-то тайный шифр, который подсказал бы ему ответ. Когда он хочет положить книгу на место, нечто привлекает его внимание. Под стопкой лежит конверт, которого раньше тут не было. Чан кончиками пальцев тянет бумагу на себя и тихо выдыхает, когда видит на конверте собственное имя, написанное кривым и стремительным почерком Чонина. Передвигая конверт ближе к себе, Чан бегло оборачивается на Сынмина. Тот смотрит вглубь коридора, устало привалившись к косяку. Со скоростью света Чан прячет письмо во внутреннем кармане джинсовки. Он прочтет его, когда выйдет отсюда.  — Зачем вы принесли кошку Минхо? — спрашивает его Сынмин, когда он выходит из комнаты.  — Об этом и будет разговор. Где нам будет удобнее сесть?  Сынмин поджимает губы, переводя взгляд с кошки на Чана. Он явно растерян.  — На кухне. — наконец говорит он. — Давайте на кухне.  Усевшись на скрипучий стул, Чан решает не терять драгоценного времени даром.  — Мы думаем, что Чонина похитил Минхо, и сейчас он находится у него дома. Сынмин роняет чашку, которую он только что взял в руки, и та разрывается фонтаном осколков у его ног. Он неуверенно делает пару шагов назад, но не предпринимает ничего, чтобы убрать их.  — Почему?  — Хотел бы я знать. — хмуро говорит Чан, в сотый раз прогоняя тот факт, что он, в целом, знает. — Поэтому вы должны нам помочь.  Он кратко выкладывает свой план Сынмину, акцентируя его внимание на том, насколько важна его роль в этом. Если Сынмин откажется участвовать, то шансы на спасение Чонина резко снижаются, и Чан не хочет об этом даже думать. Когда он заканчивает, Сынмин похож на живой труп, из которого высосали все, вплоть до счастливых воспоминаний.  — Но почему именно я? — слабо спрашивает Сынмин, цепляясь дрожащими руками за новую чашку. Чану хочется его треснуть.  — Минхо доверяет вам. Вы единственный человек, который не вызывает у него никаких подозрений, несмотря на достаточно мнительную натуру.  Сынмин молча достает из кармана небольшой блестящий предмет и кладет его на стол перед Чаном. Это кольцо, похожее на то, что носил Чонин.  — Я нашел его на месте, где был труп Джисона. — Сынмин проводит по краю стола дрожащими пальцами. — Чонин никогда не снимал это кольцо.  Чан медлит перед тем, как ответить, снова ощущая дыхание страха на своей шее. Неужели он снова был слишком самоуверен? Неужели он снова ошибся? — Я думаю, что это было сделано специально. — наконец говорит он, но в его голосе уже нет уверенности. — Жестокая шутка. Я верю в то, что мы найдем Чонина живым. Но почти все в этом плане зависит от вас. Вы будете живцом, на которого мы поймаем Минхо. — Я всегда любил его. — бесцветным голосом говорит Сынмин, глядя пустыми глазами куда-то за спину Чана. Тот, в свою очередь, догадывался об этом, но признание Сынмина все равно удивляет. — Простите, но мне нужно время, чтобы принять то, о чем вы сказали.   — Завтра утром. — повторяет Чан, вставая из-за стола. — В девять. После звонка отпишитесь мне.  — Чонин всегда вами очень восхищался. — говорит Сынмин, продолжая глядеть в пустоту. — Мы, как вы наверное уже догадались, не так сильно близки, но последнее время, когда мы разговаривали, он всегда говорил о вас. Какой вы добрый, смешной, классный, как с вами интересно. Раньше я сильно ревновал, но сейчас я скорее благодарен вам за это. Вы действительно очень много сделали для него, и я надеюсь, что вы не забудете про Чонина, когда уедете. Пишите ему хотя бы иногда, потому что он будет сильно скучать.  Чан опирается на стол, выдыхая. Ему хочется наорать на Сынмина, спросить, зачем он бередит эту рану, но в то же время он понимает: Сынмину кажется, что от таких слов Земля начнет вертеться в обратную сторону, а Чонин тут же материализуется сам собой; он думает, что от этих слов Чан начнет искать его лучше. К сожалению, такие вещи никогда не работали.  — Это все при условии, что он найдется, конечно. — рот Сынмина слегка дергается. — Но я вам верю. Или просто не хочу думать об обратном. — Спасибо за доверие. — автоматически отвечает Чан. — Я сделаю все, что я смогу. Он уже уходит из кухни, когда Сынмин снова окликает его. Оборачиваясь, Чан видит на его лице какое-то мучительное выражение, как будто до него с запозданием дошел весь ужас ситуации.  — Я должен вам кое в чем признаться. Я не видел Минхо в вечер смерти Джисона в больнице. Он позвонил мне, сказал, что неожиданно приехала его мать и попросил прикрыть его, а я… — Сынмин закусывает нижнюю губу. — А я и прикрыл. Я всегда верил ему. — Я знаю. — спокойно отвечает Чан.  Под его ногами хрустят осколки ракушек и мелкий мусор из моря, пока он возвращается в машину. Под курткой, словно сгусток огня, жжется письмо Чонина. Положив на него сверху руку, Чан гадает, что там может быть. Может, он действительно сбежал, оставив Чану свой новый адрес? Хмыкая, он пинает попавший под ноги камень. Это было бы слишком хорошо для правды. В воспоминаниях снова блестит кольцо, которое нашел Сынмин. Чан бросает беглый взгляд на лес, стараясь не задерживать на нем внимание, чтобы не соскользнуть и не очутиться в реальности, где Чонин уже мертв. Перед его глазами снова встает черный пакет, из-под которого высовывается женская рука, перевернутая ладонью вверх. Еще за несколько часов до этого момента обладательница руки звонила Чану, чтобы поблагодарить его за то, что ей больше не страшно. Наверное, ей действительно не было страшно. Она не успела ничего почувствовать. Во всяком случае, так мечтал все это время Чан, когда снова просыпался посреди ночи от ощущения, что эта рука дотрагивается до его лица.  Садясь за руль, он достает из кармана письмо, замечая, что его руки вспотели и мелко трясутся. Что мог написать, но не передать ему Чонин? У Чана возникает дурное предчувствие, что ему станет хуже, если он прочитает это письмо. Переполняемый гадостной липкой тревогой, он разворачивает лист бумаги, который начинается со слов “дорогой Чан”.  я всегда буду тебя ждать. даже если ты никогда не придешь. достаточно того, что у нас с тобой было что-то общее, хоть и недолго.  с любовью, Чонин. После прочтения Чан механически складывает бумагу обратно в квадратик, засовывает ее в конверт, а его снова кладет во внутренний карман джинсовки. Он и хотел бы заплакать, но вместо этого ощущает что-то гораздо хуже: огромную дыру в сердце, внутри которой такая чернота, которая встречается только в кошмарных снах и в земле на могилах тех, кого ты когда-то любил. Пока Чан едет обратно, глядя невидящими глазами в в лобовое стекло, он вспоминает слова Чанбина о том, что тот убьет его, и ему теперь это кажется счастливым концом. 

22:43

— Приехали. — коротко говорит Хенджин, останавливая машину.  — Но это другая улица. — непонимающе говорит Чан, оглядывая темные дома, стоящие вокруг.  — Верно. — легко соглашается Хенджин. — Но я думаю, если Минхо увидит нас вдвоем из окна, то он может что-то заподозрить. Поэтому пойдем через соседей, у нас все равно есть соединяющая калитка.  — Мне страшно. — резко вырывается у Чана.  — А мне-то как. — задумчиво говорит Хенджин, постукивая пальцами по рулю. — Не обосраться бы.  — Мне страшно, что я ошибся. — продолжает Чан, не в силах замолчать. — Что я снова опоздал, снова выбрал неверный вариант. Я никогда не смогу себе этого простить.  Некоторое время они сидят молча, слишком погруженные в собственные мысли и страхи, чтобы о чем-то говорить.  — Я все знаю. — неожиданно говорит Хенджин.  — В смысле? — медленно спрашивает Чан, чувствуя, как напряглось все его тело.  — Я все знаю. — повторяет Хенджин. — Про вас с Чонином. Я подслушал, как он обсуждал это с моей сестрой.  Вот так все просто. Чан много раз представлял себе, как именно это может всплыть перед тем, как его жизнь будет кончена: будут ли его бить или пожалеют, уволят сразу или потом. Почти всегда в этих мрачных навязчивых фантазиях его жестоко избивали, поэтому наверное он должен быть даже благодарен небесам за то, что Хенджин по всей видимости не собирается этого делать. — Это главная причина, по которой я поверил тебе и согласился на твой план. — Чан поворачивается к Хенджину, чтобы убедиться, что он не ослышался. Тот смотрит на него с кривой улыбкой. — Если все, что я услышал, было правдой, то ты… любишь его? А если ты действительно его любишь, то не будешь делать ничего плохого. Моя логика такова.  — Я думал, ты побьешь меня. — вырывается у Чана.  — Я хотел. — признается Хенджин. — Но я не люблю действовать сгоряча. Это во-первых. А во-вторых, я уже и до того начал о чем-то догадываться. В тот день, когда ты расспрашивал нас о Чонине, сколько ему лет, с кем он живет. Ты был слишком дерганым для человека, который по собственным словам только выпил с ним алкоголь. Чан морщится, вспоминая тот день.  — Наверное, я все-таки трус. — Хенджин закусывает губу и выглядит немного отчаявшимся. — Наверное, я должен был что-то сделать, как-то вмешаться, но я боялся сделать только хуже. Я пустил все на самотек, потому что надеялся, что все само рассосется. Да я просто зассал. Твоя должность гораздо выше моей, кто знает, что ты мог бы со мной сделать? Ты в гораздо более выгодном положении, чем я. Хенджин снова тяжело выдыхает, словно все сказанное было для него тяжелым грузом. Наверное, так и есть, осознает Чан. Все это время Хенджин действительно хотел вмешаться, хотя бы поговорить с Чаном, но боялся этого, из-за чего эта возможность выпала им, когда уже слишком поздно. — Ничто и никогда не готовило меня к такой ситуации. — Хенджин нервно барабанит пальцами по рулю. — Задним умом-то все сильны, но что делать в моменте, я не знал. Поэтому запросил твою характеристику с работы и еще в паре мест копал на тебя информацию. Я сомневался, что ты бы работал, имея в истории секс с несовершеннолетними, поэтому я искал слухи, людей, которые тебя знают. Чан хмыкнул, зарываясь рукой в волосы. Он был настолько ослеплен своей любовью, а затем и личной драмой, что прозевал сразу двух людей, которые под него копали. Вот уж кому действительно следовало работать кассиром в магазине, так это ему. Хотя, его бы и там регулярно обманывали на деньги. — Выходило, что ты кругом положительный человек. — продолжает Хенджин. — И я подумал, а почему бы и нет? Вдруг произошло чудо, и ты будешь тем самым человеком, который сумеет сделать Чонина счастливым? Но если тебе интересно, кто бы тебя на самом деле побил, так это Чанбин. Повезло, что он не знает. Переглянувшись, они прыскают и начинают смеяться как два школьника, придумавших шутку про чью-то мать. Смех выходит надломленным и нервным, как это часто бывает с людьми, которые стоят на краю пропасти, и им ничего не остается, кроме как смеяться. Вскоре в машине снова повисает тишина, но теперь она кажется более уютной.  — Я думаю, ты должен увезти его отсюда, когда все закончится. — задумчиво говорит Хенджин. Он скрещивает локти на руле, а сверху кладет свой подбородок. Бледный и немного призрачный свет фонаря освещает его лицо. — Слишком много плохого для него произошло в этом месте.  — Ты имеешь в виду насовсем увезти? — уточняет Чан, чувствуя пульсацию в ушах. То, о чем он мечтал больше всего, находится на расстоянии вытянутой руки, по которой никто не станет бить.  — Ну да. — пожимает плечами Хенджин. — Я же говорю: я думаю, что ты можешь быть тем самым человеком, в котором так сильно нуждается Чонин.  Возможно, для тебя это была лишь маленькая летняя интрижка, но для него все было по-настоящему. Он может показаться достаточно независимым человеком, но на деле очень одинок и нуждается в любви и внимании. Его брат в этом плане немного безнадежен, у меня, при всем желании, много своих проблем. Остаешься только ты. Чонин любит тебя и не вынесет, если ты просто уедешь. Это окончательно его разобьет. Чан отворачивается к окну, вглядываясь в холодную темноту и пытаясь унять покалывание в глазах. Хорошо, если он действительно сможет это сделать, потому что всегда существует вариант того, что Чонина прямо сейчас разбивает кто-то другой.  — Это не было маленькой летней интрижкой для меня. — коротко говорит он, снова поворачиваясь к Хенджину. — И я сделаю все для того, чтобы его дальнейшая жизнь была счастливой.  Уголок рта Хенджина слегка приподнимается.  — Приятно слышать. Имейте в виду, что я слежу за вами, господин следователь. Дом встречает их включенным светом во всех комнатах и напуганными подростками, который сжались на диване. При виде Чана и Хенджина они мгновенно срываются с места и начинают наперебой задавать вопросы. — Так! — крикнул Хенджин, поднимая руку. — Тихо. По очереди. Поставив сумку на диван, Чан оглядывается. Дом действительно по планировке был близнецом коттеджа Минхо: здесь даже был такой же камин. Однако если бы он не знал о том, что дома были одинаковыми, он бы никогда не догадался об этом сам. Пока Хенджин посвящает детей в детали их плана, Чан продолжает разглядывать обстановку. Дом Хенджина был несуразным и захламленным, но все он жил, источая некий уют. Здесь не читалось никакого порядка или дизайнерской идеи: в самом центре комнаты, словно свалившись с потолка, стоял огромный безвкусный диван в мелкий цветочек, вокруг которого в хаотичном порядке по углам была разбросана другая мебель. На столике, который проводил границу между огромной пыльной плазмой и диваном, стояло сразу несколько мисок с чипсами и жестяные банки из-под колы.  — Присядь, я схожу за чаем. — приказывает Хенджин.  В попытке втиснуться в узкое пространство между диваном и столиком, Чан больно бьется коленом и присаживается, зашипев от боли. Не лучшее начало.  — Больно? — это оказывается Йеджи, которая стоит около дивана. Чан впервые видит ее так близко, и она оказывается действительно удивительно похожей на Хенджина. По всей видимости, кто-то в этой семье когда-то получил огромный выигрыш в генной лотерее.  — Да. — честно говорит Чан.  — Так вам и надо. — просто отвечает Йеджи, продолжая раскачиваться на месте. По ней видно, что она хочет сказать что-то еще, но это может быть общая нервозность.  — Согласен. — пожимает плечами Чан, переводя взгляд на экран. Показывают какой-то геройский боевик с кучей пушек и взрывов, и если бы Чан сейчас мог смеяться, то его бы это позабавило.  — Что будет потом?  Чан с удивлением оборачивается, натыкаясь на не по-детски пытливый взгляд Йеджи. На ее лице нет и следа улыбки.  — О чем ты?  — После того, как все закончится. Вы просто уедете и сделаете вид, что ничего не произошло?  — Нет. — коротко отвечает Чан. — Я собираюсь увезти Чонина с собой.  Йеджи тихонько соскальзывает с края дивана и идет на кухню. Она понимает, что уже неважно, чем закончится эта история — Чонина она потеряет в любом случае.  — Привет, пуговица. Чего хотела? — Хенджин поднимает глаза от кружки, в которой мешал чай.  — Не называй меня так, когда Феликс здесь. — отвечает Йеджи, щипая его за бок. — Не позорь меня. Я ему вообще-то нравлюсь.  — Это я уже понял, когда он утром вышел из твоей комнаты. — задумчиво мычит Хенджин.  — Мне страшно. — Йеджи продолжает держаться рукой за бок Хенджина.  Тот вздыхает, отодвигая чайник, и прижимает ее к себе.  — Мне тоже. Но надо всегда верить в лучшее, правда? 

00:00

Минхо резким движением отдергивает шторы, не успевает пройти и одна минута новых суток. За окном пусто и темно, лишь свет фонаря бледным блином ложится на влажный асфальт. В доме Хенджина горят окна первого этажа, но его машины нет. Так и не приехал с работы? Видимо, до сих пор сидят в участке и пытаются найти следы Чонина. Довольно хмыкая, Минхо снова задергивает шторы.  Кольцо на место, где когда-то лежал труп Джисона, Минхо положил сам. Ради этого пришлось сделать огромный крюк, но он ни о чем не жалел. Точнее жалел он только о том, что не сможет увидеть лицо Кристофера Бан Чана, когда тот найдет это кольцо. Честно говоря, Минхо был немного разочарован: он ждал, что тот придет к нему еще утром, приползет к его двери и будет умолять о том, чтобы вернуть Чонина на любых условиях. О, как Минхо бы здорово на нем оторвался. Но не вышло. Видимо, мальчик действительно никому неинтересен. Или следователь оказался туп. — Прошло уже больше суток, а за тобой никто так и не пришел. Грустно, правда?  В ответ не раздается ничего. Нахмурившись, Минхо разворачивается к Чонину, лежащему на кровати. Он должен был давно уже очнуться. Минхо что-то неверно рассчитал? В два шага он преодолевает расстояние до кровати, болезненно упираясь коленями в деревянный каркас. Чонин лежит к нему спиной, слегка согнувшись, будто пытаясь защитить живот. Его правая рука привязана к изголовью кровати, а в голубеющую на ней вену воткнута игла от капельницы. Минхо закрутил на ней колесико еще полчаса назад, но Чонин все еще не открыл глаза. Подавив легкий страх, Минхо берет его за плечо и начинает трясти. Спустя несколько мучительных секунд, Чонин все же начинает ворочаться. Глухо простонав, он открывает глаза, которые все еще выглядят замутненными.  — Я жив?  — Ну типа того. — отвечает Минхо, складывая руки на груди. — Как ощущения?  Чонин не отвечает, продолжая лежать на боку, поджав к себе ноги. Что-то в нем выглядело надломленным, если не разрушенным окончательно. Уязвимость, доведенная до предела. Раньше Минхо обожал такие мгновения. Мгновения, в которые он ощущал свою бескрайнюю власть над другим человеком и мог упиваться ей. Если бы он только сейчас захотел, он мог бы отрубить Чонину палец или целую руку, испробовать на нем новую комбинацию лекарств, избить, накормить ужином, сыграть в шахматы — мальчик был у него на ладони, целиком подаренный только жестокой свободе воли Минхо. Но проблема была в том, что он ничего не хотел. Стоя над кроватью Чонина, он бессильно пытался вызвать в себе прежнее удовольствие, которое ему раньше приносила жестокость. Вместо этого он ощущал лишь раздражение на себя и агонию, которая затянулась с того момента, когда лезвие вошло в живот Джисона.  — Что ты собираешься со мной делать? — Чонин отворачивается от него, пока говорит, из-за чего его голос звучит немного сдавленно. Поколебавшись, Минхо обходит кровать и встает напротив лица Чонина. Когда он навсегда ушел из дома Сынмина, по привычке перепрыгнув через самую скрипучую ступеньку на крыльце, Чонин был еще ребенком с немного дурацкой прической и слишком худыми конечностями. Тот Чонин, который лежал перед ним сейчас, был похож на того ребенка так же, как бабочка похожа на гусеницу. Часть его внешности досталась ему от родителей, часть — от удачи, и линия, соединяющая их, могла разбивать сердца. Минхо автоматически тянется к спутанным волосам Чонина, чтобы откинуть их со лба. Люди, на которых сваливается красота в юном возрасте, редко бывают счастливыми. Не зная, как ей распорядиться, они обычно попадают в лапы хищников, которые высасывают из них все соки.  — Я ничего не собирался с тобой делать. Ты должен был лежать как спящая красавица в стеклянном гробу в ожидании того, когда сюда придет твой принц и будет умолять меня о пощаде. Но он не пришел.  Чонин продолжает молчать, глядя в стену за спиной Минхо. На его лице отсутствующее выражение, будто мыслями он далеко, там, где никто не может его обидеть.  — Видишь, какая неувязочка: ты слишком сильно хватаешься за людей, которые хоть пару минут проявляли к тебе интерес. Ты серьезно думал что ты ему нужен? Сейчас он наверняка уже пакует чемоданы в столицу и даже не вспоминает о тебе.  — Я знаю. — Чонин отвечает настолько тихо, что это можно принять за слуховую галлюцинацию.  — О, поверь мне, ты ничего не знаешь. — Минхо ощущает зуд изнутри от количества злобы, которая в нем засела. — Ты даже себе не представляешь, насколько ему насрать. Думаешь, ты у него был один такой придурок? В мире множество маленьких глупых мальчиков, которые согласны на все, если им подарить чуточку внимания. Твое отсутствие будет не слишком заметно.  Ресницы Чонина слегка трепещут перед тем, как он закрывает глаза, а новая порция оскорблений замирает у Минхо на языке. Зачем он все это делает? Животное, загнанное в угол, всегда совершает ошибку, проявляя агрессию. Еще недавно ему казалось, что не попасть в тюрьму любой ценой — предел его мечтаний, но сейчас он с болезненной ясностью осознает, что ему уже ничего не хочется. Растерянные, напуганные глаза Джисона, когда он всадил нож ему в живот, постоянно смотрят на него, горят, как фары в темноте, и он больше не может так жить. Привычным жестом Минхо снова открывает капельницу. Если уж Чонину и суждено умереть в его доме, то пусть это будет тихая и спокойная смерть, похожая на сон. Меньшее из всех зол, которое Минхо способен ему предложить.  Спускаясь вниз, Минхо несколько раз злобно бьет по перилам кулаком.  — Кушать. — кричит он кошкам несколько грубее, чем обычно. Открывая пакетики с кормом, Минхо замечает, что его руки мелко трясутся. Плохо для хирурга, но уже все равно для человека, которым он является сейчас. Ему ужасно хочется просто сесть на пол и заплакать, но он не может это сделать, пока не завершит все свои дела. Надо решить, что делать с мальчиком, если за ним никто не придет. Перед его глазами простирается вся жизнь Чонина, словно дорога занесенная снегом. Он никогда не будет счастлив. Минхо знает, что его ждет плохая жизнь: он рано стал сиротой, а затем рано стал жертвой совращения. Дальше будет только хуже. Возможно, Минхо даже будет прав, если убьет его. Как отрезать веревку, которая слишком натянулась. Лучше так, чем позволить Чонину страдать еще дольше.  Из размышлений Минхо вырывает требовательное мяуканье, и он автоматически улыбается, поворачиваясь к кошкам, но улыбка быстро спадает с его лица. Почему их только две?  — Где Суни? — спрашивает он вслух, как будто кошки могут ему ответить. Несмотря на достаточно свободолюбивую натуру, она всегда возвращалась домой к вечеру, особенно в непогоду. Минхо несколько раз выкрикивает имя кошки, обойдя весь дом. Тишина. Борясь с дурным предчувствием, он выходит в ночной сад. В его лицо сразу же ударяет холодный воздух, насыщенный особенным запахом, который бывает только после дождя. Причудливые, кривые тени ложатся на его сад, из-за чего он выглядит как джунгли, в которых прячутся множество созданий из детских страхов.  — Суни? — жалобно говорит Минхо, напрягая слух. Ничего. Только отдаленный шум леса, похожий на тихий рокот моря. Минхо автоматически смотрит на дом Хенджина, отмечая то, что его машины все еще нет. Минхо и хотел бы порадоваться чужим проблемам, но уже не может. Бросив последний взгляд на мокрую траву, он возвращается в дом с тошнотворным ощущением. Возможно, Чонин был не единственным, кто пропал в ту штормовую ночь.  Опираясь рукой на спинку, Минхо тихо садится на диван. Ему кажется, что боковым зрением он видит Джисона. Это происходило с ним постоянно: когда он готовил, когда смотрел телевизор, и особенно часто когда он ложился спать. Какое-то светлое пятно, смутно напоминающее профиль, ради обладателя которого Минхо когда-то попытался изменить себя. Мыслями он снова возвращается к Кристоферу Бан Чану. Почему тот не приходит? Либо ему все равно, либо совсем дурак. Если бы Минхо сейчас сказали, что смерть Джисона была плохим сном, а сам он сейчас где-то ожидает его, то Минхо рванул бы в ту же секунду, даже если бы то воображаемое место было окружено рвом с крокодилами. Но он знает, что думает о месте, существующем только в его фантазиях. В реальности есть только глаза Джисона, которые постоянно смотрят на него, даже когда он спит.  — Я просто хочу, чтобы он перестал меня мучить. — вслух говорит Минхо.  Чонин не слышит, как Минхо поднимается по лестнице, но ощущает, когда кровать рядом с ним прогибается. С трудом, пытаясь сбросить с себя липкую и тяжелую дрему, он открывает глаза и видит Минхо, который смотрит на него в ответ. В его глазах, блестящих даже в полумраке, читается смесь любопытства и какого-то странного напряжения. Первые несколько секунд Чонин не может понять, снится ему это или нет, но когда на его бедро ложится рука Минхо, он понимает, что это не сон. Паника мгновенно подступает к горлу, заставляя его еще сильнее сжаться.  — Что ты делаешь? — спрашивает Чонин плаксивым голосом, понимая, что Минхо может сделать что угодно, а он не сможет сопротивляться. Слишком слаб, слишком уязвим, слишком накачан чем-то непонятным. Небольшая ладонь Минхо идеально помещается на участке голой кожи между его джинсами и толстовкой. Сердце Чонина окончательно падает, когда Минхо облизывает губы, но затем он вдруг начинает говорить:  — Я ничего не буду делать. Я просто… хочу полежать с тобой.  После этих слов Минхо перелезает через Чонина, ложась за его спиной. Руку, которую он ранее держал на его бедре, Минхо перекидывает поперек груди Чонина, плотнее прижимая его к себе. Чонину все еще дурно от паники, но в то же время ему уже все равно. Минхо оказался прав: никто не пришел за ним. Он никому не нужен.  — Я не соврал тебе, когда говорил, что мне одиноко. — тихо говорит Минхо ему в шею. — Ты первый гость в моем доме за долгое время. Я просто хочу снова кого-то обнять.  Чонин крепко зажмуривает глаза, ощущая, как близко Минхо к нему прижимается. Он даже может почувствовать его губы на своей шее. Слезы начинают течь по лицу против его воли. Это кошмарная ночь кажется бесконечной. 

***

16.06.2022

Этот день всегда встает перед глазами Минхо с пугающей ясностью и подробностью: он может не помнить, что он ел вчера, но он навсегда запомнит то, как выглядело в тот день небольшое облако, которое он увидел с утра, выходя из дома. Стоило вспомнить одну маленькую деталь, и ту же минуту остальные воспоминания начинали выливаться наружу, как рвотные массы, которые нельзя контролировать. Джисон с самого утра был не в духе, и Минхо хотел бы сказать, что это было на него непохоже, но в последнее время все начало неощутимо меняться. Время имеет свойство делиться на циклы, у которых всегда есть неотвратимый конец, и Минхо ощущал, что их совместный цикл с Джисоном подходит к концу. Но он не мог его отпустить. Если бы только была возможность растянуть время как жвачку, отдалить себя от конца, никогда не видеть финальных титров, Минхо бы ей воспользовался. Но дело было не только в жестокой природе времени, но и в самом Джисоне. Минхо остро ощущал, что тот страдает, и страдает именно рядом с ним. Здесь надо было остановиться, понимает уже сильно позже Минхо, проявить великодушие и отпустить его, но тогда это казалось невозможным.  День они провели раздельно: Джисон на работе, Минхо в мучительном ожидании Джисона с работы. Если рассматривать все их прошедшее время вместе как компьютерную игру, то сегодня должна быть финальная схватка с боссом, которую они либо преодолеют, либо… Минхо не хотел об этом думать. Он вымыл полы во всем доме, приготовил два разных варианта ужина, а потом продолжил ходить по первому этажу в сумрачном беспокойстве. В его голове водили хороводы мысли, от которых было негде спрятаться: Джисон больше не любит его, он хочет его оставить, он нашел себе кого-то другого. Минхо никак не мог избавиться от мерзкого чувства унижения, которое сопровождало эти мысли. Ведь получается, что это он был недостаточно хорош. Это просто унизительно. Минхо сжимает кулаки так сильно, что его ногти оставляют следы на внутренней стороне ладони. Своим нежеланием быть рядом Джисон наносит ему оскорбление, горящее, как пощечина.  — Привет. — Минхо и не заметил, как объект его ненависти и обожания одновременно пришел с работы. Джисон выглядел уставшим, его волосы были в полном беспорядке, а очки съехали с носа. Как же хотелось его обнять, сжать в руках до хруста костей, показать ему, что только Минхо будет так его любить.  — Ужин готов. — автоматически ответил Минхо, разглядывая спину Джисона, пока он вешал пиджак на гвоздь. Давно пора было заказать нормальную вешалку для прихожей, но раньше до этого все никак не доходили руки, а теперь уже и нет смысла.  — Я хотел поговорить с тобой. — спокойно отвечает Джисон, все еще не поворачиваясь к нему лицом. Вместо этого он упирает руки в бока, продолжая глядеть в стену, что выглядит немного комично.  — Я за твоей спиной. — сухо напоминает Минхо. — Говори.  — Я хочу уйти. — говорит Джисон так буднично, будто предлагает сходить в магазин за хлебом. — Я больше не могу с тобой жить.  Несмотря на то, что Минхо уже несколько дней внутренне готовил себя к похожей реплике, она оказывает на него эффект, сравнимый с въездом в грузовик на встречной полосе со скоростью 140 км/ч. Его ладони начинают потеть еще до того, как он отвечает:  — Почему?  Джисон хмурится и выпячивает нижнюю губу, как будто он и в самом деле не думал о причинах.  — Думаю, что мы с тобой не подходим друг другу. — наконец мягко отвечает он.  Какая же хуйня. Кровь Минхо начинает кипеть. Это эректильная дисфункция в мире отмазок, и Джисон имеет наглость предлагать ему это. Он просто держит его за придурка.  — К кому ты хочешь от меня уйти? — резко спрашивает Минхо.  — Нет никакого другого, Минхо. — Джисон улыбается и качает головой, будто говорит с несмышленым ребенком. От этого ярость в груди Минхо становится еще жарче. — Просто… нам с тобой стало тяжело вместе. Давай не будем друг друга мучать и разойдемся, как взрослые люди.  — Скажи, что не так, и я все исправлю. — упрямо продолжает свою линию Минхо. Он ощущает, что вся жизнь разваливается в его руках. — Я не хочу ничего исправлять. Не хочу, чтобы ты что-то исправлял. Я просто хочу уйти! — Джисон повышает голос, но быстро оседает. — Прости. Я правда устал, и при всем уважении к тебе, больше так жить не могу.  — Но почему мы не можем вместе это решить? Я думал, что все взрослые люди поступают так в отношениях. — в отчаянии говорит Минхо. Он осознает, что звучит глупо, но ради Джисона можно и проглотить немного гордости.     — Я не вижу в этом смысла. Я не хочу с тобой быть, вот и все. Решать здесь нечего. Просто дай мне уйти.  — Но я не могу. — как-то даже слишком глупо говорит Минхо. Вся его жизнь последние пять лет была выстроена вокруг Джисона, как садовники выстраивают свою жизнь вокруг цветов, а ученые — вокруг научных открытий. Минхо и сам когда-то мечтал совершить прорыв в науке, но перспектива посвятить жизнь Джисону оказалась более манящей. Он не умел любить по-нормальному, человеческие чувства всегда оставались для него загадкой, но все же он был одержим Джисоном. Это была жажда обладания, с которой Минхо никогда не сталкивался до этого. Для него Джисон и был самой жизнью, за пределами которой раскидывалась пустота.  Джисон аккуратно снимает очки с переносицы и вертит в руках, будто первый раз видит. На его лице нет ничего из того, что так тщательно пытался разглядеть Минхо: ни сожаления, ни хотя бы улыбки. Это тяжелое, жесткое лицо человека, который все уже решил и не собирается сдавать назад.  — Я понимаю, что тебе тяжело. — начинает Джисон, но Минхо не собирается его слушать. Тот говорит тоном, который обычно использует с детьми, когда они его не слушаются, словно Минхо просто очередной трудный ребенок. Джисон действительно даже не планировал слушать его аргументы и воспринимать их всерьез. Минхо пытается подавить волну ярости, но она уже начинает резать его изнутри.  — Но если ты уважаешь меня и мои решения, то ты, разумеется, сможешь меня отпустить. — продолжает Джисон. — Я думаю, ты способен на это.  — Я сам разберусь на что я способен, а на что — нет. — обрывает его Минхо. В его голосе уже появляются визгливые нотки, и он знает, что скоро не выдержит. — Просто ответь мне. Почему ты принял это решение? И без всяких отговорок про то, что мы вдруг не подходим друг другу.  — Хорошо. Хорошо, я скажу. — Джисон нервно облизывает губы и откидывает волосы назад. — Я боюсь тебя, окей?  — Боишься? — с изумлением переспрашивает Минхо.  — Боюсь! — снова повышает голос Джисон. — Ты странный, Минхо, ты знаешь об этом? Твое постоянное желание меня контролировать, твой нос во всех моих делах. Ты не способен на здоровые отношения. И я так больше не могу. Я просто хочу уйти, уже все равно, как. Могу даже вещи не собирать.  Горло Минхо пересохло от ненависти. Все то время, что он пытался изменить себя ради Джисона, тот считал его странным, возможно даже обсуждал с друзьями. Любовь, которой Минхо так тщательно окружал его, казалась ему каким-то извращением, грязью, которую хочется с себя смыть. Сам Минхо казался ему странным. Раньше он никогда не сталкивался с болью, которая была настолько пронзающей, что сразу преобразовывалась в чистую ярость.  — Если бы ты захотел уйти, я бы тебя отпустил, понимаешь?! — продолжает кричать Джисон, но для Минхо это уже не более чем фоновый шум. — И это потому что я уважаю тебя и я нормальный человек! А ты просто… ебаный психопат!  — Ебаный психопат. — медленно повторяет Минхо, чувствуя, как его рот растягивается в плотоядную ухмылку. Слова оставляли железный привкус крови на языке.  То, что произошло дальше, Минхо не может вспомнить, даже если захочет. Время словно потеряло свою четкую структуру, вывалилось из всех циклов и превратилось в податливый кусок глины, который можно было прессовать и растягивать. Секунды, в которые Минхо схватил кухонный нож и одним отработанным движением всадил Джисону в центр живота, показались ему спрессованными в одну вспышку, но момент, когда Джисон посмотрел на него растерянным и неверящим взглядом, оказался вечностью. В его глазах не было и следа ненависти или злости на Минхо, которые он так рассчитывал найти, но в них было какое-то детское удивление от поступка Минхо. Такими глазами дети смотрят на родителей, когда те впервые кричат на них или наказывают: полное непонимание того, как человек, который должен априори любить тебя, может так поступить. Но Минхо знал, что ему придется поступить так снова. Один удар ножом не убьет Джисона, но оставит его страдать на всю жизнь и физически, и морально. Минхо должен добить его, потому что любит.  Когда все уже кончено, Минхо находит себя на полу, сжимающего в объятиях Джисона. При малейшем его движении между ними начинает что-то хлюпать, и Минхо приходится сделать глубокий вдох, чтобы его не вырвало. Положив Джисона на спину и стараясь не смотреть ниже его шеи, он отползает назад, нащупывая в кармане телефон. Есть только один человек, которому он может позвонить.  — Минхо? — Сынмин звучит очень удивленным. — Что-то случилось?  Только услышав изумление в голосе Сынмина, Минхо понимает, что не звонил ему уже пять лет. Но сейчас этот звонок казался естественным. Сынмин был единственным человеком, которому Минхо доверял. И единственным, кто любил его, не считая странным. — Да. — Минхо нервно проводит рукой по волосам, а потом резко ее отдергивает. Она вся в крови и какой-то темной слизи. — Я… я сильно опоздаю на ночное дежурство. Кое-что случилось. Приехала моя мать, и я…  — Тебя надо прикрыть? — спокойно уточняет Сынмин.  — Да. — облегченно выдыхает Минхо в трубку, понимая, что ему больше не нужно врать. — Да, пожалуйста.  — Сейчас спущусь и поставлю твою подпись. Можешь не торопиться.  — Спасибо. — одними губами произносит Минхо. — Я у тебя в долгу. 

03:38

Когда Чан открывает глаза, в комнате висит глухая и удушливая темнота. По всей видимости, Хенджин с детьми уже ушли спать, тихо оставив его на диване. Потянувшись, он еще пару минут лежит на месте, глядя в пустоту. Что-то зовет его, какая-то смутная тревога умоляет выглянуть в окно и посмотреть на дом Минхо. Чудом Чан в темноте ухитряется не споткнуться об столик, и с гулко бьющимся сердцем подходит к окну и сглатывает перед тем, как отдернуть штору.  На улице так же темно, как и в доме, но дом Минхо горит, будто новогодняя елка. Свет включен во всех окнах, включая даже второй этаж, где они до этого были задернуты. Небольшая лампочка на крыльце тоже светится, бросая сноп ярко-белого света на входную дверь. Дом выглядит так, будто ждет гостей. Это действительно приглашение, осознает Чан. Минхо ждет его.   Тихо, стараясь никого не потревожить, Чан выходит, прикрывая за собой дверь. Он не взял с собой ни оружия, ни телефона, и наверное это глупо, но он чувствует, что ему это не понадобится. На улице неожиданно промозгло, но ему нужно сделать всего несколько шагов до участка Минхо, а затем — к входной двери. Чан немного колеблется, пока идет по слегка размытой после дождя тропинке между кустов смородины к крыльцу, но стоит ему прикоснуться кончиками пальцев к входной двери, как она тут же распахивается, и Чан буквально слепнет от обилия света внутри. Лампочки горят в прихожей, гостиной, на кухне; включен телевизор и даже зажжен камин. Около него стоит стол, накрытый на двоих. Вторая персона, которая собирается здесь сесть, сейчас стоит спиной к Чану около кухонного стола и что-то режет на доске. Словно почувствовав на себе взгляд Чана, Минхо оборачивается.  — А, это ты. — небрежно говорит он. На лице Минхо две глубокие царапины, будто кто-то держал его лицо в тисках. — Я уже думал, что ты не придешь.  — Я опоздал? — спрашивает Чан, мгновенно ощущая липкий ужас. Минхо хмурится, будто получил очень сложный вопрос. — Нет. — наконец говорит он. — Ты как раз вовремя. Садись, садись.  — Где Чонин? — резко спрашивает Чан, подходя ближе.  Минхо тяжело вздыхает, закатывая глаза.  — Какая тебе разница? Ты ведь пришел ко мне.  — Я бы никогда не пришел к тебе просто так, и ты сам это знаешь. — обрывает его Чан, ощущая, как злость переходит в страх. — Где он? — Он в лесу. Я оставил его там, чтобы он не мешал нам. — Минхо чешет нос кончиком ножа. — В конце концов, это никогда не было про него. Это только про нас с тобой.  — Как ты мог бросить его в лесу? — с ужасом шепчет Чан. — Как ты мог с ним так поступить? — Как я мог с ним так поступить? Как ты мог с ним так поступить? Он влюбился в тебя, поверил, что ты станешь тем самым человеком, который спасет его, а ты его просто предал. — Но я не.. — севшим голосом говорит Чан, но Минхо раздраженно вскидывает руку, делая ему знак заткнуться.  — Теперь моя очередь задавать вопросы, Кристофер Бан Чан. Ты помнишь, что ты тогда сказал Чонину? Минхо не нужно уточнять, что он имеет в виду под “тогда”. Это может быть только тот разговор, который бесконечно проигрывается у Чана в голове и будет играть там, даже если он вытащит невидимый провод из розетки. — Это не имеет никакого значения. — быстро говорит Чан, чувствуя, как его внутренности скручиваются от воспоминаний. — Я был не в себе.  Минхо со скучающим видом постукивает ножом по краю стола.  — Ты сказал ему, чтобы он не путался у тебя под ногами. И что ты больше не любишь его. И что-то еще. — он пару раз хлопает себя по карманам. — Черт, забыл записать. Ну, не суть. Что-то про то, что ему нужно в психушку и больше никогда не появляться в поле твоего зрения.  — Я ненавижу себя за это! — голос Чана срывается на визг, но он слишком утомлен своей душевной болью, чтобы обращать на это внимание. — Я никогда не должен был этого говорить! Это была ложь!  — Хотел бы я сказать, что Чонин тоже ненавидит тебя за это, но это было бы ложью. — задумчиво говорит Минхо, продолжая стучать ножом. — Он все еще любит тебя и не понимает, почему ты так с ним поступил. Ему очень больно.  Несмотря на то, что Чан догадывался об этом, ему все еще было невыносимо об этом слышать. Слова Минхо задели его гораздо сильнее, чем хотелось бы, и еще одна секунда — и он просто открутит ему голову, чтобы тот замолчал навсегда.  — Я все исправлю. — резко говорит Чан, сжимая и разжимая кулаки. — Я извинюсь. Я смогу все наладить.  — Боюсь, это невозможно. — фальшиво вздыхает Минхо. — Первое слово дороже второго.  — Что ты имеешь в виду? — осторожно спрашивает Чан, чувствуя как к его груди подбирается холод.  — Я очень уважаю ваши желания, господин следователь. В конце концов, вы здесь только ради меня. Я решил сделать вам маленький подарок — убедиться в том, что Чонин больше никогда не будет тратить ваше время зря. Резкими шагами Чан подходит к Минхо и хватает его за грудь, искренне надеясь, что неправильно его понял. На лице  Минхо играет гадкая и немного безумная ухмылка. Жестом фокусника он достает из-за спины доску, на которой в хаотичном порядке разрезаны темные куски мяса с прожилками. Они выглядят буквально живыми, слегка трепещущими, как крылья бабочки. — Разве ты не об этом всегда мечтал? — спрашивает его Минхо все с той же ухмылкой.  — Что это? — еле слышно спрашивает Чан, но ему кажется, что он и так знает ответ.  — Сердце Чонина. — весело отвечает Минхо, протягивая к нему доску. — Ну же, не стесняйся. Сейчас уже никто не будет на тебя косо смотреть, если ты попробуешь.  Чан вышибает доску из его рук, игнорируя тошнотворные звуки, с которыми куски сердца шлепаются на пол, как гнилые плоды. Рот Минхо раззевается в визгливом крике, который режет уши. Он присаживается на корточки, обхватывая голову руками и продолжает кричать, будто случилось самое страшное. Пытаясь зажать уши, Чан делает шаг назад и наступает на что-то плотное, что сдавливается под его весом с влажным хлопком. Чан опускает взгляд на пол и с ужасом видит, как из-под его кроссовка растекается темная лужа крови, которая становится все больше и больше. Вскоре она уже стремительно подтекает к ковру в гостиной. — Я потратил целый день на то, чтобы приготовить это для тебя! — продолжает кричать Минхо. — Я достал его сердце собственными руками! И это твоя благодарность?!  — Ты убил его! — кричит Чан на него в ответ, совершенно оглушенный горем. — Зачем ты это сделал?! — Я сделал это для тебя! — Минхо срывается на визг. — Но ты оказался неблагодарной свиньей! Какая же ты тварь! Какие же вы все неблагодарные твари!  С этими словами Минхо одним движением вонзает Чану в живот нож, который все это время держал в руке. Затаив дыхание, Чан смотрит на ручку, которая торчит из его живота. Рука Минхо все еще судорожно сжимает ее с такой силой, что на запястье выступили все вены. Чан даже не успевает ничего почувствовать перед тем, как наступает темнота.  Кто-то зовет его, но Чан настолько слаб, что не может ничего разобрать. Этот голос дрожит на периферии его сознания, но никуда не уходит. Он хочет повернуть голову, чтобы расслышать отдельные слова и понять, что от него хотят, но вместо этого кто-то хватает его сзади и вытягивает из темноты, как утопающего из воды.  — Эй! Ты меня слышишь?  Чан вздрагивает, и уже через сотую долю секунды оказывается на диване Хенджина, который растерянно стоит рядом с ним, сложив руки на груди. Из-за его спины выглядывают не менее напуганные Йеджи и Феликс. Вокруг все тот же бардак, тускло освещаемый желтоватым светом люстры. Чан еще никогда не был так счастлив.  — Это все мне приснилось. — говорит он вслух, ощущая, как внутри него искрятся облегчение и надежда.  Хенджин издает сдавленный звук и падает на диван рядом с ним, хватаясь за сердце.  — Не знаю, что тебе там приснилось, но теперь тебе придется оплачивать мне психотерапию. — драматично говорит он. — Йеджи, принеси мне воды.  Та закатывает глаза, но все же идет в сторону кухни, бубня себе что-то под нос. Чану кажется, что он уловил слово “придурок”, но не может быть уверенным. Рядом с ним на краешек дивана тихо присаживается Феликс, нервно поправляя свою огромную выцветшую футболку с эмблемой какой-то рок-группы. Чонин тоже любил такие футболки. Возможно, это даже и есть его футболка.  — Завтра. — нерешительно говорит Феликс. — Я могу пойти с вами?  — Нет. — хором отвечают Чан и Хенджин.  Феликс тяжело вздыхает, хоть и был готов к этому ответу.  — Я хочу помочь.  — Это исключено. — отвечает Хенджин с закрытыми глазами. — Мы бы с радостью взяли тебя с собой, если бы это просто был поход в гости, но мы пока что и сами не знаем, что нас ждет. Кто знает, что мы найдем?  Чан сглатывает, ощущая, как тяжело оседают слова Хенджина на его коже. кто знает, что мы найдем? Под словом “что” подразумевается Чонин. Конечно, они верят, что найдут его живым. Но действительно, кто знает, что ждет их за той побеленной дверью напротив? Это может быть как живой Чонин, так и что-то из кошмарного сна.  — Сколько времени? — спрашивает он у Хенджина, не поворачивая к нему головы.  — Около четырех утра.  Чан зажмуривает глаза до появления красных пятен и звона в ушах. Эта кошмарная ночь кажется бесконечной.

08:34

Клетка бьет по коленям Сынмина, пока он медленно идет в сторону фонтана около главной площади. Эта старая конструкция, похожая на огромную бетонную вазу для конфет, не работала уже несколько лет, но люди по привычке назначали все встречи именно здесь, потому что это было первое, что было видно при приближении к площади. Поставив клетку возле своих ног, Сынмин тихо присаживается на бортик фонтана и начинает растирать неожиданно оледеневшие руки. Глазами он невольно возвращается к безвольному телу кошки, которое кажется жидкостью, растекшейся по клетке. Чан вчера ясно дал ему зеленый свет на то, чтобы убить ее, но Сынмин все равно не нашел в себе сил это сделать; вместо этого он просто накачал ее снотворным. Вопреки тому, что о нем говорили, Сынмин не имел в своем теле ни одной злой кости — он никогда не хотел делать кому-то больно. Ему все время казалось, что он несет на себе невидимую, но гнетущую обязанность за чужие чувства, поэтому всячески избегал любого взаимодействия с ними. Если можно избежать лишних жертв, то он будет придерживаться именно этого пути. В конце концов, ему нужно просто задержать Минхо хотя бы на пятнадцать-двадцать минут. С этим он должен справиться. Первым делом он пишет Чану о том, что он на месте и готов звонить Минхо. Получив отмашку, он нервно сглатывает. То, что он готов, было очевидной ложью.  Вцепившись в края бортика, Сынмин набирает номер Минхо. Ему не было нужды искать его в контактах: он знал эту комбинацию цифр наизусть. А Минхо, в свою очередь, никогда не менял свой номер телефона, как будто ждал, что Сынмин ему позвонит. Он знал, что это никогда не было правдой, но эта фантазия была единственной роскошью, которую Сынмин время от времени себе позволял. Раньше, чем он успевает подготовиться, в трубке уже звучит голос Минхо.  — Сынмин? — Минхо тяжело дышит в трубку, как будто он бежал к телефону, бросив то, чем занимался. Сынмин даже не хотел думать, что это могло быть.  — Привет. Я сейчас ходил по делам и я… нашел твою кошку. Вот.  План Чана не был плохим, но тот не учел одной важной детали: каждый раз при одной мысли о Минхо у Сынмина начинал заплетаться язык, а горло будто сжимала чья-то рука. Сейчас все было только хуже из-за того, что он ощущал на себе ответственность, которая была слишком огромной для его тела.  — Суни? Господи, с ней все в порядке?  — Ну… нет. — аккуратно говорит Сынмин, глядя на кошку в клетке. Она не подает признаков жизни, а проверять ему не очень-то и хочется. — Возможно, она мертва. Мне кажется, ее сбила машина.  — Господи, какой кошмар. — снова повторяет Минхо, и он действительно звучит напуганным и на грани слез.  — Может ты приедешь? — аккуратно спрашивает Сынмин, чувствуя, как в ожидании ответа его сердце сжимают железные клещи, похожие на те, которые работают в автоматах-ловушках.  — Да, конечно, разумеется, сейчас. — на заднем плане что-то гремит. — Черт, как же все не вовремя! Где ты?  Сынмин отрывает глаза от собственных ног и оглядывает сонную площадь вокруг. Ему неожиданно кажется, что он находится здесь первый раз и понятия не имеет, что это за место.  — Сынмин, где ты? — повторяет Минхо уже громче.  — У фонтана. — тихо отвечает Сынмин. — Я буду через десять минут. — коротко говорит Минхо и бросает трубку. Сынмин еще некоторое время сидит, прижимая молчащий телефон к уху. 

08:53

Сообщение от Сынмина отрывает Чана от мрачных мыслей, в которых он пребывал, пусть и с короткими перерывами, еще с того момента, как тогда попросил Чонина не путаться у него под ногами. Какую же кашу, в самом деле, он заварил: начинало казаться, что лучшим решением будет просто на выезде из города разогнаться и воткнуться в бетонную стену, умерев на месте. Но так уже нельзя. Хенджин был прав: он должен был взять на себя ответственность. Ответственность за то, что навсегда изменил жизнь другого человека. Чан и раньше испытывал страх перед будущим, но сейчас его природа была совсем иной. Будущее с Чонином представлялось как неожиданная черная воронка посреди достаточно ровного шоссе, в которой таилась неизвестность. Сможет ли он обеспечить Чонину хорошее будущее? Сделать его счастливым? А если нет, то сможет ли когда-нибудь простить себя? Эти вопросы проносились в его голове с бешеной скоростью, но на заднем плане всегда пульсировала одна и та же мысль: это все имеет смысл только в том случае, если Чонин еще жив.  Эти мысли пришлось убрать снова в черный ящик после того, как Сынмин коротко написал, что он на месте. Уже через пару секунд после этого Чан и Хенджин стояли около дверного глазка, прижимаясь щекой к щеке. Выглядывать в окно было нельзя: надо было чтобы Минхо не догадывался о том, что за ним следят. Те пара минут, которые прошли от сообщения Сынмина до того, как Минхо вышел, показались Чану вечностью. Минхо, явно растерянный, выбежал из дома в спешке и перед тем, как закрыть дверь, пару раз покрутился на месте, будто не понимал, что ему делать. На нем была несуразно огромная джинсовка и спортивные штаны. Этот человек не имел ничего общего с тем холодным и собранным Минхо в хорошей одежде, который принимал Чана у себя дома. Затаив дыхание, Чан наблюдает за тем, как Минхо закрывает входную дверь, а затем бежит к машине, обернувшись последний раз к своему дому. Уже спустя пару секунд подъездная дорожка совершенно пуста. Чан нерешительно приоткрывает дверь, высовываясь в нее, словно вор. Тишина. Он выходит на крыльцо, и пока Хенджин вытаскивает сумку со всем необходимым и дает наставления детям, просто смотрит на дом Минхо. В тусклом утреннем свете он выглядит посредственно и совсем не пугающе: обычный двухэтажный коттедж белого цвета, близнец дома Хенджина и еще нескольких в городе: это типовая застройка, недорогая и симпатичная. Но все же Чану кажется, что конкретно от дома Минхо исходит некая злая энергия, от которой хочется ощетиниться, как псу.  — Готов? — Хенджин выходит из дома, прижимая к себе спортивную сумку.  — Нет. — честно отвечает Чан. — А ты?  — И я нет. — вздыхает Хенджин. — Но у нас не так много времени. Десять, может пятнадцать минут. Ты возлагаешь слишком много веры на Сынмина, но я думаю, что он где-нибудь, да запорется.  Сразу после этого, будто очнувшись от дремы, они торопливо сбегают по крыльцу. Дорожка к коттеджу Минхо такая же скользкая, как и во сне Чана, отчего в нем начинает зреть дурное предчувствие. Он пытается отогнать эти мысли, назойливые как мухи, но перед глазами все равно встает видение: он толкает дверь, она открывается, и перед ним вплоть до самого горизонта лужи крови. И это все его вина. Чан трясет головой, физически пытаясь избавиться от этих картин.  Хенджин пару мучительных минут колдует с замками, и вскоре дверь поддается. Чан невольно зажмуривает глаза, как только видит небольшой просвет. Но за дверью все оказывается так же, как и всегда: чистое, светлое пространство. Абсолютно пустое. Утренний свет падает в кухонное окно, отражаясь от начищенного, блестящего пола. Автоматически Чан идет в сторону кухни, того места, где Минхо ждал его во сне. Каждый шаг дается ему с трудом, и начинает казаться, будто ноги сделаны из спрессованной резины. На столе, где до этого лежало сердце Чонина, лежит почкообразный лоток, явно больничный, в котором лежат осколки ампул и несколько кусочков ваты.  — Разберемся с этим потом. Я думаю, что нам нужен второй этаж. — раздается голос Хенджина из-за спины.  — Да. — Чан делает шаг назад от стола, все еще пытаясь осознать, что им предстоит. Реальность кажется все еще неотделимой от кошмара прошлой ночи: он стоит на том же месте, где Минхо сказал ему, что убил Чонина, он видит тот же самый кухонный стол и даже тот же самый нож в подставке. Мир, который существовал только в его воспаленном воображении, был слишком сильно схож с тем, что он видит сейчас. Казалось, что он сейчас слишком резко обернется, и иллюзия спадет, обнажая лужу крови на полу и разбросанные куски плоти. Ужас всегда и был реальностью.  На втором этаже всего три двери, из которых одна ведет, по словам Хенджина, во вторую ванную. Остается две двери-близняшки белого цвета с круглыми золотыми ручками.  — Одна из них должна быть спальня Минхо, а вторая гостевая. — шепотом говорит Хенджин, будто опасается кого-то спугнуть. — Я ни разу не был здесь в гостях, но я представляю себе планировку примерно так.  Чан кивает ему и берется за ручку первой двери. Она прохладная, и ему кажется, будто она гудит в его руках непонятным волнением. Глубоко вдохнув, он толкает дверь. Из-за зашторенного окна в комнате висит полумрак, но Чан и так может сказать, что она пустая. Это спальня Минхо (и когда-то Джисона) — такая же чистая, аккуратная и безликая, как и весь дом. На всякий случай Чан щелкает выключателем, поморщившись от резкого желтоватого света. У Минхо действительно хороший и дорогой вкус — это спальня будто только что материализовалась со страниц интерьерного журнала. Напротив огромной двуспальной кровати стоял комод, который сверху украшало большое круглое зеркало и ваза с экзотическими цветами. Чонин бы наверняка сказал, как они называются и что они значат, но Чан даже не мог сказать, настоящие они или искусственные. В комнату тенью просачивается Хенджин, чтобы заглянуть в стенной шкаф.  — Тут ничего нет. — коротко говорит Хенджин. — Если не считать тонны дорогих шмоток.  Вокруг постели стоят два прикроватных столика: по одному на человека. На столике с левой стороны есть небольшая лампа, стакан с водой и книжка, из которой торчит сразу несколько разноцветных закладок. Сердце Чана неприятно сжимается, когда он смотрит на правый столик. Он совершенно пустой. Джисон наверняка держал на нем кучу милых сердцу мелочей, но Минхо лишил его абсолютно всего. Буквально стер Джисона и все доказательства его существования. Чан отворачивается обратно к двери, сглатывая неприятный комок в горле. Осталась еще одна дверь. А затем чердак, подвал, задний двор, лес… Возможно, Чанбин был прав, и они не должны были давать Минхо столько времени.  Расстояние до второй двери кажется Чану одновременно бесконечным и слишком коротким. Он берется за ручку, внутренне готовясь к худшему. Перед глазами вспышками проносятся все варианты того, что может его там ожидать. Между ними затесались и фрагменты воспоминаний, в каждом из которых Чонин счастлив и смотрит на него с обожанием. Господи, это ведь было совсем недавно: они лежали на цветочном поле, а впереди пролегало лето длиною в жизнь. Уже тогда он испытывал какую-то непонятную, но муторную тревогу перед будущим, боялся того, что с ними будет, но все равно череда событий, которая привела его к этой двери, кажется безумной и несправедливой. Чувствуя, как вспотела его рука, Чан толкает последнюю дверь, и она со скрипом поддается.  Этот звук, похожий на ноющий скрип или на когти по стеклу, будет еще много лет преследовать Чана в ночных кошмарах. В этих снах он мог оказываться в разных местах, искать разные вещи, толкать разные двери, но они всегда будут открываться с одним и тем же звуком, который он впервые услышал сейчас. В нем было одновременно что-то жалобное и жуткое, от чего хотелось защититься, выпустив клыки. Ощущая себя на грани панической атаки, Чан заходит в комнату. 

***

В ожидании Минхо Сынмин нервно мерил шагами площадь. Расстояние от фонтана до бордюра, сквозь трещину в котором нахально пробивалась трава, занимало пятнадцать шагов. До другого бордюра — еще двадцать четыре. На руках мертвым грузом висела спящая кошка. Сынмину хватило ума достать ее из клетки, и теперь ее теплое, но неприятно тяжелое и безжизненное тело покоилось у него на руках. Не менее тошнотворное ощущение таилось и внутри: Сынмин не был уверен, что он сможет надолго задержать Минхо. Он даже не знал, что ему сказать. Мыслями он возвращается к разговору с Чаном у себя дома, когда тот сказал ему, что Минхо удерживает его брата у себя. Виноват ли Сынмин в том, что не смог разглядеть в Минхо монстра за все те годы, что они были близки? Ему всегда казалось, что в глазах Минхо есть что-то нечитаемое, некий секрет, но на такой же он натыкался в глазах собственного брата и полагал, что это его собственная недальновидность. Что ж, это дорого ему обошлось. Но Сынмин был виноват и еще кое в чем: он до сих пор не мог поверить в то, что Минхо убил Джисона. Он даже с трудом верил в то, что тот удерживал Чонина с дурными намерениями. Всю свою жизнь Сынмин обожал Минхо, боготворил его и держал на пьедестале, падение с которого было для него даже более болезненным, чем для Минхо. Может быть, Чонин действительно решил сбежать, а Минхо просто ему помогал. Мальчик в последнее время был какой-то мутный, еще более грустный чем обычно. Сынмин трясет головой. Они с Минхо уже давно никто друг другу, но он продолжает защищать его до кровавых соплей даже в собственной голове. Сейчас не время до таких глупостей, как собственное сердце. Он должен сделать все ради того, чтобы Чонин был в безопасности, и если ради этого потребуется отказаться от нездоровой одержимости Минхо, то он наступит себе на горло. Отчего-то ему раньше казалось, что у них с Чонином впереди вся жизнь, за которую у него еще выпадет множество возможностей, чтобы сказать, как он его любит. Но сейчас он понимает, что этого времени никогда не было, а все, что уже было, он потерял. Надо было раньше говорить, больше любить и меньше ругаться, но Сынмин никогда не обладал даром видения будущего. Сердце почти вылетает из его груди, когда он видит Минхо, бегущего в его сторону. Даже с такого расстояния Сынмин может сказать, что тот выглядит плохо: бледный, помятый, растрепанный. Ему хотелось бы уже сказать, что он ненавидит Минхо за всю причиненную боль, но многолетнюю влюбленность не так уж и легко вырвать с корнем.  — Она жива? — резко спрашивает Минхо, подходя к Сынмину. Он пытается вырвать кошку из рук Сынмина, но тот отшатывается от него. — Не знаю. — слабо отвечает тот, делая шаг назад. Минхо хмурится и снова тянет руки к кошке, но Сынмин слишком одержим мыслью о том, что ему необходимо задержать Минхо. Он снова делает шаг назад, уже не думая о том, как странно выглядит со стороны.  — Что с тобой? — возмущенно спрашивает Минхо. — Отдай мне мою кошку. — Тебе наверное стоит отвезти ее к ветеринару. — робко говорит Сынмин.  — Сам разберусь. — обрубает его Минхо. — Сынмин, отдай мне мою кошку.  — Мы можем съездить вместе. Я знаком с нашим ветеринаром. Тут не очень далеко, и если мы ему позвоним…  — Скажи честно, ты дурак? — резко обрывает его Минхо. — Я его тоже знаю, я тут не первый день живу.  Сынмин облизывает губы, панически думая, что можно сказать, чтобы не сделать ситуацию еще хуже. Но он не успевает этого делать. Глаза Минхо, которые беспокойно бегают вокруг, неожиданно застывают в одной точке, а его лицо становится жестким.  — Почему здесь клетка? — резко спрашивает он.  Сынмин забыл убрать клетку. Осознание этого мгновенно погружает его в дурноту, а на лбу выступает холодный пот. Ему кажется, что он вот-вот упадет в обморок.  — Не знаю. — слишком быстро говорит он, боясь, что язык может отказать в любую минуту. — Она была тут, когда я пришел.  Минхо качает головой с небольшой улыбкой, и на секунду Сынмину кажется, что уже можно выдохнуть. Но следующие слова срывают с него шкуру живьем.  — Ты всегда отвратительно врал, Сынмин. Мог бы даже не утруждать себя этим, особенно со мной. Я ведь знаю тебя лучше всех.  — Я.. — начинает Сынмин, но Минхо поднимает руку, чтобы он замолчал. На его лице остро выделяется линия челюсти, и Сынмин знает, от чего это. Минхо в ярости.  Минхо действительно был в ярости. Его обвели вокруг пальца. Похожие эмоции он последний раз испытывал, когда Джисон сказал ему, что он странный: смесь злости и обиды, помноженная на желание дать сдачи. Он не мог поверить, что Сынмин, когда-то его единственный друг, поступил с ним так. Из всех людей в мире, именно тот, кого Минхо всегда считал ничтожеством и безвольной тряпкой, болезненно стукнул его по носу.  — Зачем ты украл мою кошку? — спрашивает он Сынмина, потирая переносицу. — Я не крал ее. — Сынмин снова прижимает кошку к груди, но на этот раз скорее в попытке чем-то прикрыться. — Честно. Я нашел ее такой. — Хватит держать меня за идиота.  — Не понимаю, о чем ты. — у Сынмина осталась только одна тактика, и она состояла в том, чтобы прикидываться дураком до последнего. Оставалось только молиться, чтобы она работала еще несколько минут.  — Раз ты не понимаешь, то я расскажу тебе. — Минхо делает небольшую паузу, за которую пытается собраться с мыслями. — Ты каким-то образом узнал, что Чонин у меня дома, и решил… отомстить мне? Неплохо с твоей стороны, ничего не скажешь. Я бы даже сказал, что ты впервые в жизни проявил смелость. Но зачем мы здесь? Почему ты просто не пришел ко мне? В ту же секунду в голову Минхо приходит ответ, который заставляет его застыть посреди своей речи. Сынмин специально вытащил его из дома, зная, что Чонин внутри. Это значит, что кто-то другой пришел за Чонином. Они развели его, как дурака. На ум тут же приходит загадочное отсутствие машины Хенджины возле его дома. Не зря он тогда насторожился: уже тогда следовало понять, что происходит нечто странное. Минхо не прощает таких обид.  — Раз уж мы с тобой добрались до правды, — продолжает он, глядя на лицо Сынмина, которое стало одного цвета с молоком. — то, наверное, можно и сказать, кто это все придумал. Кто сейчас обыскивает мой дом?  Сынмин облизывает губы. Это был провал с самого начала. Чан не должен был доверять ему, когда дело доходило до Минхо. В конце концов, Сынмин всегда чувствовал себя марионеткой в его руках, но в то же время страстно желал быть ей всегда.  — Тот следователь. Кристофер Бан Чан.  Минхо некоторое время молчит, пытаясь окончательно вникнуть во все. За один день он ошибся сразу в двух людях: сначала в Сынмине, полагая, что тот не способен на подлость, а затем в Чане, когда думал, что тот либо дурак, либо плевать хотел на Чонина. Выходит, единственный дурак здесь оказался он. От этой мысли у него начинает пульсировать в голове. Хочется кого-нибудь придушить или хотя бы просто уничтожить. — Зачем ты держишь у себя Чонина? Он ведь никогда тебе ничего не делал. — умоляюще говорит Сынмин.  — Не делал. — легко соглашается Минхо. — Он был мне нужен как заложник. — Заложник? — ошеломленно переспрашивает Сынмин. — Но зачем, Минхо?  — Хотел поговорить со следователем с глазу на глаз, но он, видимо, решил сделать все по-другому. — пожимает плечами Минхо. — Я уже и вовсе начал думать, что ему все равно на исчезновение Чонина. — Если бы не Кристофер Бан Чан, то я бы сошел с ума. — глухо говорит Сынмин. У него идет голова кругом, и он говорит первое, что приходит ему в голову. — Он лично организовал поиски, прочесал весь город и постоянно был со мной на связи. Он сделал очень много и для меня, и для Чонина. Я вижу, как он искренне заботится о Чонине и переживает за него, и я очень обязан ему за это. Минхо с легкой полуулыбкой опирается на край фонтана.  — Сынмин, ты все-таки очаровательный дурак. Скажи, пожалуйста, как ты думаешь, почему Кристофер Бан Чан действительно заботится о твоем брате? — Они друзья? — растерянно спрашивает Сынмин. В его душе начинает сворачиваться какой-то гадкий комок при виде лица Минхо. На нем выражение, с которым последний всегда говорил какие-либо гадости и оскорбления. Минхо с улыбкой приподнимает одну бровь.  — Они друзья? Ты серьезно не понимаешь?  — Не понимаю что? — повышает голос Сынмин. Где-то в голове Сынмина начинает зарождаться мысль, которая была у него еще с того дня, когда он впервые увидел следователя с Чонином на своей кухне. Но он всегда отгонял ее, потому что не хотел даже представлять себе ее в реальности. Местом пребывания этой мысли всегда были задворки сознания, но она никогда не уходила полностью. Наверное, он должен был понять это раньше.  — Ну же, Сынмин. — подбадривает его Минхо. — Пораскинь мозгами. Я в тебя верю. Истина ближе, чем кажется.  Между ними повисает дискомфортное молчание, которое кажется оглушающим. Примерно такая же пустота находилась и у Сынмина в голове, но он знал, что остались считанные секунды до того, как эту пустоту затопит самая черная информация в его жизни. — Кстати, ты заметил, что в последнее время у него появилось много новых вещей? — продолжает Минхо. — Как ты думаешь, откуда деньги?  — Он работает. Я даю ему деньги. Он вполне может за себя заплатить. — дрожащим голосом отвечает Сынмин. Он понимает, к чему ведет Минхо, но продолжает отчаянно отгораживаться от этой мысли мечом и щитом.  — Поверь мне, он очень дорого за них заплатил. Хочешь знать, каким образом? — Нет. Я не хочу знать. — отчаянно говорит Сынмин, хотя он и так знает. В попытке спастись от насмешливого взгляда Минхо он снова пятится. — Мне это неинтересно. Это не мое дело. Минхо качает головой, будто имеет дело с маленьким ребенком. Перед тем, как сказать следующие слова, он неспешно потягивается. — Кристофер Бан Чан спит с твоим братом. — спокойно говорит Минхо.  — Ты мне врешь. — быстро отвечает Сынмин. — Это вранье.  Но Минхо никогда не врал. Минхо всегда выбирал слова, словно оружие: острое, блестящее, четкое. Сынмин это знал, Сынмин ведь знал его лучше всех — столько вместе было пройдено до того проклятого душного лета. Он чувствует себя так, словно температура на улице снова близка к 30 градусам, а рот занят желтым маревом.  — Ни слова лжи, ты же меня знаешь. — Минхо поднимает обе руки вверх. — Да и зачем мне врать о таком?  — Но Чонин несовершеннолетний. — тупо говорит Сынмин, ощущая себя так, будто земля расплавилась под его ногами. — И он знает об этом.  — О, поверь мне, он знает. — издевательски говорит Минхо. — Думаю, что это ему и нравится.  Сынмин сглатывает, ощущая, как рот наполняет вязкая слюна, будто его сейчас вырвет. Ему действительно нехорошо: еще несколько часов назад он говорил Кристоферу Бан Чану лично, что он очень рад, что тот заботится о Чонине, а тот мило улыбался ему в лицо и обещал сделать все возможное для того, чтобы помочь. Какая же тварь. Сынмин убьет его. Убьет как только сможет выгнать из головы воспоминание о том, как следователь ночью приносит его брата домой и говорит, что он перепил, а потом предлагает с ним остаться. Что тогда на самом деле произошло перед тем, как Чонин отключился? И как Сынмин мог просто оставить их вдвоем и уйти по своим делам? — И знаешь почему это произошло? Я тебе скажу. Ты никогда не давал ему достаточно любви и внимания, вот он и стал жертвой извращенца, и странно, что только сейчас. Хотя кто знает… — на одном дыхании говорит Минхо, пока Сынмин не перебивает его, чувствуя как к горлу в равных пропорциях подступают желчь и отчаяние.  — Заткнись. Закрой рот прямо сейчас, иначе я клянусь, что сверну шею твоей кошке у тебя же на глазах.  На самом деле Сынмин мечтает о том, чтобы шею свернули ему. Он знает, что Минхо прав. Он всегда это знал. Но сейчас уже поздно пытаться исправить годы недопониманий и обид между ним и Чонином, да и еще не придумали изобретение, которое могло бы компенсировать это за несколько минут. Все, что Сынмин сейчас понимал — это то, что уже действительно поздно пытаться быть хорошим. Он должен тоже показать клыки жизни в ответ на ее. Во взгляде Минхо читается удивление, и впервые Сынмину кажется, что он видит там долю уважения.  — Окей. — тут же говорит Минхо. — Ну, раз мы все порешали, отведешь меня в участок?  — В полицию? — глупо переспрашивает Сынмин.  Минхо пожимает плечами, и неожиданно Сынмину становится видно, каким же он выглядит уставшим. Это была не просто сегодняшняя помятость, а отпечаток, лежавший на нем со дня смерти Джисона.  — Я устал. — словно подтверждая его мысли говорит Минхо. — Я бы даже сказал, что заебался. Это не жизнь, а какая-то затянувшаяся агония. Раньше я думал, что легче умру, чем позволю себе лишиться нормальной жизни, но сейчас мне уже все равно.  Он протягивает руку Сынмину, улыбаясь: в этой улыбке нет ничего веселого, но она по-своему искренняя. Это улыбка человека, который верит в то, что его страдания можно закончить, даже если это и дастся огромной ценой.  — Отведи меня в полицию, Сынмин. — повторяет Минхо, и Сынмину кажется, что тот почти плачет. Минхо, которого он знал всю жизнь, никогда не плакал.  — Ты единственный, кому я доверяю это сделать.  Трясущейся рукой Сынмин касается ладони Минхо, зачарованно наблюдая за тем, как тот переплетает их пальцы. Он так долго об этом мечтал, что даже сейчас не находит в себе сил на то, чтобы отказаться от наслаждения моментом. Поднимая глаза на Минхо, Сынмин понимает, что тот действительно плачет. В его глазах странным образом сочетается боль и решимость, природу которой Сынмин не понимает ровно до тех пор, пока Минхо не склоняется к нему. Он целует его очень коротко, но крепко, хотя мог и вовсе бы не прилагать к этому никаких усилий. Сынмин бы все равно запомнил это навсегда. В момент, когда их губы соприкасаются, Сынмин понимает, что он всегда будет слаб перед Минхо, независимо от количества пройденных лет и обид.  — Прости меня. Я правда никогда не хотел делать больно ни тебе, ни твоему брату. Я много думал в последнее время… — Минхо вытирает лицо рукавом куртки. Его образ расплывается перед глазами Сынмина и он понимает, что тоже плачет. — Я много думал о том, как могли бы сложиться наши с тобой жизни, если бы я ответил тебе взаимностью. За это тоже прости — за то, что выбрал не тебя. Я любил тебя, но не так, как тебе хотелось. Они по-прежнему стоят около фонтана в центре площади, слегка сжавшись от ветра: им обоим кажется, что их жизни кончены, но по совершенно разным причинам.

***

Хенджин был прав: это гостевая комната. Небольшое, чистое пространство с белыми стенами, в котором нет почти никакой мебели, кроме кровати, письменного стола и небольшого шкафа. Эта комната настолько похожа на настоящую комнату Чонина, что это может показаться злой шуткой. Но сейчас для Чана это не имеет никакого значения. Он пока не видит комнату целиком, но ему кажется, что в ней кто-то есть. Страх спугнуть это ощущение, страх ошибиться парализует его тело, и он судорожно сжимает в руках дверную ручку, не делая ни шага вперед. Осталось всего ничего до ответа на все его вопросы, и теперь Чан не уверен, что он это выдержит. Судя по всему, Хенджин за его спиной разделяет похожие чувства.  Сглотнув, Чан заходит в комнату, чувствуя бешеную пульсацию в ушах и бьющуюся внутри панику. В этот момент он ощущает абсолютно все: узкую полоску света, которая пробивается между шторами прямо ему на лицо, запах лекарств в воздухе, легкую скрипучесть полов, дыхание Хенджина за спиной. Сейчас он либо познает настоящее счастье, либо умрет на месте. При виде Чонина, который действительно здесь и лежит на кровати, ноги почти полностью отказывают ему, и он чудом не падает. Сердце колотится в груди как бешеное, но вместе с этим Чана охватывает странное спокойствие. Теперь, когда он видит, что Чонин здесь, все будет в порядке. Это было его единственное желание, и теперь он ощущает себя так, будто одновременно наступил день рождения, Рождество и все остальные праздники мира. Кто-то свыше смилостивился над ним, и Чан никогда этого не забудет. Где-то за его спиной жалобно причитает Хенджин, но ему уже все равно. Осторожно, по ощущениям едва касаясь пола ногами, Чан подходит ближе к Чонину, с опаской глядя на его умиротворенное спящее лицо, словно на его месте в любой момент могла появиться дьявольская маска смерти. Чонин лежит на боку, поджав одну руку под себя, а вторую слегка вытянув перед собой в странной позе. В вену на его хрупком запястье воткнут катетер, прозрачной змеей вьющийся к капельнице. Борясь с тошнотой от внезапного приступа паники, Чан проверяет пульс. Он есть. Чан закрывает капельницу резким движением, и тут же без сил садится на кровать рядом с Чонином, аккуратно положив руку ему на пояс. Ему нужно немного так посидеть, заземлиться, ощущая живое присутствие Чонина рядом. Тело под его рукой такое же, каким Чан его запомнил, когда касался в последний раз. Но последнего раза больше не будет: теперь он никогда его не отпустит. Здесь, сидя на кровати в доме, в который он пробрался словно вор, Чан дает себе обещание: даже если когда-то им с Чонином снова придется расстаться, в его руках всегда останется поводок, за который тот сможет потянуть Чана в момент, когда ему понадобится помощь. Он всегда придет.  Из размышлений его вырывает Хенджин, который аккуратно берет Чонина за руку и вытаскивает оттуда иглу. Затем он разворачивается к штативу и снимает с него безликий резервуар без опознавательных надписей.  — Это я возьму с собой. — говорит он, не оборачиваясь. — Ты вези Чонина в больницу, а я задержусь. Посмотрю те пятна крови, про которые ты говорил и поищу еще что-нибудь.  Чан кивает, поднимая Чонина на руки. Он больше никогда его не отпустит. Между ними нет никакого расстояния, и теперь Чан может слышать, как тихо бьется сердце Чонина совсем рядом с его собственным. Бережно придерживая его как китайский фарфор, Чан выходит на улицу, наконец-то вдыхая воздух полной грудью. Он действительно сделал это: спас Чонина. Даже если сейчас на него с неба упадет метеорит, он умрет счастливым человеком. В этой Вселенной ничего не имеет значения кроме любви, и он сделал все для этой любви. Свет победил тьму, ночной кошмар наконец-то закончился, и теперь они будут жить, пусть даже если и не совсем долго и не всегда счастливо. Йеджи и Феликс уже ждут его около машины: по всей видимости, они стоят тут достаточно давно, нарушив запрет Хенджина на выход из дома. У Чана нет ни сил, ни желания на них злиться. Все, о чем он сейчас думает, это о том, как бы побыстрее сесть в машину и довезти Чонина до больницы.  — Запрыгивайте назад. — коротко говорит он, догадываясь, что от подростков так просто не отделаться. — Будете смотреть за Чонином, пока я буду за рулем.  Он не успевает завести машину, когда у него звонит телефон. На дисплее высвечивается имя Чанбина. Хмурясь, Чан снимает трубку.  — Ты был прав. — сразу без приветствий начинает хмурый голос Чанбина. — Это все сделал Минхо.  — Я знаю. — вздыхает Чан. — Мы сейчас едем в больницу.  На заднем плане в телефоне слышны какие-то крики и грохот. Сегодня у всех будет тяжелый день.  — Я не понимаю. — говорит Чанбин, обращаясь даже не к Чану, а к миру в целом. — Не понимаю. Чего ему в жизни не хватало? За что он так с людьми?  — Не пытайся понять психопатов. — мягко отвечает Чан. — Они другие. Это как пытаться понять волка, который мечтает только о том, чтобы вцепиться в тебя зубами.  Некоторое время Чанбин молчит, тяжело дыша в трубку.  — Я тоже приеду в больницу. — коротко говорит он. — Дождусь Хенджина и поедем вместе.  Положив трубку, Чанбин роняет голову на руки, лежащие на столе. Течение, по которому он плыл всю свою жизнь, все-таки принесло его в тупик. Он не защитник порядка, которым всегда себя воображал, а просто придурок. Не смог спасти ни Джисона, ни Чонина. Более того, он жалел человека, который стоял за всем этим огромным количеством горя. Чанбин чувствует, как его начинает мутить от воспоминаний о том, сколько раз он останавливался, когда встречал Минхо, чтобы по-дружески поболтать с ним и поддержать, закрыв глаза на личную неприязнь. Но вместе с этим в нем начинает закипать злость, желание сломать Минхо, увидеть его кончину собственными глазами, как он когда-то увидел вспоротое тело Джисона. Чанбин знает, что это опасные мысли: он, может и не гений, но и не дурак. Люди, склонные к импульсивным поступкам, зачастую находили себя после таких мыслей с ножом в руках, не понимая, как это произошло. Чанбин не собирается этого делать. Он не будет жертвовать своей карьерой и всей своей жизнью ради мести Минхо. Как бы ему этого не хотелось, но Чан все-таки прав: это не имело смысла. Минхо никогда ничего не поймет.  — Я пойду посижу на улице. — Чанбин поднимает голову и натыкается взглядом на Сынмина, который слегка пошатывается. У него мучительное выражение лица и бледная кожа, из-за чего он выглядит как жертва морской болезни. — Мне нехорошо.  — Жди нас с Хенджином там. — коротко отвечает ему Чанбин. — В больницу поедем все вместе.  Сынмин буквально вываливается из отделения полиции, ощущая себя хуже, чем когда напился в первый раз. Он присаживается на корточки прямо около входа, обхватив голову руками, потому что больше не в силах терпеть то, как бешено там носятся мысли. Точнее одна мысль о том, что Минхо сказал ему тогда, у фонтана. Сынмин не сомневается в том, что тот говорил ему правду о том, что следователь спит с его братом. Он и сам должен был догадаться до этого, потому что все это было глупо с самого начала: верить в то, что тот проводит время с Чонином и тратит на него деньги, потому что они хорошие друзья. В мире не бывает хороших людей, но зато полно тех, кто преследует свои извращенные интересы любой ценой.  В его голове проносятся воспоминания о том, каким Чонин был стеснительным в детстве, как он постоянно прятался за мать, когда они встречали кого-то на улице, как он мучительно краснел когда кто-то пытался с ним поговорить; о том, как он постепенно отдалялся от Сынмина, превращаясь из милого ребенка в забитого подростка, и о том, каким грустным и подавленным он был последние дни. Сосредоточиться на этих мыслях ему мешает какой-то странный звук, похожий на вой. Очнувшись от странного состояния, в котором он пребывал, Сынмин с ужасом осознает, что все это время выл он сам. Он резко закрывает рот, от чего начинает судорожно кашлять, обливаясь слезами и соплями. Именно в этот момент кто-то начинает аккуратно вытирать его лицо, слегка придерживая за нижнюю челюсть. Касания настолько легкие и нежные, будто человек боится, что Сынмин может развалиться от любого неаккуратного движения. Сморгнув слезы, Сынмин наконец-то фокусирует взгляд на лице человека, который сидит рядом с ним на корточках. Это оказывается Хенджин.  — Порядок? — уточняет тот, сжимая в руках грязный бумажный платок.  — А что, по мне не видно? — резко спрашивает Сынмин, параллельно испуская какой-то постыдный хлюпающий звук. — Полный порядок.  Хенджин поджимает губы, скручивая салфетку в руках. Их колени соприкасаются, и Сынмин ощущает тепло, исходящее от его кожи. — Прости, это был глупый вопрос. Мы собираемся ехать в больницу, ты же с нами?  Происходящее подкосило Сынмина в прямом смысле: он не смог даже встать без помощи Хенджина. Тот же безропотно буквально несет его на себе, поддерживая рукой за талию и бубня что-то о том, что все будет хорошо. Пребывая в каком-то бесконечном анабиозе, Сынмин ни о чем не думает, но в хорошее тоже не верит. Он просто позволяет везти себя в машине, затем вывести оттуда и довести до лифта, а после — поднять на неизвестный этаж. Двери раскрываются с металлическим лязгом, и в просвете между ними виден человек, стоящий в коридоре.  — Иди и скажи ему спасибо. — Чанбин слегка подталкивает Сынмина в спину. — Если бы не Чан, мы бы не вытащили твоего брата оттуда.  Всю свою жизнь Сынмин искал виноватого во всех своих проблемах и наконец-то нашел его: он действительно быстрым шагом идет в сторону Чана, но отнюдь не с благодарностью. Если бы он только узнал об этом пораньше… тогда Кристофер Бан Чан бы уже давно завидовал мертвым. Подумать только, а ведь Сынмин впустил его в свой дом и доверял ему, даже дал пароль от сейфа. Этот следователь постоянно совал свой огромный нос, а затем и не только его, не в свои дела, и сейчас Сынмин быстро отучит его от этой привычки. Впервые в жизни он жалеет о том, что никогда так и не озадачился покупкой оружия, несмотря на то, что Хенджин много раз ему советовал. Если бы сейчас у него был пистолет, то с каким наслаждением он бы выстрелил в следователя: сначала по коленям, затем между ног, а затем бы просто ударил прикладом по виску до блаженного хруста. Чан не видит того, что к нему идут: он слишком занят чем-то, что печатает в телефоне. На его лице слегка озабоченное выражение, и он выглядит так, будто не спал пару суток; Сынмин мог бы пожалеть его, но он не будет этого делать. Он убьет его. В его руках буквально физически ощущается зуд, просящий крови человека, превратившего жизнь Чонина в ад. Еще недавно Сынмин ощущал себя жалким и обманутым, но теперь это все трансформировалось в чистую ярость при виде человека, для которого она была предназначена. При звуке шагов Чан отрывается от телефона и немного удивленно смотрит на Сынмина, будто может читать его мысли. Но это неправда: если бы он мог их прочитать, то испепелился бы прямо на месте от обжигающей ненависти Сынмина. Как же сильно он его ненавидит. Все его тело охватывает дрожь, близкая к трясучке, и уже в следующую секунду он бьет Чана прямо в центр лица. К его огромному сожалению, тот не падает замертво, а лишь немного пошатывается. Он хватается рукой за свой нос, и по его пальцам течет кровь, но вместо облегчения Сынмин испытывает острую боль в плече, в которое кто-то вцепился.  — Ты вообще сдурел? — это Чанбин, который особо не церемонясь, отталкивает Сынмина назад. — Это вместо спасибо?  — Он спал с моим братом! — выплевывает Сынмин, ощущая, что близок к истерике. Чанбин пару секунд растерянно смотрит на него с открытым ртом, но затем его лицо принимает неожиданно жесткое выражение, и он толкает Сынмина с такой силой, что тот падает назад и бьется головой о железные стулья, стоящие в коридоре.  — И кто тебе сказал такую хуйню? — резко спрашивает Чанбин. Он немного расплывается в глазах Сынмина, но даже так видно, что он в ярости.  — Минхо. Минхо сказал мне об этом.  — И ты ему поверил? — Чанбин снова приближается, и Сынмин инстинктивно вжимается в скамейку. Ему кажется, что из его носа тоже течет кровь. — После того, как он убил Джисона и Бог весть что делал с твоим братом?  — Отстань от него. — кто-то кладет Сынмину руку на лоб, и он может не глядя понять, что это Хенджин. — Ему и так тяжело.  Как только Хенджин уводит Сынмина вглубь коридора, между Чаном и Чанбином повисает тишина. Последний смотрит в пол, явно крепко о чем-то задумавшись, а Чан не решается ничего сказать. Удар у Сынмина был достаточно неплохой, и, скорее всего, его нос сломан. Но проблема была не в этом. Теперь, когда Сынмин обо всем узнал, у него будут проблемы гораздо больше сломанного носа.  — Это правда. — Чанбин даже не спрашивает, а сразу говорит с утвердительной интонацией, продолжая глядеть в пол.  — Правда. — Чан больше не видит смысла это скрывать. Тщетные попытки оставить все в секрете лишь растянули мучение во времени и сделали его параноиком.  — Какого хуя, чувак? — растерянно спрашивает Чанбин, наконец глядя на него. Он выглядит не злым, но растерянным и разочарованным. — Ты же знал, что он несовершеннолетний. Я тебе лично об этом сказал.  Чан облизывает губы, думая, что сказать дальше. На вкус они оказываются солеными, значит нос все-таки сломан.  — Я не знал. — честно отвечает он. — Я потому и спрашивал, что не знал об этом. А потом уже не смог его оставить. Это трудно объяснить, но я действительно люблю его. Чанбин нервно хихикнул, протирая рукой лицо.  — Скажи, что ты шутишь, пожалуйста. — взвизгивает он. — Это просто ебануться можно. Ты себя вообще слышишь, что ты там говоришь?  — Послушай, я и так знаю, что ты не собираешься вникать в то, что я буду говорить. — Чан устало проводит рукой по лицу. Он никогда не сможет объяснить другим людям свои отношения с Чонином, а в глубине души и вовсе осознает, что на месте других отреагировал бы так же. — Ты уже сделал свои выводы. Я свои тоже сделал уже давно и решил, что для меня Чонин важнее, чем мнение других людей.  — Ты с ума сошел. — заключает Чанбин. — Просто с ума сошел. Я поверить не могу, что ты… из всех людей, которых я знаю… оказался способен на такой конченный поступок. Какой, блять, люблю его? Отвали от ребенка, пока я тебя не придушил.  — Я… — Все, завали ебало. Не хочу слушать. Шаги Чанбина вскоре растворяются в гуле, стоящем в больнице. Чан провожает его немного сгорбившуюся спину взглядом, снова неосознанно касаясь носа. Он должен был предсказать это.  Трясущимися руками Чанбин несколько раз подряд толкает дверь перед тем, как она все-таки открывается, и он вываливается на дневной свет совершенно дезориентированный. И это он, когда-то самый сильный человек в классе, а затем и в академии, способный согнуть пополам металлический прут. Половину, если не большую часть, силы ему всегда придавало желание покрасоваться, но теперь оно отсутствовало полностью, наряду с остальными желаниями и мыслями.  — Все ебанулись. — шепчет себе под нос Чанбин, утирая пот со лба. Он весь вымок, как свинья, и дело явно не в погоде. — Вы все просто ебанулись.