лети, лепесток, лети

Юля       Жизнь имеет свойство преподносить сюрпризы независимо от нашего желания. Хотела пойти на Сквер, а оказалась на Проспекте. И всё из-за Лизы. Она в тот день как с утра встала, так и завелась – всё ворчала и ворчала, ворчала и ворчала.       А что я могла сделать? До зарплаты ещё неделю как-то жить требовалось, а ей вынь да положи десять тысяч. Да где я их ей возьму? Нет, понятно, что деньги у меня были. На депозите. Но ведь на дело! Я целых четыре года, можно сказать, по копейке их набирала, а она так, за здорово живёшь, предлагает снять всё за полгода до конца срока и дать ей денег! Ага, сейчас! Разбежалась, бегу и прыгаю. Пусть у папочки просит, он у неё богатый. И вот идёт и бубнит, бубнит, что я, видите ли, её не люблю, и очень жадная стала, денег мне для неё жалко. Да, жалко. Жалко! А почему я должна её содержать? Взрослая женщина, здоровая, как лошадь, – пойди и заработай! И ни у кого просить не придётся. Я же вот с нуля начинала, у меня, блин, первые три месяца даже кровати не было, на полу спала, одни макароны ела. И ничего, выкарабкалась, и ни у кого денег не выпрашивала. И ладно бы на что-то жизненно необходимое просила! Я ведь знаю, что на следующий же день в «Джокере» половину этих денег просадит.       Понятно, что вслух я ничего не сказала. Так, про себя позлилась, а вслух только: «Лиза, нет у меня денег, нет, снять не могу, нет, до зарплаты штука осталась, нет, не жадная, да не могу, говорю я тебе: не мо-гу!» И так по кругу, сто девяносто раз, пока вместо Сквера мы не выкатили на Проспект.       События ведь, бывает, происходят независимо от того, хочется нам, чтобы они происходили или нет. И ничего тут поделать нельзя, потому как жизнь вообще набор случайностей, которые цепляются одна за другую, как шестеренки, и так и катятся, катятся, пока на кого-нибудь не наткнутся.       Утро было холодное. Вроде бы и июль начался, но как-то прохладненько. Может быть, потому что дождь собирался, и небо было уже такое свинцово-серое, хмурое. Ветер просто сумасшедший, особенно на переходе. Ведь есть же в других местах крытые переходы! Там хоть не так дует. А тут идешь по этому бесконечному мосту, ветром тебя мотает, холодина, бр-р-р! Вот поэтому не люблю сюда ходить, лучше уж на Сквере садиться. Но раз уж сюда ноги привели, то не возвращаться же?       Лиза всё никак не затыкалась. Иногда я совершенно её не выносила. Так и хотелось взять и тряхануть, как следует, чтобы она перестала, наконец, бубнить. Но я не могу. Я не умею людей на место ставить. Иногда мне кажется, что я, как была провинциальной девочкой из дальнего райцентра, так и осталась. Словно и не в городе жила эти девять лет. Как будто вчера приехала, стою вся такая растерянная на вокзале и не знаю – то ли вправо бежать, то ли влево, то ли на месте стоять, пока всё само не случится. Вот так и с людьми. Надо бы как-то ответить, а я почему-то сразу ждать начинаю, когда всё само собой рассосётся. Или со всем соглашаюсь. А Лиза этим пользовалась. Она ведь девушка неглупая, сразу поняла, что я не умею спорить и ругаться. Но как же иногда доставал этот её бубнёж!       Что у нас за отношения, боже мой? Зачем я ей нужна? Для галочки? У неё таких галочек, светочек, верочек, наташенек в каждом дворе по восемь штук живёт.       И только сошли мы с моста, как Лиза выдала такое, что я совсем не смогла перенести:       – Юль, а знаешь, мне так-то тридцать тысяч надо. Лучше же у одного занять, да? Я тебе верну, честно.       – Лиза, ты совсем ориентиры потеряла? – у меня даже дар речи пропал от её предложения. – Зачем тебе эти деньги? Вот скажи мне честно, на черта тебе понадобились тридцать штук, а? И почему ты решила, что у меня есть столько денег?       – А ведь есть они у тебя, я же знаю. У тебя на счету тысяч пятьдесят лежит. По любому, – Лиза улыбнулась мне такой всезнающей улыбкой, с таким чувством превосходства, что внезапно захотелось эту её улыбку смять, скомкать ударом. От ярости у меня даже руки затряслись.       А Лиза тут же добавила, улыбнувшись ещё шире:       – Ты, Юль, всё равно никогда это своё дело не откроешь, лучше дай мне сейчас денег, а я тебе их верну потом, купишь себе шмоток, телевизор нормальный, а?       Вот в этот момент я была готова сказать ей всё наконец-то. И что меня достали эти её бабы в каждой подворотне. И что она ко мне приходит только поспать и пожрать. Что ей на меня ей наплевать. И если уж с девушкой почти год спишь, то можно было бы и не делать вид, что мы познакомились лишь позавчера, когда встречаешь очередную знакомую. А уж как мне осточертело её бесконечно финансами снабжать, так и вовсе невозможно было передать словами. Я уже даже рот открыла:       – Знаешь что, дорогая!..       И тут я услышала странную тетку на той стороне дороги. Мы как раз стояли на светофоре, когда Лизе пришла в голову эта великолепная идея сменить десять тысяч на тридцать в своих запросах. Горел красный, но женщину в тонком, прозрачном пеньюаре это не смутило, она бежала по проезжей части и хрипло орала, не прерываясь: «Уходи-уходи-уходи-уходи-уходи-уходи!»       Где-то за поворотом звякнул трамвай. Наверняка из трамвая эту тетку и видно не было, а она бежала прямиком на пути. Лиза затеребила меня за рукав.       – Пошли, ненормальных не видела никогда?       Я отмахнулась. За женщиной молча бежала девушка. На секунду она приостановилась, поглядев на светофор впереди – всё ещё горел красный, и тут же рванула вперёд. Лиза всё дергала меня за рукав.       – Отстань, – я снова выдернула рукав.       Пути шли по центральной части проспекта, из-за чьей-то прихоти вымощенной именно в этой части булыжником, мокрым после поливальной машины. Тётка запнулась, заскользила, потеряла тапочку и медленно-медленно, как мне показалось, стала заваливаться на рельсы. Орать она перестала, но как только трамвай выскочил из-за поворота, закричала снова. Девушка уже подбегала к перекрестку, но и ежу было понятно, что выдернуть из-под колёс упавшую тётку одна она не сможет. Лиза меня снова хотела схватить за рукав, но я уже бросилась наискосок через перекресток. Лера       Как правило, я вставала около шести утра и готовила завтрак. Марине нравилось вставать рано, пить кофе, пока шум за окном не разрастался до гвалта. Тогда она закрывала окна, и мы начинали рабочий день. За три года работы я, хотя и вставала с трудом по утрам, свыклась с таким графиком, тем более что обычно рабочее утро было длинным и медленным, даже слегка ленивым. Она никогда не торопилась и не подгоняла меня, за что я ей очень была благодарна. Когда мама заболела, и пришлось бросить очное отделение, я набегалась вдоволь между работой, больницей и сессиями на заочном. Здесь работы было много, но она не напрягала так сильно, хотя рабочий день у меня был очень длинным. Всегда было место отдыху.       Почему я встала тогда так рано, я уже не помню. Просто проснулась в пять от какого-то неясного шума. Конечно, в квартире была сигнализация, и этаж был четвертый, но я в глубине души всё равно немного боялась. Это как привычка ночевать дома, от которой сложно избавиться, и любая поездка превращается в пытку страхом и бессонницей. Так и тут – малейший посторонний звук, и я вскакиваю и не могу заснуть.       Наверное, как раз в этот момент и началось сумасшествие. Но я этого не знала. Посидев и подождав, не повторится ли этот звук, разбудивший меня, встала, полностью оделась, зажгла свет, хотя было уже достаточно светло – просто сработал рефлекс – и пошла по квартире. Мне было страшно, да, но куда страшнее было просто сидеть на кровати и представлять, что же там происходит, за пределами твоей комнаты.       В квартире на ночь остались только мы с Мариной, Вадима она отослала. У неё разболелась голова под вечер, так что и дела мы закончили рано. Я пошла к ней, по пути открывая двери других комнат. Везде было тихо и пусто. Когда раздался ужасный крик Марины, я как раз пересекала столовую. Крик был таким громким и страшным, что я вздрогнула, вскрикнула сама от неожиданности и бросилась к Марине. На бегу мне представилась сотня-другая различных кровавых картин, но к тому, что я увидела, я была не готова.       Марина была одна в своей комнате, она пятилась от окна, защищаясь рукой, и непрерывно кричала. Сначала я не могла разобрать, что она кричит, но потом из захлебывающихся звуков вырвалось четкое «Уходи! Уходи!». Марина тряслась от страха, но в окне никого не было. Я окликнула её, но она даже не повернулась. Она не слышала меня в этом своём приступе, и, похоже, не видела. Очевидно, она встала с постели, когда что-то напугало её. На полу валялся стакан в луже воды. На столе таблетки. Окно было приоткрыто, и ветер раздувал занавески. Марина была не одета, на теле только пеньюар, слишком легкий и тонкий, чтобы защитить от холодного ветра, но её это не волновало. Я никогда не видела Марину неприбранной, она всегда являлась в столовую к завтраку отлично одетой, накрашенной и собранной, и её вид меня удивил. Волосы были взлохмачены со сна, лицо чуть отекшее, сквозь ткань было видно, что тело дряхлеет. Я была смущена этими признаками женского старения. И тем, что, в сущности, увидела обычно тщательно скрываемое, интимное, то, что может ранить женщину, если об этом напомнить. Днем возраст Марины был не так заметен, как в сером свете дождливого утра. Наверное, она всегда вставала рано утром, чтобы привести себя в порядок, просто я не слышала, сонная с утра и занятая завтраком.       Я попыталась её обнять, чтобы успокоить, но она смотрела мимо, в сторону окна. Как только моя рука коснулась её плеча, она коротко вскрикнула, оттолкнула меня и бросилась бежать из комнаты. И всё это время не переставая жутко кричать. Я так испугалась, что растерялась: что же мне делать? Позвонить в полицию? Или в скорую?       Хлопнула входная дверь и тут же сработала сигнализация. Я бросилась отключать. Не хватало тут ещё ребят из охранного агентства. Слышно было, как Марина бежит по лестнице, забыв про существование лифта, и не перестает кричать.       Звонить я никуда не стала. Схватила ключи, телефон, сунула в карман юбки и побежала вниз, за Мариной, надеясь, что она не выскочит из подъезда в таком виде.       Я ошибалась. Она не только выскочила из подъезда, она уже бежала вдоль улицы. Тонкая материя развевалась на ветру, тапочки шлепали по асфальту. Я вздохнула и бросилась вдогонку. Кричать ей вслед я не решилась. Не ясно было, что же такое с ней случилось, да и вряд ли она была бы мне благодарна, если бы я стала кричать на всю улицу её имя, в то самое время, когда она бежит практически голая и совершенно безумная.       На дорогу я выскочила тогда, когда трамвай уже выезжал из-за поворота. Он тормозил, и за скрежетом железа по железу не стало слышно криков Марины. За стеклом кабины трамвая сидела женщина в рыжей жилетке с открытым ртом. Рот шевелился, видимо, она тоже что-то кричала. Почему-то я слышала только, как визжат колеса, как цепляются они за рельсы. Я уже подбежала к упавшей на рельсы Марине, а трамвай ехал всё ещё слишком быстро. На какую-то секунду мне захотелось закрыть глаза – может быть, трамвай успеет остановиться и всё будет хорошо, но было понятно, что я – единственный шанс Марины уцелеть.       Она была тяжелая, обмякшая, голос хрипел. Непонятно было, куда она смотрит, что она видит – трамвай с кричащей в нём женщиной или что-то своё, что её напугало. Я потянула Марину на себя изо всех сил, но она сдвинулась лишь на полметра. В тот момент я перестала думать о трамвае. Надо было только стащить Марину с рельсов. Только это меня волновало. Внезапно Марина стала легче, я рванула её, что было силы на себя, и свалилась на брусчатку. На меня упала Марина, рядом с ней, на колени, какая-то девушка. Трамвай, высекая искры колесами, чуть накреняясь, прогрохотал мимо и остановился метрах в пяти за перекрестком.       Из него выскочила та женщина, водитель, которая что-то кричала за стеклом. Она бежала к нам с перекошенным ртом и кричала, кричала, кричала. Смысл слов до меня не доходил.       Остановилась какая-то машина, из окна высунулся водитель. Он тоже что-то говорил. У меня в ушах всё ещё стоял грохот трамвая. На другой стороне дороги стоял невысокий паренек и смотрел в нашу сторону, но с места не двигался.       Девушка что-то отвечала женщине из трамвая, стаскивая с себя рубашку. Я смотрела на неё и не понимала, зачем она это делает. Женщина повернулась и побежала к трамваю, машина, притормозившая рядом, тоже тронулась. Загорелся зеленый.       Девушка присела рядом, взяла меня за подбородок и осмотрела, поворачивая голову. Кажется, она подумала, что я стукнулась, падая. Затем она быстро похлопала Марину по щекам. Глаза Марины были закрыты, наверно, она потеряла сознание. «Так вот почему я не слышу, как она кричит!» – подумалось мне.       Ещё одна машина притормозила рядом, девушка что-то ответила на вопрос, и машина уехала. Я села, придерживая рукой голову Марины. На неё уже была накинута рубашка той девушки. Она что-то говорила мне. Я помотала головой. Она снова присела ко мне и зачем-то ещё раз осмотрела голову. Потом несильно, но резко похлопала по щекам.       – Слышишь меня? Ты меня слышишь? Надо её унести на тротуар, тут нас сбить могут. Ты меня поняла? Слышишь меня?       Девушка смотрела мне в глаза, продолжая удерживать мою голову. Я утвердительно кивнула головой. Шок проходил. Мы приподняли Марину, девушка продела вялые, безжизненные руки Марины в рукава своей рубашки, застегнула на пару пуговиц и скомандовала:       – Ну, взяли!       Марина оказалась даже тяжелее, чем когда я тащила её с рельсов. Я увидела, что девушка, спасшая Марину, оборачивается на паренька на той стороне дороги.       – Лиза, в конце-то концов, помоги уже нам!       Паренек оказался женщиной лет двадцати восьми в зеленой майке и мятых зеленых же широких штанах. На плечи была наброшена легкая куртка, волосы коротко стрижены – её легко было и вблизи принять за смазливого невысокого парнишку. Мы дождались, когда она, не торопясь, подойдет, и подхватили Марину втроём: Лиза за ноги, мы – за подмышки. Тротуар, показалось, находился в километре от нас – так было тяжело нести безжизненное тело.       На тротуаре девушка снова похлопала Марину по щекам, поискала пульс, улыбнулась удовлетворенно, когда Марина открыла глаза.       Я боялась, что та снова закричит этим своим ужасным голосом, но в глазах у Марины застыл вопрос. Она явно не понимала, где она и что происходит.       – Вы меня слышите? – девушка занялась Мариной. – Можете подняться сами? Как Вы себя чувствуете?       – Да, да, – голос Марины хрипел и не слушался. – Ужасно голова болит. Марина поморщилась и попыталась подняться.       – Что случилось? Как я здесь?.. Боже!       Она увидела, как она одета и растерялась. Чужая рубашка едва прикрывала бедра Марины, тапочек не было, они остались где-то на рельсах. Босые ноги были грязными и исцарапанными.       – Что со мной произошло?       – Вы под трамвай чуть не попали. Помните, как на улице оказались?       – Нет, – Марина чуть заметно покачала головой и тут же поморщилась от боли.       – Где вы живёте? – обратилась девушка ко мне. – Надо к врачу обязательно, может быть, вы обе ударились при падении.       Я назвала адрес.       – Ясно, – кивнула девушка. – Пошли, нечего тут торчать.       Мы вдвоем подхватили Марину с обеих сторон и медленно повели к дому. Лиза шла позади, сунув руки в карманы. Юля       Тётка та чокнутая ужасно тяжёлая была. Вот как так получается – пока человек не спит, в сознании – он как будто меньше весит? Из-под трамвая вытолкнули её в последний момент, у меня даже холодок по спине пробежал, когда колеса прямо позади моих ног проехали. Девушка, та, что бежала за тёткой, вблизи оказалась очень красивой, и это было так удивительно и страшно одновременно – она лежала, разметав волосы по мокрому асфальту, головой на проезжую часть. Мне показалось, она стукнулась головой при падении.       Хорошо, что суббота и утро раннее – толком ни людей, ни машин, а то зажало бы нас между трамваем и машинами.       Тётка из трамвая страшно материлась на бегу, видимо, испугалась не меньше нас. Ей же ещё потом трамвай дальше вести. Успокоила её, как могла, и отправила любопытного чувака на машине лесом. Девушка пришла в себя, и сидела, хлопая глазами. Я быстро осмотрела её голову – вроде бы не разбита. Женщина, за которой она бежала, была практически раздета. Ещё один любопытный мужик тормознул рядом. Ну почему люди всегда останавливаются потаращиться на чужую беду или позор? Я прикрыла женщину своей рубашкой, и попыталась привести в себя. Дохлый номер. Девочка всё ещё хлопала глазами, видимо, совсем ориентацию потеряла. Ну ещё бы, я бы тоже на её месте хлопала глазами.       – Слышишь меня? Слышишь, говорю? Надо на тротуар перебраться, нас здесь сшибут. Понимаешь меня?       Кивнула, поднялась. Нет, вдвоем нам её не утащить было. Я обернулась. Лиза стояла там же, где и раньше. Ну вот что за человек! Я бы уже прибежала помогать.       – Лиза, ну в конце-то концов, что ты стоишь? Помоги же уже!       Втроём мы кое-как справились. Я поняла, что на себе мы её далеко не утащим, надо приводить в сознание и решать, что делать дальше.       Жили они недалеко, слава Богу. Лиза шла сзади и бурчала под нос, мы тащили на себе пришедшую в сознание женщину. Лифт меня обрадовал, на четвёртый этаж мы бы лезли столько же, сколько улитка на Фудзияму.       В квартире можно было заблудиться, наверное. Шикарно жила сумасшедшая. Мы собрались уходить, но девушка попросила нас остаться, пока не приедет врач. Наверное, ей было страшно – вдруг та снова с ума сойдёт и побежит под трамвай.       Мы сидели на кухне, с чашками кофе, и Лиза мне выговаривала:       – Блин, Юля, ты с этим своим донкихотством задолбала уже! Вот зачем ты полезла её спасать? – она раздраженно мотнула головой в сторону двери.       – Лиза, надо было стоять и смотреть, как их трамвай переедет?       – А если бы он тебя переехал?       – Ну не переехал же, – отмахнулась я устало. Я уже давно перестала объяснять ей, что надо помогать людям, когда ты можешь им помочь. Без толку. Лиза признавала помощь только самой себе. Когда мы познакомились, она запросто могла залезть за котёнком на дерево для какого-нибудь ребёнка, а теперь изменилась, и больше не лазала по деревьям без собственной выгоды. Когда она стала такой? Или всегда была? Не хотелось обсуждать с Лизой происшедшее. Она видела только сумасшедшую женщину и красивую девочку. Я злилась на неё за то, что она не думала о том, что они бы погибли у нас на глазах, не займись я этим самым донкихотством.       Позвонила на работу, предупредила, что задержусь. Администратором была Ася, наорала, конечно, но отметила в графике, что у меня время работы сдвинется.       На кухню зашла та девушка и представилась.       – Валерия. Лера.       Улыбка у неё была мягкая и светлая.       – Юля. А это Лиза, – я тоже улыбнулась. – Пришла в себя? Очухалась?       – Да. Спасибо.       Лера ещё раз улыбнулась.       – Марина Георгиевна попросила взять у вас координаты. Позже я свяжусь с вами. У вас дела, наверное?       Я кивнула в ответ:       – Да, на работу давно пора.       Лиза пристально разглядывала девушку с головы до ног, пока я диктовала номера телефонов. Я знала уже этот взгляд – Лиза приценивалась, оценивала вероятности и возможности.       – Лизок, слюни подбери, – сказала я сразу, как только мы вышли из квартиры.       Лиза тут же огрызнулась:       – А то ты прямо вся такая святая!       Я поморщилась. Мне не нравилось, что она всех, как породистых собак, оценивает.       – У меня хотя бы с подбородка не капает. Лиза, я на работу. Пока, – и, перепрыгивая через ступеньку, убежала от неё по лестнице, не дожидаясь лифта, пока Лиза не вспомнила о деньгах. Лера       Я рассказала Марине полностью, что случилось, как только врач уехал, выписав направление на томографию и осмотрев нас обеих. Она внимательно слушала, глядя в окно, прямая, высокая, с безупречной осанкой (и куда только девалась та обмякшая грузная женщина, что лежала на рельсах утром?). Потом, помолчав, сказала:       – Лера, вызовите Вадима, пожалуйста, и возьмите сегодня выходной, съездите домой, погуляйте. Завтра возвращайтесь к десяти.       – Но…       – Никаких «но», дорогая. Всё будет в порядке. Я поеду к профессору Вафину, чтобы снять все вопросы. Не надо беспокоиться.       Она повернулась ко мне, но в глазах у неё прятался страх. Теперь, что бы она ни делала, в её глазах был страх.       Я и сама боялась. Боялась, что она снова сойдёт с ума, что бросится в окно или под машину. Но спорить не стала, спорить с Мариной было сейчас бесполезно.       Я только кивнула, что всё поняла, и отправилась звонить Вадиму.       Вадим был приживалкой мужского пола. Полулюбовник-полушофёр-полулакей. Возможно, Марина и испытывала к нему своего рода привязанность, но я была склонна считать, что она его держит за экстерьер и из какой-то смеси любопытства, жалости и самолюбия. Он был подчеркнуто красив, отчетливо это осознавал и собирался получать дивиденды со своей красоты так долго, насколько это будет возможно. Мне он не нравился, хотя все дамы, вращавшиеся вокруг и около Марины, завидев Вадима, начинали попискивать от зависти и восторга. На их лицах то и дело мелькала неприкрытая зависть к удачливости Марины, к её способности находить лучшее, и удерживать это лучшее рядом с собой. Эта зависть примиряла меня с необходимостью иногда двадцать четыре часа в сутки быть рядом с Мариной. Эта зависть и меня относила в разряд лучших, пусть и среди личных помощниц. Это не слишком-то грело, но как-то помогало воспринимать жизнь вокруг меня с некоторой долей оптимизма и иронии.       Бабушка сердилась всякий раз, когда я повторяла мысль, что дамы из «Клуба по внешним интересам» - так я иногда называла это общество, которые пыталось быть светским – оценивают экстерьер любого, кто появлялся рядом с Мариной, на пять баллов выше только за экстерьер хозяйки. «Что за мысли крутятся в твоей голове, милая моя? Ты же не на собачьей выставке. Баллы, экстерьер – это не те слова, которыми оценивают людей!» - выговаривала мне бабушка. Она всё ещё жила в своём мире, в котором не было ни рейдерства, ни муниципалитетов, ни продажных чиновников, ни гопников во дворе, а были лишь её подруги, такие же потерявшиеся во времени, и я, которую непременно надо было поставить на ноги и приучить правильно жить. Так что бабушка тоже, сама того не замечая, пользовалась кинологическими приемами – её внучка, то есть я, подвергалась твёрдой и обязательной дрессуре. Для моего будущего блага.       А выходной оказался очень кстати. Юля       Я и думать забыла про всяких чокнутых тёток уже к обеду. Как только появилась на работе, Ася тут же ещё раз навтыкала мне за опоздание и нагрузила по полной программе. Можно подумать, что на нашем ателье свет клином сошёлся, или мы получили госзаказ на пошив олимпийской формы, а сдавать завтра – столько рвения в семь утра в субботу могла только Ася изобразить.       Короче, отдуваться пришлось по полной. Иногда мне очень хотелось послать эту пошивочную компанию к чёртовой матери, но у меня имелась цель. Я очень хотела открыть свой магазин-ателье, свой собственный. Чтобы некому мне было указывать, что и как шить.       В конце концов, брала же я призы на конкурсах? Только никого в нашем ателье это не волновало. Брали меня как конструктора, а в итоге оказалось, что я тут и швец, и жнец, и на дуде игрец. Администраторам нашим наплевать, что ты там закончила и какого о себе мнения: пришла тётка с «Бурда моден» – будь добра, сделай ей хорошо и побыстрее. Ты и мерки снимаешь, и выкройки делаешь, ткань подбираешь, раскрой делаешь, а потом и шить садишься. И хорошо бы только заказы отшивались! Владелица наша – баба ушлая, набрала контрактов на униформу, школьную форму, рабочую одежду, и теперь строчить приходится сутками напролёт. Работа в три смены практически, вот поэтому Ася и злая. Кому охота уже в половине седьмого утра торчать на работе?       Если бы не дополнительная плата за смены по пошиву, ни за что не взялась бы шить. И дело не в жадности, просто ужасно хочется свалить оттуда, как только наберется нормальная сумма и приличный опыт. А конструкторской зарплаты только на квартиру с едой и хватает, ни черта так не накопишь. За все четыре года этой адской творческой работы я только и сумела накопить сотню на счету, а этого мало.       Что бы там Лиза не говорила, я всё равно своего добьюсь. Это ей можно поисками себя до бесконечности заниматься, а у меня нет богатого папочки, я только на себя могу рассчитывать.       Ну вот, опять Лизавета вспомнилась! Не отпускает меня она ни днём, ни ночью. Устала. Лизка – она как наша кошка у бабушки, ей бы только сметану сверху слизать и свалить, пока не поймали. И всё равно почему-то я с ней. Бывает она иногда такая нежная, что кажется – и правда любит. А на следующий день я снова ловлю её с очередной подружкой на ночь. Или нажрётся в кабаке и устроит мне танцы с саблями. А иногда придёт вечером притихшая, ляжет рядом на диване и заснёт молча, с лицом обиженного ребёнка – значит, ходила домой и с матерью разговаривала. После этого неделю кажется человеком, думаешь – ну вот же, вот такую я тебя люблю. Как же ты по другим дням умудряешься такой задницей оказываться, Лиза?       Просто больше никого рядом со мной нет. И столько сил я в Лизу вбухала, что и странно теперь с ней расставаться. Как бабушка говорит: «Привычка – дело нехитрое, но дурное».       Прогнать бы Лизу, да всё на что-то надеюсь.       Она первая, с кем у меня далеко зашло. Иногда я думаю, что зашло так далеко, что я взяла и заблудилась в этом далеко-далёко, и теперь брожу, ищу крошки, чтобы по ним вернуться домой. А их Лиза склевала, не иначе, она что угодно склюёт.       Помню, как я её первый раз увидела.       Первая примерка, у меня полный рот булавок, я на коленках ползаю вокруг клиентки, подгибая подол. То ещё положение, иначе не назовёшь. И тут хозяйка ещё в зал вышла, давай болтать с клиенткой. Я поднялась, воткнув последнюю булавку, и обернулась к двери, услышав смешок.       Она стояла у входа, прислоняясь плечом к стене, руки в карманах брюк, козырек бейсболки сдвинут набок. Было очевидно, что ей скучно стоять в этом женском царстве тканей и отделки, и только суровая необходимость удерживает её на месте. А ещё она, совершенно не стесняясь, разглядывала мою обтянутую футболкой грудь.       Потом перевела взгляд на мои руки, ещё раз хмыкнула, посмотрела мне в глаза и неожиданно улыбнулась так мило, что я не смогла не улыбнуться в ответ.       На второй примерке она снова появилась, так же прислонилась к стене и улыбалась всю примерку, заставляя меня краснеть и нервничать.       Она забрала заказ, оставив мне свой номер телефона.       Я не стала звонить.       Она пришла в следующую мою смену и заказала брюки. Смотрела, как я кручусь вокруг неё, снимая мерки, улыбалась насмешливо. И внезапно прижала мои руки с лентой к своим бёдрам:       – У меня от тебя мурашки по коже бегают.       У меня хватило сил медленно вытащить свои руки из-под её пальцев и, глядя ей в глаза, спросить:       – А это не заразно?       И даже приподнять бровь. От собственной храбрости у меня ноги дрожали. Она усмехнулась. Глаза, синие-синие, смотрели на меня.       – Ну, до сих пор никто не жаловался, – ответила и шагнула назад.       Это был самый быстро и аккуратно сшитый заказ в моей жизни. Но всё равно меня ничего не спасло от Лизы. Я влюбилась быстро и отчаянно.       Провинциальное воспитание дало мне сил продержаться ещё целых две недели, хоть я и сходила с ума от любопытства и желания. А Лиза сил не жалела, ухаживала с размахом, эффектно. Было от чего с ума по ней сходить.       Сейчас даже странно вспоминать – неужели так и было?       Куда всё это ушло?       Как так случилось, что мы теперь больше чужие, чем близкие? А, может, так было всегда? Лера       Марина позвала меня к себе в кабинет только после обеда. Всё утро пришлось слоняться по комнатам и изображать хоть какую-то деятельность.       Лицо у неё осунулось, но она держалась как обычно: гибкая сталь. Только в глазах так и остался страх.       – Валерия, у Вас есть какие-то особенные планы на это лето? – Марина остановилась у окна и спрашивала, не оборачиваясь. На последнем слове её голос чуть заметно дрогнул.       – Нет, Марина Георгиевна, планы я не строила ещё.       – Это хорошо.       Она обернулась.       – Позвони тем девочкам, я хочу сделать им предложение. Ты же не забыла взять их контакты?       Я кивнула.       – Пока всё. Договорись с ними на сегодняшний вечер, пожалуйста.       Прежде чем выйти, я остановилась и с порога спросила:       – Что сказал профессор? Насколько всё серьёзно?       Марина стояла, снова отвернувшись к окну.       – Вечером скажу. Иди же, – не сразу, но ответила она на мой вопрос.       Лиза ответила сразу, настороженно и коротко. На моё приглашение она хмыкнула, но охотно согласилась прийти к семи часам.       Юля не отвечала долго. Семь часов и её устроили, в голосе чувствовались напряжение и усталость, и попрощалась она, в отличие от Лизы, с легким облегчением. Если в три дня она такая замученная, то что же будет к вечеру?       Марина на мой доклад молча кивнула и снова отпустила меня.       Было странно бродить по квартире бесцельно, но Марина сидела в кабинете в полной тишине и, похоже, не собиралась звать меня до самого вечера.       Мне не нравился страх в её глазах и нежелание говорить о визите к врачу. У неё не было дурной привычки выкладывать информацию в последний момент, поэтому меня так беспокоило это молчание. Это были самые долгие четыре часа в моей жизни, длиннее были разве что часы в реанимации у постели мамы. И взгляд Марины очень напоминал мамин взгляд, очень.       Без пятнадцати семь позвонила Юля и сказала, что уже подошла, но не уверена, что это не дурной тон – заявляться раньше назначенного. Честно говоря, я ужасно обрадовалась, что не надо больше пялиться в окно в тишине, и предложила ей заходить.       Она зашла, чуть улыбаясь, с растрепанной прической, с осунувшимся лицом, но совсем такая, как я её запомнила. Мы прошли на кухню, и пока я заваривала чай, она стояла, прислонившись к косяку и сунув руки в карманы джинсов. В ней было что-то неуловимо мальчишеское. Может быть, дело было в короткой стрижке, а, может, в этой нарочито небрежной позе, а, может, в склоненной голове и быстрым взглядам исподлобья. Она вела себя, как робкий мальчик, впервые пришедший к девочке в гости и заставший дома всю семью. Это было мило. На самом деле мило.       Лиза позвонила в дверь без двух минут семь. Юля едва заметно поморщилась, когда увидела её, входящую в кухню. В отличие от Юли, Лиза была весела, а если быть точнее, то явно навеселе. Ей я решила налить кофе.       Марина опять смотрела в окно. Я даже не была уверена – садилась ли она вообще в этот день хоть на минуту.       – Зови их сюда, – и даже не повернулась.       Когда мы зашли, она сидела за столом, с прямой спиной, строгая и невозмутимая на вид.