The very first time

Вор — ты украл мое сердце.

Ты бежишь, оно бьется

В кармане, в кармане,

В кармане, в кармане.

Моя Мишель «Стюардесс»

Малиново-оранжевый закат затопил собою все небо, скрашивая даже уродство знакомых каждому москвичу домов-книжек на Новом Арбате, что по иронии судьбы соседствовали с церковью святого Симеона Столпника, чудом пережившей вождя и сохранившейся аж с семнадцатого века. Невидимый фонарщик запалил сразу сотню желтых огней, очертивших широкий проспект и заранее уже укравших свет далеких звезд. Обходя Москву неспешной поступью, на город опускался по-летнему теплый майский вечер. Федька и Иван Васильевич заканчивали неспешный ужин, любуясь небесными переменами, вернее — небесами любовался смущенный Ваниной близостью Федор, сам же Иван любовался исключительно молоденьким мальчиком, сидящим с ним на одном диване — щеки у Басманова меняли цвет не хуже облаков. Свет в ресторане уже приглушили, ненавязчивая музыка сливалась в мелодичный гул, а после четвертого космо очертания мира сделались будто мягче и плавнее, и страх, что их увидят и узнают, что преследовал Федю днем и ночью, ослабил свою хватку, позволяя просто быть здесь и сейчас — в самом желаемом Федором месте, с самым желанным человеком на планете. — Извини, котенок, мне нужно ответить на письмо, — ласково предупредил Иван Васильевич, отвлекаясь на телефон — банальная вежливость, констатирующая, а не спрашивающая. Федя не любил, когда Иван работал в немногие их совместные часы и минуты, но согласно кивнул, лишь слегка надув и так пухлые губки — на спор и последующую обиду ушло бы больше времени, а итог был бы один — Ваня все равно уставился бы в экран. У Феди времени было в обрез: сейчас Иван спросит, хочет ли Федя десерт, попросит счет, расплатится, не показав ему ни одной цифры, и все. Может, довезет его до дома. Но после точно все. — Хороший мальчик, — Иван едва заметно коснулся Фединой шеи, поощряя редкую покорность. Мимолетный, вроде бы, жест, но все тело Басманова тут же опалило огнем и дышать стало труднее. Окинув Ваню долгим взглядом из-под опущенных ресниц и снова сбившись с сердечного ритма от его красоты и стати — в английском для такого есть дивное слово handsome — Федор уставился в окно и задумался, как же у них все так быстро закрутилось… *** После той истории с отчетом Федю по-настоящему взяли на работу — выделили свой кабинет недалеко от отдела рекламы, нашли смышленого секретаря и обязали приезжать в офис не позже двенадцати. Что для других было временем обеда, для Федора было сущим издевательством, но он очень старался не опаздывать, потому что иначе Иван Васильевич бывал им не доволен и делался особенно насмешлив и холоден, и Федя готов был вставать хоть в шесть утра, лишь бы только удостоиться улыбки директора. Не сильно понимая, что тем только ухудшает и так бедственное свое положение, Федя при всякой возможности стремился к Ивану Васильевичу, проводя с ним столько времени, сколько тот позволял. А Иван позволял, и часто. Как в любой уважающей себя современной компании, в компании Ивана большое внимание уделяли наставничеству, прикрепляя к каждому новичку опытного сотрудника. Наставник не только помогал вникнуть в рабочие вопросы, но и служил эдаким социальным клеем, облегчая адаптацию в коллективе. Когда речь зашла о наставнике для Федора, желающих ожидаемо не нашлось, хотя по всему получалось, что роль эта должна была достаться несчастной Светлане Александровне, начальнику отдела рекламы, заместителем которой назначили Федьку. Еще до того, как Федя приступил к своим обязанностям, стало понятно, что сладить с ним будет ой как непросто — гордый и заносчивый, он считал себя лучше всякого, не имея при том ни знаний, ни опыта, и не желая их получать. — Что там с наставником для Федора? — спустя первые четыре рабочих дня Басманова, уточнил у Нины Иван Васильевич. — Ищу, — со вздохом отозвалась hr-директор. — Он никого не слушает, Иван Васильевич, для него никто не авторитет… Разве что Алексея Даниловича, но это как-то… И сферы совсем разные… — Я возьмусь за него, — Нине показалось, что Иван усмехнулся, но по телефону было не разобрать. Еще прежде, чем она успела что-то ответить, босс положил трубку, а сама она вздохнула с облегчением. После этого Федька стал видеть директора почти ежедневно — тот или заходил к нему, или звал в свой кабинет, выкраивая по крупице время, чтобы объяснить что-то нерадивому сотруднику. Федор постигал новое с трудом — слишком силен был отвлекающий фактор в виде Ивана, но, когда тот поручил ему провести исследование, используя социальные сети конкурентов, Федька на удивление хорошо справился, и тогда Иван Васильевич впервые его похвалил. Долго вчитываясь в текст, директор наконец поднял голову и спросил, нахмурившись: — Кто делал? — Я! — Федька нахохлился, как обиженный воробей, — ночь не спал, между прочим! — Молодец, Федя, годный материал. Видишь, можешь ведь, когда захочешь. Я передам это Светлане, — каким-то новым, незнакомым раньше Федьке голосом сказал Иван, и Феде стало так приятно, что он чуть не лопнул от счастья, как воздушный шар. С тех пор снова получить похвалу Ивана Васильевича стало для него навязчивой идеей, и он старался изо всех сил, и иногда ему даже удавалось. Кроме того, что Иван Васильевич проводил Федору курс молодого рекламщика в крайне сжатые сроки, раз или два в неделю он приглашал мальчика на обед — ничего странного в этом не было, так делал всякий наставник, но вот только темы они обсуждали все больше личные, чем рабочие. Федька задорно рассказывал истории из своей жизни и порой бестактно расспрашивал Ивана Васильевича о его, улыбаясь до очаровательных ямочек, которые так бередили Ивану душу. Над Федькиными историями директор громко смеялся, причем делал это так заразительно, что молоденькие официанточки тоже начинали улыбаться и опускали искрящиеся смешинками глаза. Так пробежал месяц, апрель сменился маем, и все ушли на длинные выходные. Все, кроме Ивана Васильевича, который, казалось, дни отдыха нарочно бойкотировал. «Как говорила моя бабушка, извращение — день труда отмечать выходным», — заявил он и приехал в офис. Понятное дело, что Кире тоже пришлось, но вот Федора никто не заставлял. Более того, мама предлагала ему слетать в Париж или Милан, купить «что-нибудь новенькое», но Федя поразил всех отказом, аргументировав это тем, что у него на работе дела. «Алеша, сделай что-нибудь, Иван Васильевич его совсем загонял! Посмотри, как мальчик наш осунулся! Ночью работает, в выходные работает! Это никуда не годится!» — потребовала в тот же вечер Екатерина, но после звонка Грозному выяснилось, что он в самом деле Федю не звал и сам казался удивленным этой новостью. Делать Федьке в офисе было в самом деле нечего, и он бестолково скролил социальные сети, дожидаясь обеда — все три дня Кира заказывала ланч в офис, и Федя с Иваном устраивали «пикник» на диване в директорском кабинете. С учетом того, что офис пустовал, логичным было бы обедать втроем — охрану за равных никто из них не считал — но Кира всякий раз тактично исчезала на час или полтора, ссылаясь на неотложные дела. На календаре было третье мая, а за окнами светило яркое солнце, заставляя черные после зимы ветки опушаться зеленоватой, прозрачной дымкой. В воздухе пахло весной — ни с чем не сравнимый, знакомый всякому аромат нового начала. Ловко отправляя в рот паровой пельмешек деревянными палочками, Иван посмотрел на Федьку с любопытством и будто оценивающе — в искрящемся свете мальчишка выглядел особенно привлекательно, а по контуру пушистых волос появился золотой ореол, делая Федьку похожим на святого. — Кто твой любимый художник? — спросил Иван, глядя Феде в глаза тем самым своим пронзительным взглядом, от которого у сотрудников стыл спинной мозг. — М-м-м… — Федька едва не подавился лапшой, — Кандинский? — скорее спросил, чем ответил он, кинув быстрый взгляд на стену. — Нет, Василий мой любимый художник, а я спрашиваю тебя о твоем, — Федя подумал, что Иван рассердится — он не терпел лжи и подхалимства — но тот отчего-то улыбался. — Не знаю, — Федька пожал плечами, — я как-то музеи не очень… Бабуля в детстве меня по ним просто затаскала! — Федька закатил глаза и высунул язык, показывая, как сильно ему все это надоело. — Климт ничего такой, тоже любил золотишко, — он хихикнул и потряс украшенными кольцами длинными пальчиками. — Хотя, знаете… мне нравится, как Моне рисовал — смотришь и будто проваливаешься в эти размытые очертания, и оказываешься в другом мире… Пораженный Фединым ответом, Иван изумленно смотрел на мальчика — до этого момента Федя казался плоским, как картонная рекламная кукла, теперь же вдруг обрел глубину, как упомянутые им работы импрессионистов. — Хочешь пойти со мной на открытие выставки? — сам от себя не ожидая, спросил вдруг Иван. Признаться, он не любил компанию в таких местах: ему нравилось побродить, посмотреть, а при удачном стечении обстоятельств и купить что-нибудь стоящее, и спутники его только отвлекали. — Восьмого. Художница не Моне, конечно, но тоже хороша. У меня дома есть несколько ее ранних работ. От этого неожиданного предложения у Феди сердце забилось всполошенной птицей, а сам он мигом покраснел. — Да, — поспешно выпалил он, словно боялся, что Иван Васильевич передумает, — да, я хочу! — Хорошо, — Иван кивнул, снова возвращаясь к обеду, — Кира скинет тебе подробности на емейл. Того вечера Федя ждал так, как не ждал в пять лет дня рождения и нового года вместе взятых. Весь день он примерял то один наряд, то другой, совершенно задергав неспособную к стилистическим решениям домработницу. Не зная, что надеть, он выпотрошил всю гардеробную, но, когда на часах было уже пять — Иван обещал заехать за ним ровно в шесть — в отчаянии упал на кровать и едва не заплакал. — Все не то! — капризничал Федя, скидывая одежду на пол. — Нафига вообще столько тряпок, если мне всегда нечего надеть? Что вообще одевают на выставки? — вопрошал он в пустоту. Если бы Екатерина Басманова была дома, она бы, конечно, помогла Феде с этой дилеммой, но мать с отцом улетели в Италию, совмещая шоппинг и хождение под парусом, пока не стало еще слишком жарко, и это одновременно и злило Федьку, и радовало. Как он объяснил бы родителям куда и главное с кем идет, он не знал. Никогда не читавший Маргарет Митчелл, он руководствовался девизом Скарлетт и по возможности откладывал на завтра то, о чем сегодня можно было не думать. Когда на часах было без пятнадцати шесть, совсем измученный сборами Федя надел белый костюм — укороченный пиджак, больше похожий на курточку, и брюки — с огромными сиреневыми цветами, светло-лавандовую футболку и белые кроссовки. В ушах привычно поблескивали крупные бриллианты без оправы — мамин подарок на шестнадцатилетие, стоивший ей небольшого скандала с любимым мужем — на запястье теснились кожаные и золотые браслеты, а шею охватил золотой чокер. Мальчик с картинки из каталога столь любимого Холли Голайтли бренда. Иван Васильевич, разумеется, был в строгом костюме темно-синего цвета, и только игривый, пестрый галстук намекал, что мероприятие сегодня намечается неформальное. Федя невольно рассматривал Ивана всю недолгую дорогу до места — машину вел водитель, и оба они оказались на заднем сидении. Гостей встречали шампанским — тем самым, что из провинции Шампань, а не краснодарским его заменителем — разноцветными воздушными гимнастами, изгибающимися, как гуттаперчевые человечки, и кратким рукопожатием самой художницы, одетой слишком уж откровенно. Круг людей, имеющих деньги и власть, всегда ограничен, и по большому счету каждый знал каждого если не лично, то уж хотя бы через общих знакомых, и потому Федьке было невыносимо неловко. К Ивану Васильевичу беспрестанно подходили какие-то люди, желающие обсудить кто бизнес, кто искусство, и он кратко обменивался любезностями с каждым, пока следующий за ним по пятам Федька цедил кислое французское пойло. — Скучно тебе? — спросил вдруг Иван Васильевич, обернувшись к лениво глазеющему по сторонам мальчику, и Федя мигом покраснел. — Да не, нормально, — пожал он плечами. — Понравилось что-то? — снова спросил Иван, будто теперь Федька оказался его собеседником в непринужденной, заранее отрепетированной светской беседе. — Не знаю, — Федя опять пожал плечами, — я не очень в этом разбираюсь… — Я не спрашиваю твою экспертную оценку, тут от тебя пользы никакой, ты прав, — усмехнулся Иван, — я спрашиваю, понравилось ли тебе что-то. Для этого не нужно разбираться, достаточно иметь глаза. Совсем смущенный этими словами, Федя стыдливо опустил взгляд. — Мне понравилась с котом, — наконец выдавил он, — он такой, знаете… Его хочется погладить! — Погладить, — Иван посмотрел на мальчика с нескрываемой нежностью. — Идем, покажу тебе еще один зал. Там картины другого художника. Взяв Федю под локоть, Иван утянул его каким-то очередным поворотом в полутемное помещение, освещенное лишь направленными на картины фонарями. В отличие от виденного Федей в предыдущих залах попсового и пестрого искусства, произведения в этой комнате разительно отличались: с картин смотрели напряженные, застывшие будто лица, огромными глазами — словно смешали картины Маргатер Ульбрих и Михаила Врубеля с анимационными персонажами Тима Бертона — преследуя посетителей, куда бы те ни пошли, подобно искусным православным иконам. — Какие жуткие, — Федьке вдруг стало не по себе, как в банке с пауками. — Просто хоррор какой-то! — нервно хихикнул Федя, неожиданно для себя вцепившись в ладонь Ивана Васильевича. — Потому тут и нет никого, — усмехнулся Иван, мягко сжимая Федину ладошку, заводя обе их руки Феде за спину и обнимая мальчика за талию, одновременно прижимая к стене между картинами. — А это значит, что нам никто не помешает, — многозначительно прибавил Иван, и Федька ахнул и замолчал, широко распахнутыми глазищами уставившись мужчине в глаза и не веря, не допуская даже мысли о реальности происходящего. Иван обвел Федькино личико алчущим взглядом, особенно долго задержавшись глазами на приоткрытых губах, а после склонился и нежно коснулся их невинным, целомудренным поцелуем. Федя вздрогнул и едва не выронил бокал — неловкое движение было остановлено быстрой рукой Ивана. — Не шали, — весело прошептал он Феде в самые губы и, присев, поставил бокал на пол чуть в стороне. Федька смотрел на него таким ошалелым взглядом, что Иван едва удержался от колкости. — Я напугал тебя? — спросил он вместо этого ласково, погладив Федю по щеке. — Нет, — хриплым шепотом ответил Федька, для верности мотнув головой, — нет! — Какой смелый мальчик, — Иван снова склонился к уступчиво приоткрытым губам, обвел каждую горячим языком, словно изучая, поцеловал, посасывая, сперва верхнюю, а после нижнюю. Федька ответил как-то неумело и неловко, но этого хрупкого, приглашающего движения Ивану было достаточно, чтобы проникнуть языком глубже — касаясь зубов и языка, вторгаясь, захватывая, покоряя и лишая воли. Голова у Федора закружилась, колени мелко задрожали и подкосились, и он вцепился Ивану в плечи, в самом деле опасаясь упасть, и оттого буквально повисая на мужчине. Конечно, он целовался раньше и не раз, но целоваться с тем, по кому стучит барабанным боем твое сердце, было совсем другим впечатлением. Сколько они простояли в этом отдаленном, темном зале, Федя не знал, но даже вечности ему было бы мало. Как дорвавшийся до хлеба голодный пилигрим, Федор скользил ладошками по рукам и плечам Ивана, не осмеливаясь на большее, пока сам Иван оглаживал его личико, пропускал между пальцами мягкие кудри, ласкал спину, вынуждая прижиматься животом к его животу и грудью к его груди, физически ощущая бешеное биение юного сердца, что ударялось о его ребра. Когда Феде показалось, что мир сейчас перевернется, а небеса разверзнутся, раздался стук каблуков, и Иван Васильевич мгновенно выпустил его из жадных рук. — Идем, — он ласково потянул Федю за руку, снова выводя в людные и светлые помещения, показавшиеся теперь Федору невыносимо душными и шумными. Тут же к Ивану Васильевичу приклеился какой-то пузатый мужичок, заведший беседу об инвестициях. — Это надолго, — тихо шепнул Иван Федьке на ухо, и от его близости у Басманова побежали мурашки. — Маленьким медвежатам давно пора спать, Митя отвезет тебя домой. Спокойной ночи, — и снова обернулся к мужичку, словно забывая о Федоре. Как зачарованный, Федя дошел до машины, доехал до дома и лег в постель, будто не смея ослушаться Ивана Васильевича, но так и не уснул — всю ночь он смотрел в расшторенное окно и бесконечно касался дрожащими пальцами губ, словно не веря собственным воспоминаниям и ежеминутно ища им подтверждения. Как он пережил девятое мая, Федя не знал — весь день он не находил себе места, мечась по квартире, как запертый в клетку зверек. Иван Васильевич не написал ни строчки, и сам он тоже не находил ни слов, ни сил, чтобы слова эти озвучить. Произошедшее казалось мороком, волшебным наваждением, вызванным зачарованными картинами и игриво-игристыми пузырьками, и к вечеру Федька вообще уже не был уверен, что все это правда было. Оглушительные залпы салюта, грохочущие на Воробьевых, выводили мальчика из себя еще сильнее, и он, задернув шторы и накрыв голову подушкой, провалился сперва в горячечные мечты, походящие больше на бред, а после и в тревожный сон. Проснулся на следующее утро Федька поздно и, подскочив как ошпаренный, собрался на работу так быстро, как не собирался еще никогда в жизни, но все равно опоздал. В офисе его встретило улыбчивое лицо секретарши — иногда Феде казалось, что она не человек, а андроид, настолько однообразным было его выражение — и та сообщила, что Иван Васильевич уже дважды спрашивал о нем и ждет его у себя. От этой новости сердце Федьки забилось так часто, что ему стало физически плохо — в глазах потемнело, а из легких будто высосали весь воздух — и он поспешил в кабинет, чтобы присесть. Едва распахнув дверь, он увидел на стене над своим креслом ту самую картину с котом — черный пушистый зверь пристально следил за севшей ему на самую макушку яркой пташкой и хищно облизывался — и сердце его упало, разбившись вдребезги, а после взмыло в небеса каждым своим осколком, и дышать вдруг стало хоть и тяжело, но все же уже возможно. Не помня себя от ощущения какого-то безудержного, всеобъемлющего счастья, Федька дошел до кабинета директора, усилием воли удерживая себя от бега, и скользнул за дверь, не дожидаясь, пока Кира даст на то разрешение. Иван посмотрел на него строго, сведя густые брови и оторвавшись от экрана, и поманил рукой: — Будильник тебе подарить? — У меня есть, — Федька расплылся в глупой улыбке, и на вспыхнувших румянцем щеках тут же появились очаровательные ямочки. — Простите, Иван Васильевич, я просто… — Не думай, что произошедшее между нами как-то отразится на твоем рабочем положении, — перебил его Иван, но голос его был уже мягче. Обогнув стол, он подошел к замершему посреди кабинета Федору и снова поцеловал, совсем как тогда, на выставке — нежно и глубоко, проскользив горячей ладонью от затылка до самого копчика. — Я не разрешаю опаздывать, — добавил он, оглаживая Федино личико и заправляя выбившиеся кудряшки тому за уши. — Понял? — Да, — Федькин мир рассыпался на блестящие искорки, вращаясь и кружась, будто в венском вальсе, и он готов был согласиться с чем угодно, лишь бы Иван поцеловал его еще раз. И еще. И снова. Лишь бы он вообще не переставал его целовать. — Нашел мой подарок? — насмешливо качнув головой и улыбнувшись, спросил Иван — все Федькины эмоции он легко читал с самого дня их знакомства. — Да, — Федька снова смущенно улыбнулся, опуская ресницы, прячась за их завесой, как прячется под одеялом ребенок, уверенный, что, если не видит он, то не видят и его. — Спасибо, это так… мне очень… — он шумно вздохнул, не находя слов, и вдруг прижался щекой к шелковистому лацкану Иванова пиджака, скрывая пылающее личико на его груди. С тех пор Федька регулярно стал обнаруживать на своем рабочем месте то цветы, то спрятанную в ящик стола бельгийскую шоколадку, то набор макарон с изображениями английского мишки, то еще какую-нибудь приятную мелочь. Записки никогда не было, но Федя и так прекрасно понимал, от кого это. Кроме того, к рабочим встречам добавились долгие целования в кабинете Ивана, никогда не переходящие установленную им же черту, и хоть отношения их внешне никак не изменились, Федьке казалось, что всем обо всем известно, и он с ужасом думал о том, что будет, если это дойдет до его отца. Изредка они ходили в кино на выбранный Федей фильм — Иван выкупал весь зал — или ужинали в ресторане, устроившись в каком-нибудь укромном его уголке. Феде было стыдно, что он так стесняется их странной связи, но пересилить он себя никак не мог. Так минул май, Москва покрылась пестрыми коврами тюльпанов и молодой зеленью в одночасье обернувшихся листьями почек, и июнь уже встал на пороге, готовый перешагнуть тонкую грань и ознаменовать собою долгожданную смену сезона, рассыпав по улицам пушистый тополиный пух. — Федюша? — Иван коснулся Федькиной руки, и тот вздрогнул и обернулся, посмотрев на мужчину каким-то расфокусированным взглядом. — О чем задумался? — Да так, — Федя смущенно пожал плечами. — Ответил? — Да, — Иван запустил ладонь лежащей на спинке дивана руки в Федькины мягкие кудри, и тот блаженно прикрыл глаза. — Хочешь десерт? — Федя десерт не хотел, но и заканчивать вечер ему отчаянно не желалось, и потому он кивнул. — Лакомка, — проворковал Иван Васильевич — странное слово будто из прошлого, которым он ласково называл Басманова, при всяком удобном случае дразня мальчика за любовь к сладостям, которые сам же ему и дарил. Когда официант принес две чашки кофе и, разумеется, только один десерт, Федьке вдруг стало как-то особенно грустно, и он едва не расплакался над белоснежным безе, украшенным кремом и свежими ягодами. Пока он вяло ковырялся в десерте вилкой, изредка отправляя кусочек в рот, Иван Васильевич пристально смотрел на его личико, и от его внимательного взгляда не укрылось настроение мальчика. — Невкусно, Феденька? — прекрасно зная, что причина не в этом, спросил Иван. — Вкусно, — Федька вздохнул и принялся ковырять активнее. — Что же тебя вдруг так расстроило? — заботливо поинтересовался Иван. — Ничего, — привычно ответил Федька. «Ничего» и «не знаю» были его стандартными отговорками на любой вопрос, словно он не желал думать даже по пустякам, и образованного, привыкшего к рефлексии Ивана Васильевича это страшно раздражало. — Федя, — одно строгое, оброненное, будто, слово. — Ну, потому что! — Федька посмотрел на Ивана жалобно, словно это все объясняло. — Я по тебе уже скучаю! — Я же здесь, глупенький, — улыбнулся Иван, обнимая мальчика и целуя в нежное местечко за ушком — духи у Феди были с яркими нотками жасмина. — Да, — Федя отложил вилку, и впервые, кажется, в жизни прижался к Ивановой груди, не будучи с ним наедине, будто ища опоры и защиты. — Да, знаю! Это глупо… — Немножко, — ласково согласился Иван. — Но чувства вообще довольно иррациональная штука. Федька молчал, наслаждаясь долгожданной близостью любимого человека. Ночь распахнула над древним городом черное свое покрывало, и тот в ответ запалил тысячи огней, словно страшась темноты и желая избегнуть неизбежного. Воистину, Москва никогда не спала и спешила куда-то даже прекрасными летними ночами, созданными для того, чтоб останавливать мгновения. — Пойдем, малыш? — спросил Иван, спустя миг или бесконечность — смотря в чьих руках был хронометр — посмотрев на часы и кивнув официанту, чтоб тот принес счет, ничуть не смущаясь вполне однозначно свернувшимся в его руках молодым и красивым юношей. Федька тяжело вздохнул и нехотя выпрямился, стыдливо опустив взгляд. Иван расплатился, оставив слишком щедрые чаевые — нет того, чего нельзя было бы купить за деньги, и конфиденциальность не исключение — и, не говоря ни слова, направился к лифтам, и Федьке оставалось только покорно последовать за ним. Спускались они с еще одной парой, и потому Федя молчал и не шевелился, и только бросал на Ивана тоскливые взгляды. Не доезжая до первого этажа, невольные их спутники вышли, вдруг вспомнив, что позабыли что-то на столике. Оставшись с мальчишкой наедине, Иван в мгновение ока обернулся хищным коршуном и смял Федьку в жадном, собственническом объятии, прижимая к стеклянной стене, и страстно поцеловал, проникая языком сразу так глубоко, как только было возможно, вторгнувшимся между Федькиных ног бедром ощущая, насколько тот возбужден — в руках Ивана мальчику хватало каких-то секунд. Федя застонал и обхватил руками его шею, отвечая не менее яростно, словно доказывая, как сильно он уже скучает. — Ваня, — всхлипнул он жалобно в горячие губы мужчины, — я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался!.. — и уставился Ивану в глаза щенячьим взглядом невозможно голубых глаз, сам не зная, о чем просит, отдавая все решения в руки почти не знакомого ему мужчины. Лифт стремительно несся на подземный паркинг, минуя этажи, и секунды сыпались, как песок, каждой крупицей царапая Федькины и так напряженные нервы. — Поедем ко мне, — спустя, казалось, вечность, выдохнул Иван, словно тоже решаясь на что-то, прыгая в пустоту и не зная, раскроется ли парашют. — К тебе? — едва выдавил Федька, и глаза его распахнулись еще шире — он прекрасно понимал, что скрывается за этим полу-вопросом, полу-повелением, и земля растаяла под ногами, обернувшись сплошной пустотой, и Федька понесся в пропасть в свободнейшем из падений. — Если ты хочешь, медвежонок, — мягко уточнил Иван Васильевич, как всякий нормальный человек нового столетия. Федька медленно кивнул, не отводя взгляда и даже не моргая, и сильнее вцепился Ивану в плечи. — Да? — на всякий случай снова спросил Иван. — Да, — прошептал Федька, мигом залившись румянцем и, наконец, не выдержав и опустив длинные ресницы. — Какие смелые нынче пошли медвежата, — игриво улыбнулся Иван, выводя Федьку за руку из бесшумно раскрывшихся дверей лифта и открывая перед мальчиком черную дверцу ожидающей их уже машины. — Обещаю не делать из тебя чучелко, — хохотнул Иван, захлопывая дверь, и Федька судорожно сглотнул — от Ваниной шутки ему стало вдруг не по себе.