The very first time

My pussy tastes like Pepsi cola,

My eyes are wide like cherry pies

I got sweet taste for men who're older,

It's always been so it's no surprise.

Lana Del Ray «Cola»

Федька много раз пытался представить квартиру Ивана Васильевича, рисуя в своем воображении то загородный дом, окруженный высоким забором, то апартаменты на вершине небоскреба, то лаконичную квартиру в старом центре. Федор вообще непозволительно много мечтал об Иване, из крупиц достающейся ему информации собирая несуществующий образ, щедро дорисовывая его пастозными мазками богатого воображения и не заботясь о том, что произойдет с ним, когда идеальная картинка вдруг разойдется с действительностью. Разувшись — Россия, увы, не Америка, и тут всякому приходится снять обувь у входа — Федька ступил на теплые деревянные полы, смутившись отчего-то собственных носков — в неярком свете те поблескивали золотистой нитью, увековечивающей имя великого итальянца. Басманову вообще было чудовищно неловко, и он нервно натягивал и так слишком длинные рукава безразмерного красно-серого полосатого свитера до самых кончиков тонких пальцев. Когда сегодня днем он заявился в нем в кабинет Ивана Васильевича, тот окинул Федьку удивленным будто взглядом и насмешливо спросил: «Я разве не плачу тебе зарплату? Ты зачем напялил на себя перештопанное рубище?» Федька слова такого не знал, но тут же залился сердитым румянцем и пустился в объяснение модной повестки, четырежды повторив имя Матье Блази, словно это все объясняло. — Проходи, не стесняйся, — Иван радушно указал Феде направление, и тот, смущенно кивнув, прошлепал в просторную и светлую гостиную. — Сварить тебе кофе? — спросил Иван, направляясь в виднеющуюся в одной из арок кухню, на ходу расстегивая пуговицы пиджака и ослабляя узел галстука. — М-м-м… — Федька с любопытством крутил головой, жадно рассматривая помещение, словно спеша узнать о владельце его побольше, пока хозяин не вернулся. — Не, спасибо… — Хорошо, — отозвался Иван, — тогда налью тебе вина. Это был уже не вопрос, и Федор не решился спорить. «Почему бы и нет», — подумал он — сердце у Федьки стучало так, что, казалось, слышно было через стену, и капелька алкоголя теперь не повредила бы натянутым, как струны, нервам. Быстро вытащив айфон из заднего кармана джинсов и оглянувшись при том, словно он делал что-то запретное — ему неловко было перед Иваном, что он, как ребенок, отпрашивается у родителей — он быстро напечатал: «Мама, я сегодня астанусь у, — Федька задумался на мгновение — у кого? У друга? Но он ни с кем не дружил так тесно… У коллеги? Еще страннее… У девушки? Ему уже несколько недель казалось, что мать что-то подозревает, и он написал, — девушки. Не звани!!!!!!! Со мной все в парядке!!!!!!» Отправив сообщение, Федька вовсе выключил телефон, чтоб родители не только не могли его побеспокоить, но и найти — взволнованная Екатерина не гнушалась нарушать его личные границы. Под раздающиеся с кухни шорохи и звон бокалов, Федька продолжил свое исследование — знакомый ему по Ваниному кабинету Кандинский яркими пятнами рассыпался по светлой стене, настойчиво привлекая внимание. Широкий бархатный диван цвета темно-изумрудной дубовой листвы расположился в самом центре комнаты поверх светлого ковра, низкий столик абстрактной формы из толстого мореного дуба поблескивал природными узорами, проведенными будто кистью лесных духов, глянцевый прямоугольник огромного экрана почти сливался с единственной темной стеной, длинный электрический камин, выключенный в это время года, маскировался под стенной рельеф. Неподалеку от незашторенного панорамного окна, раскинувшегося во всю стену, на высокой подставке стоял виниловый проигрыватель, а рядом с ним изящный стеллаж, заставленный разноцветными конвертами. — О! У тебя есть граммофон! — радостно объявил Федька показавшемуся на пороге Ивану, без спроса начиная перебирать пластинки, вытаскивая картонки и небрежно заталкивая их обратно. — Ну, какой же это граммофон? — улыбнулся Иван, присаживаясь на подлокотник дивана — в руках у него было два объемных бокала, и жидкость в них глянцево блестела, переливаясь гранатово-рубиновым шелком. — У граммофона есть рупор, а это просто проигрыватель и пара колонок. Любишь Чайковского? — кивнул он на конверт, который Федька держал в руках. — Не, — Федя наморщил нос, — он слишком идеальный и слишком попсовый. Мне Прокофьев больше нравится. — Ромео и Джульетта? — многозначительно усмехнулся Иван, отставляя один бокал на столик, а со вторым направляясь к Федору. — Иван Грозный, — Федька скорчил забавную рожицу и высунул язык. — Туше, — улыбнулся Иван, и голос у него изменился, стал будто ниже и бархатистей. Забрав у Федьки пластинку, он вернул ее на полку и вручил мальчику бокал. — Мерло, чтоб сердечко твое так не замирало, — от сказанной этим новым тоном насмешки у Федьки едва не подкосились колени, и он поспешил последовать совету Ивана Васильевича, прижимая тонкий край бокала к подрагивающим губам и снова отвлекаясь на пластинки. Читая названия, Федька беззвучно шевелил губами и слегка склонял головку к плечу, отчего кудри его колыхались, отражая неяркий свет. — Включи что-нибудь, — наконец попросил Федя — прятаться за разглядыванием коллекции Ивана было хоть и очень удобно, но бесконечно делать это было невозможно, тем более стоящий рядом мужчина не отводил от Федьки взгляда, смущая тем своего гостя еще больше. Не говоря ни слова, Иван Васильевич взял матово-черный конверт с золотыми буквами — Федька подумал, что на ощупь бумага, должно быть, чуть бархатистая, как нос малыша пони — и бережно извлек пластинку. Простое движение, виденное Федей сотни раз — у бабушки его был настоящий огромный граммофон, и в детстве по сталинке с высокими потолками часто расплескивались скрипки и альты, взлетая под лепнину и осыпаясь на елочный паркет — заворожило теперь мальчика, и он не мог оторвать взгляда от крупных кистей с чуть выступающими изгибами вен и уверенных пальцев, касающихся черного пластиночного края с особенной легкостью и нежностью. Во рту у Федьки совсем пересохло, и он сделал щедрый глоток, не чувствуя ни вкуса, ни запаха и продолжая наблюдать, как управляемая знающей рукой игла касается винилового круга. Объемные, доступные только пластиночной магии звуки мгновенно заполнили собою пространство, заглушая звуки Федькиного смущения искрящейся смесью кларнета и рояля. — Это Армстронг? — Федька уселся на диван, подобрав длинные ноги и изображая из себя завсегдатая джаз-клубов. Голубые глазки в обрамлении длинных чернильных ресниц уставились на Ивана снизу вверх, пухлые губки ни то приоткрылись, ни то просто не сомкнулись, закончив фразу, и мужчина лишь усилием воли отогнал желание немедленно овладеть этими губами — ему хотелось одним движением расстегнуть ширинку и притянуть красивую головку куда следует, впившись пальцами в мягкие кудри и задавая такт. — Нет, это Синатра, — ни словом, ни взглядом не выдавая своих фантазий, ответил Иван, обведя взглядом почти опустевший Федькин бокал, и на считанные секунды отлучился за бутылкой. Вернувшись и щедро плеснув Федору вина, он опустился рядом с мальчиком, оставляя все же зазор между их коленями и взял свой бокал. — За медвежат! — ласковая насмешка утонула в хрустальном звоне, а Федька снова покраснел. Сделав глоток, Иван снова поставил бокал на стол — «Одному из нас лучше сохранять ясность ума», — разумно подумал он — и, окончательно развязав узел шелкового галстука, откинул тот на край дивана за своей спиной, а после расстегнул три крошечные пуговицы на строгом рубашечном воротнике. Словно завороженный удавом птенец, Федька неотрывно следил за действиями мужчины и вдруг глупо хихикнул: — А я не умею… — делающий до этой секунды вид, что не замечает Фединого интереса, Иван посмотрел в смешливые глазки и вопросительно приподнял брови. — Ну, это… галстук завязывать! — Федька наморщил нос, словно речь шла о чем-то противном. Иван уж открыл рот, чтобы язвительно пошутить о причинах отсутствия этого ценного навыка, как Федька вскочил коленями на диване, словно почуявший добычу охотничий спаниель. — Эту я знаю! — обрадованно заявил Федя, улыбнувшись до ямочек на покрасневших уже не только от смущения, но и от вина щеках и чуть не расплескав содержимое бокала. — Потанцуй со мной! — выпалил Федор быстро, глотая гласные, и Ивану потребовалась секунда, чтобы осмыслить, что именно он сказал. По комнате растеклись первые строчки песни, заставляющей даже самые черствые сердца по всеми миру биться чаще: Strangers in the night exchanging glances Wondering in the night What were the chances we’d be sharing love Before the night was through. Иван внутренне усмехнулся и подумал, как глупо все происходит — Иван Васильевич Грозный был явно не из тех мужчин, что танцуют в гостиной под самую избитую и самую сопливую песню Фрэнка Синатры, принесшую ему Грэмми, но так и не снискавшую его, Фрэнка, любовь. По крайней мере, так он думал до этой самой минуты. — Вань, — Федька вдруг сжал его ладонь обеими своими ладошками и, доверчиво посмотрев в глаза, прильнул так близко, что даже сквозь музыку Ивану было слышно его шумное, сбивчивое дыхание. Взгляд у Федора был такой умоляющий, что позавидовал бы котенок из Шрека. Something in your eyes was so inviting, Something in you smile was so exciting, Something in my heart, Told me I must have you. «Да что б тебя», — сердясь ни то на себя самого, ни то на Федьку, ни то на джазмена, Иван поднялся, утягивая за собой и Федора. — Одна песня, — уговаривая больше себя, чем Басманова, предупредил Иван, но Федька его уже не слушал — обхватив мужчину за шею, Федя повис на высокой фигуре, прижавшись щекой к шелковистому пиджаку на груди в том самом месте, где размеренно билось чужое сердце. Strangers in the night, Two lonely people We were strangers in the night Up to the moment When we said our first hello. Качнув головой, словно отметая последние сомнения, Иван обнял прижавшегося к нему мальчика — в своем огромном, несуразном свитере Федька ощущался в руках плюшевым медвежонком, и никогда не питавший нежностей к мягким игрушкам Иван вдруг почувствовал себя ребенком, получившим в подарок долгожданный сюрприз, вот только его «медвежонок» был живым — он чувствовал каждый беспокойный удар Фединого сердечка, что билось о его грудную клетку, заставляя и собственное его сердце нет-нет, да колыхнуться почуявшей скорую свободу птицей. Little did we know Love was just a glance away, A warm embracing dance away and Ever since that night We've been together. Назвать происходящее между ними танцем едва ли б кто решился, но неспешное это топтание по кругу — излюбленный кадр ромкома — было и волнительнее, и трепетнее любого вальса. Иван смотрел на Федькино личико на своей груди: на вздрагивающие веерным взмахом длинные ресницы, на трепещущие от слишком сильных вздохов ноздри, на пересохшие от волнения приоткрытые губки — и происходящее переставало выглядеть претенциозно и комично, становясь лишь логичным продолжением всего предшествующего. Lovers at first sight, In love forever. It turned out so right, For strangers in the night. Вспорхнув пушистыми ресницами, Федька посмотрел Ивану в глаза и доверчиво потянулся навстречу, непорочно и одновременно неимоверно соблазняюще предлагая воспользоваться его уступчиво приоткрытыми губами. Сжав Федьку крепче, Иван властно накрыл его губы своими — целуя совсем не нежно, задавая безжалостный ритм, срывая с Федькиных губ сладкие стоны и жалобные всхлипы, когда их касались беспощадные и глухие к его мольбам, решительные зубы. Когда Синатра затянул свои излюбленные «туби-дуби-ду», Иван подтолкнул Федьку к дивану, вынуждая того неловко пятиться, обходя бесконечную спинку, а после решительным, но мягким движением уложил мальчика на серые подушки, так удачно оказавшиеся под рукой. Не желая тратить больше ни минуты на всякую ерунду, Иван одним движением стянул с Федьки свитер, лишь на необходимую секунду разрывая поцелуй, а после снова возвращаясь к любовно предоставленным ему губам. Федька бесконечно ерзал, пытаясь теснее прижаться к Ивану, и одновременно нетерпеливо тянул его за лацканы пиджака, стесняя и так немногую свободу движений. Оставшись без своей шерстяной брони, Федька на секунду смутился, хотя на нем все еще оставалась тонкая, слишком облегающая его тело жемчужно-серая водолазка. Чувствуя острую потребность в бельевой справедливости, он принялся стаскивать с Ивана мешающий уже обоим пиджак, и радостно пискнул, когда затея его увенчалась успехом. — Ты бываешь на удивление целеустремленным, — усмехнулся Иван, спускаясь губами к спрятанному в мягкие складки горлу, широкой ладонью отодвигая воротник и горячими губами исследуя нежную кожу, бессовестно оставляя на ней малиновые следы — если бы Федя мог соображать, это его, конечно, смутило бы, но, полностью отдавшись во власть долгожданных ощущений, он ничего не видел и не слышал. Тонкая полупрозрачная ткань, бесстыдно облепившая молодое тело, делала образ Федьки каким-то порочным — словно он был мальчиком из полулегального ночного клуба, а вовсе не с Рублевки. Окончательно растерзав Федькину шею, Иван спустился губами ниже, сквозь тонкую ткань лаская языком проступившие контуры сосков, прихватывая их зубами и оставляя после влажные, тут же стынущие следы, отчего удовольствие казалось особенно острым. Решительные ладони скользнули под водолазку, оглаживая нежные бока и мягкий живот, скользя по ним вдоль и поперек, словно снующие туда-сюда пушные зверьки, а после бескомпромиссные губы заспешили по их следам, оставляя горячие мурашки, разбегающиеся электрическими искрами. — Ваня, — Федька лежал, зажмурившись, и боялся открыть глаза, словно тогда магия исчезла бы, а руки и губы Ивана обратились мышами и тыквой. Наощупь он старался совладать с пуговицами его рубашки, и, судя по звуку, одну вырвал с корнем, но никто из них не обратил на это никакого внимания. Федьке казалось, что у него жар, что невидимый мучитель разжег огонь под каждым миллиметром его кожи, и теперь он заживо плавится от неведомого раньше блаженства. По первости ласкающие взмахи тонкокрылых бабочек, давно поселившихся в его животе, теперь обратились тугим узлом, и Федьке вдруг физически больно стало оставаться в джинсах. — Ваня, — снова всхлипнул он, и милосердная ладонь — самая боготворимая им и ожидаемая из всех ладоней мира — легла между бесстыдно разведенных бедер, и Басманов едва не задохнулся от блаженства. Федькин нетерпеливый член тянулся к Ваниной руке совсем также, как сам Федор все эти недели тянулся к Ивану — настойчиво и совершенно безрассудно — и несгибаемый обычно директор не находил ни единой причины для отказа. Сперва лаская вздыбленную плоть сквозь плотную джинсовую ткань, что было катастрофически неудобно им обоим, Иван рывком расстегнул разом несколько податливых пуговиц — Боже, храни Джакоба Дэвиса — и, проникнув ладонью сразу под два слоя ткани, сжал нежную, буквально и фигурально пылающую кожу, оглаживая изнывающий член по всей длине, используя для этого капли уже обильно выступившей смазки. Потерявшись в ощущениях где-то между руками и губами Ивана Васильевича, совсем лишившись рассудка, Федька нетерпеливо приподнял бедра, грациозно прогибаясь в пояснице, и вдруг отчаянно всхлипнул, крепко вцепившись в рубашку Ивана и неожиданно кончая ему в ладонь. Внезапное блаженство сперва растеклось по венам сладким облегчением, парализуя мысли и даже чувства, а после вдруг обратилось леденящим стыдом, и щеки его вспыхнули так сильно, что горячо стало даже склонившемуся к его личику Ивану. Не смея открыть глаза, Федька для верности закрыл лицо ладошками, желая провалиться сквозь землю. «Какое позорище! Как школьник сопливый!» — думал он, стараясь не расплакаться — под веками уже скопилась соленая влага, готовая пролиться тяжелыми каплями. — Прости, — очень, очень тихо проговорил Федька. — Глупенький, — голос у Ивана был такой ласковый, какого Федька еще никогда у него не слышал. — Все хорошо. Тебе не за что извиняться. Открой глазки. Федька нерешительно раздвинул пальцы и приподнял ресницы, осторожно выглядывая из своего укрытия. Ему казалось, что Иван станет смеяться над его несдержанностью, но тот улыбался очень по-доброму, и Феде вдруг стало легче дышать. Басманов едва успел подумать, какое счастье, что джинсы на нем были такого светлого оттенка, что казались почти белыми, как запястий его коснулась рука Ивана, плавным, но уверенным жестом убирая их от Фединого лица. — Пойдем в спальню, Федюша, — прошептал Иван Васильевич, нежно обводя зацелованные губы языком, — там нам будет удобнее, — Федька кивнул, не находя в себе сил вымолвить даже слово. — Ты сегодня на диво послушный мальчик, — не удержался от привычного сарказма Иван, вставая и помогая Федьке подняться. — В этом определенно есть свои преимущества.