The very first time

У меня есть волны

У тебя пароходы

Хочешь знак от жизни

Так вот он

Zivert «Бери и беги»

Стоя под тропическим душем, Иван снова и снова прокручивал в голове события последних месяцев и, особенно, часов. Ему казалось, что он должен сожалеть о случившемся: о том, что позволил всему этому так далеко зайти — не раскаиваться, разумеется, на это он давно был не способен, но хотя бы беспокоиться о том, как все будет складываться дальше, а, как ни крути, в любом варианте складывалось все непросто. Мало того, что Федька был его подчиненным — впрочем, как раз это заботило Ивана Васильевича в меньшей степени — его маленький Федюша был инфантильным, капризным юнцом на двадцать лет его моложе, жадно требующим внимания каждую минуту, да к тому же сыном его партнера по бизнесу, взгляды которого были далеко не свободными от предрассудков, и вот это уже создавало немалые сложности, встающие на горизонте размытыми пока очертаниями. Однако, все это было лишь на одной чаше весов. На другой же лежала искренняя улыбка и ямочки на щеках, голубые глазки, глядящие с нескрываемым обожанием, и мягкие, робко целующие губы, две трепетные впадинки на пояснице, доверчиво разведенные ножки и тонкие пальчики в его волосах. Но самое главное, что лежало на этой половине, были его, Ивана, чувства — неясные пока, туманно-нежные, как утренняя дымка, но все же шевельнувшиеся в груди спустя три с лишним года ледяной тишины. С Федькой он снова почувствовал себя живым, будто среди непроглядного московского февраля выглянуло майское солнце, а трудности закаленного бизнесом Грозного никогда не пугали. Выключив воду и вытершись огромным, тут же отброшенным на пол полотенцем, Иван вернулся в спальню. Свернувшись клубочком, Федька сладко спал поперек огромной кровати, по-детски зажав скомканное им одеяло между коленями и доверчиво оголив скругленную, белую спинку с розовеющими следами минувшей страсти. Пушистые кудри разметались по наволочке темным ореолом, слишком яркие от поцелуев губы слегка приоткрылись, а уткнувшийся в угол соседней подушки нос сладко сопел, создавая непередаваемый, давно покинувший Ванину спальню уют. Не в силах отвести взгляда, Иван замер и долго смотрел на молодого любовника, вдыхая кислород и выдыхая нежность. Вдруг Федька заворочался и сладко вздохнул, меняя положение и словно ища кого-то, и тут же был укутан тяжелым одеялом. — Спи, спи, малыш, я скоро приду, — прошептал Иван, целуя Федю в висок, и Басманов снова затих. Обведя спальню взглядом — одежда их по-прежнему валялась по всей комнате — мужчина бесшумно собрал раскиданные вещи, складывая Федькины в отдельную стопку, с которой и вышел за дверь. Поднявшись на второй этаж, он тихо постучал в одну из дверей, и спустя минуту из нее показалось заспанное женское лицо — на часах было почти четыре утра. — Разбудил? Извини, — без тени сожаления сказал Иван Васильевич. — Постирай и высуши к девяти, — он вручил домработнице Федькины вещи. — Спокойной ночи. Вернувшись в спальню, он устроился рядом с Федей, легонько приобняв спящего мальчика, и тот в ту же секунду прильнул к нему, прижимаясь теснее. Давно страдающий бессонницей, Иван заснул почти сразу — от теплого, сопящего в его плечо юноши на душе становилось спокойно. *** Проснулся Федька от того, что кто-то покрывал его лицо невесомыми поцелуями — сперва мягкие губы коснулись смеженных, сонных еще век, затем широких бровей и гладкого лба, а после по носу спустились к губам и перешли на круглые щеки. Не сразу сообразив, где он находится, Федя сладко вздохнул и распахнул глаза, встречаясь с насмешливым взглядом — глаза у Ивана были цвета грозового неба, и Федька подумал, что прежде не встречал такого оттенка — и тут же сердце его пропустило удар, а после шумно забилось о ребра, словно норовя покинуть грудную клетку. — Какой же ты соня, медвежонок, — раздался тихий голос Ивана у самого его уха, и Федькины щеки тут же вспыхнули маковым цветом, а за ними, казалось, запылало и все лицо. — Ваня-я-я, — простонал он, отводя взгляд и мечтая оказаться в спасительной темноте — сквозь слегка расшторенные окна яркие солнечные лучи проникли в комнату и расчертили спальню золотистыми полосами, осветив собою и все пространство, — ну ты же обещал не называть меня так! — Разве? — усмехнулся Иван, вздернув брови и изображая крайнее удивление. — А мне казалось, я обещал подумать над твоей просьбой не называть тебя так и не более… Кстати, я склонен дать отрицательный ответ… медвежонок, — хитро прибавил он, и Федька резко обернулся, снова поглядев ему в глаза с крайним изумлением — юный Басманов не привык, чтоб его желаниями пренебрегали. — Но, — начал было Федя, но задохнулся фразой — рука Ивана проникла под одеяло и скользнула по обнаженному бедру в опасной близости от дрогнувшего и приподнявшегося от ее приближения члена. — Да? — как ни в чем не бывало уточнил мужчина, начиная неспешно ласкать теплого со сна мальчика, отчего Федя зажмурился и часто задышал. — Ты с чем-то не согласен? — Я… — думать у Феди совсем не получалось и ему вдруг разом расхотелось спорить — какая, в самом деле, разница, как Иван его называет, покуда всезнающая ладонь дарит ему такое наслаждение. — Нет… — Федька потянул Ивана за лацканы пиджака, требуя поцелуй, и только теперь осознал, что Иван Васильевич полностью, причем весьма официально, одет, и Басманову стало еще более неловко, словно перед ним был какой-то другой человек — строгий директор из стеклянной башни, а не заботливый и нежный любовник, открывшийся ему вчера. Не разрывая поцелуя, Федька скользнул руками под пиджак, желая избавиться от раздражающей его одежды, но Иван не позволил, свободной рукой поймав Федькины запястья и прижав их к подушке над кудрявой макушкой. — Нет, малыш, не сейчас, — голос у Ивана был низкий и ласковый, но тон при том несгибаемо жесткий, и от этой странной дисгармонии Федька затрепетал, застонав и потянувшись бедрами навстречу все еще хозяйничающей под одеялом руке. — Но я хочу, — жалобно пролепетал Федька фразу, после которой привык получать желаемое, чем бы оно ни было. — Разумеется, — ласково усмехнулся Иван. — И я хочу, котеночек, поверь, но сегодня мы этого делать не будем, побережем твою многострадальную попку, — не давая Федьке в полной мере осознать сказанную им фразу, мужчина прижался губами к доверчиво подставленной шейке, кожей ощущая Федин бешеный пульс и нежно касаясь оставленных им прошлой ночью фиалковых пятен, и мальчик громко застонал, тщетно дернув запястья. Накатывающее волнами возбуждение размывало все остальные переживания, и спустя несколько тягуче-сладких минут Федька затрепетал пойманной в силки пташкой, настигнутый блаженством. — Нежный, — Иван поцеловал сухие, жадно хватающие воздух губы, — отзывчивый, — горячую щеку, — медвежонок, — краешек уха, шепнув последнее слово в самую раковину. — А теперь иди в душ, — глядя в поплывшие голубые глазки, весьма деловым тоном объявил Иван, — твоя одежда на оттоманке. Чистая, — отпустив Федины запястья, он махнул на низкий диванчик без спинки и всего с одним скругленным подлокотником, стоящий у французского окна. — Я буду ждать тебя в кабинете, мне надо сделать несколько звонков, а потом позавтракаем. — Звонков? Еще же рано! — Федька растерялся — он полагал, что после всего случившегося Иван Васильевич забудет о том, что на календаре четверг и проведет с ним весь день, желательно, не покидая постели и не переставая его целовать. — Уже девять восемнадцать, — взглянув на часы, ответил Иван, — ты плохо на меня влияешь, — добавил он, явно ничуть о том не сожалея, вынимая наконец вторую руку из-под одеяла и обтирая испачканные пальцы о его край, отчего Федя снова смущенно покраснел. — И выпей таблетку. Это кетонал. Будет полегче, — он указал на тумбу, где в полосе света стоял круглобокий стакан, на треть наполненный искрящейся на солнце водой, и лежала матово- белая горошинка лекарства. — Зачем? — Федька с искренним непониманием уставился на Ивана, а спустя секунду, словно прочитав ответ в хитрых глазах напротив, быстро добавил, — я понял! Не объясняй… — Вот и славно, — Ивану нестерпимо хотелось пошутить, но он сдержался — чмокнув Федора в лоб, он легко поднялся и обернулся уже в дверях. — Поспеши, у меня в двенадцать двадцать важная встреча, Кира и так сдвинула ее, насколько могла. Дверь бесшумно закрылась, и Федька бодро сел, желая вдоволь рассмотреть Ванину спальню, и тут же тихо ойкнул, и поспешно потянулся к заботливо оставленному ему обезболивающему — стакан был из такого тонкого стекла, что казался мыльным пузырем, и Федя едва не облился. «По крайней мере, мне все это не приснилось», — подумал он, снова укладываясь на подушку и обводя взглядом помещение: три светло-серые стены, одну из которых почти полностью занимало окно, встречались с одной темно-синей, над мягким изголовьем висели четыре черно-белые фотографии, явно сделанные опытной рукой — Федьке сперва показалось, что это обложки какого-то журнала типа Vogue, но поднявшись на колени и рассмотрев снимки ближе, он с ревностью и удивлением отметил, что на них Иван обнимает и целует какую-то невысокую девушку — на дальней прикроватной тумбе лежала книга с лаконичной кожаной закладкой. «No Rules Rules: Netflix and the Culture of Reinvention», — прочел Федька на обложке и задумчиво свел брови — Иван Васильевич не выглядел человеком, коротающим время за сериалами, а зачем еще читать про Нетфликс, Федя не знал — понятие корпоративной культуры было ему чуждо. Рядом лежали очки и забытые со вчерашнего вечера запонки, и Федор не удержался и коснулся кончиком пальца сперва одной из них, а после провел по темной дужке и по гладкой обложке — от этого импульсивного жеста он вдруг почувствовал себя причастным к чему-то интимно-личному любимого им человека, и сердечко его снова часто забилось. Медленно соскользнув с постели, он нарочно зашел не в ванную, виднеющуюся в приоткрытую дверь, а в неприметный вход, приведший его в святая святых — гардеробную. В просторном и светлом помещении пахло выстиранной одеждой и Ваниными духами, и Федька с жадностью заскользил глазами по рядам темных костюмов и светлых рубашек, вторя взгляду ладошкой. «О Господи! — с ужасом подумал он, увидев свое отражение в высоком зеркале и начиная считать приметные синяки, рассыпанные по всему телу, и сбиваясь со счета, — если мать увидит, она не даст мне проходу… Кажется, мне придется изменить свой стиль под Джобса» Вопреки этим мыслям, Федька испытывал какую-то странную радость — каждый фиалковый след был подтверждением Ваниной страсти. Нагулявшись по гардеробной, он все-таки соизволил отправиться в душ — время шло, а остаться без утра с Иваном Васильевичем ему совершенно не хотелось. *** — А где машина? — выйдя на залитую солнцем улицу, полюбопытствовал Федька, поглядев сперва в одну сторону, а после — в другую. — Прогуляемся, — взяв Федора за руку, Иван повернул направо, и Федя неуверенно побрел следом. — Пешком пойдем? — уточнил он, явно не ожидая такого поворота. — Именно, — улыбнулся мужчина, окинув Федьку игривым взглядом, — тут недалеко. Погода стояла почти летняя — по высоким лазурным небесам плыли редкие паруса белоснежных облаков, и оттого пестрые домики, зацелованные солнечными лучами, казались сегодня обоим особенно нарядными, и идти по пригретой утренним светилом улице было вдвойне приятно. Прячась от утренней прохлады, Федька кутался в свитер, делаясь похожим на облюбовавших раскидистый куст в сквере Булгакова и наперебой щебечущих воробьев, заглушающих своим гомоном воркующих и распушающих в брачном танце хвосты голубей. Федька не вполне еще осознал произошедшее и потому пребывал в том сладком мареве исполненной мечты, что знакомо всякому, получившему давно желаемое. Ему казалось, что он находится на вершине мира и будет там вечно, не понимая пока, как разительно изменится его жизнь, и сколько сложностей ждет его впереди — выключенный с вечера телефон молчал, даря иллюзию полной свободы, и мир его сузился до теплой широкой ладони, что сжимала его ладошку. Однако ж, было кое-что, что не давало ему покоя, мрачной тучей пробегая по его небосводу. — Ваня, — несмело начал Федька, и желая, и боясь получить ответ на мучающий его с самого утра вопрос, — у тебя в спальне висят фотографии… м-м-м… над кроватью… — Да, — Басманов почувствовал, как удерживающая его руку ладонь едва ощутимо дрогнула, — висят. — Кто эта женщина? — выпалил Федька на одном дыхании, останавливаясь и вынуждая тем Ивана тоже остановиться — сердце у Федьки так стучало, что колыхался свитер. Иван со вздохом обернулся — момент был явно неподходящий, чтобы знакомить Федора со своей биографией, но не ответить было бы теперь и малодушно, и глупо. Он внимательно и серьезно посмотрел в широко распахнутые голубые глаза, выдающие все Федины переживания, словно оценивая грядущий ущерб, и, спустя показавшуюся Феде вечностью молчаливую минуту, ответил: — Моя жена. — Жена? — Федька так побледнел, что Грозному показалось, он сейчас упадет в обморок, и Иван сделал крошечный шаг Феде навстречу, поддержав мальчика под локоть. — А где она сейчас? Вы развелись? — с надеждой уточнил Федор. — Нет. Она умерла, — голос у Ивана стал вдруг холодным, как лед, — три с половиной года назад. — О-о-о, — Федька залился стыдливым румянцем и опустил глаза, — прости… я не знал! А что случилось? Она заболела? — Попала в аварию, погибла на месте, — сухо ответил Иван. — М-м-м… — Федька не отличался эмпатией и не знал, как себя вести и что говорить, — мне очень жаль, — повторил он слышанную в кино фразу, ничуть не жалея. — А как ее звали? Ты очень ее любил? — Настенька… и я очень ее люблю, — без тени сомнения ответил Иван Васильевич, и Федю словно облили ушатом ледяной воды и одновременно выстрелили в сердце. Он вздрогнул и резко вздернул голову, уставившись Ивану в глаза. — Не смотри так, Федюша, глупо ревновать к покойникам. Ты поймешь меня, когда повзрослеешь, — Иван притянул Федьку к груди и крепко стиснул, не разрывая контакта глаз и чувствуя каждый надрывный удар Фединого сердечка. — Хотя не спеши с этим, медвежонок, ты очарователен в своей непосредственности, — ласково проворковал он и поцеловал обомлевшего от этого жеста Федьку прямо посреди улицы, тут же ушедшей у Басманова из-под ног. — Идем, малыш. Федька и рад был бы осмыслить сказанное Иваном Васильевичем, но от неожиданного поцелуя тонкокрылые бабочки вдруг заполнили собою все его тело и, главное, мысли, и он влюбленной тенью последовал за своим божеством — после прошедшей ночи и так вознесенный им на пьедестал мужчина только укрепил свои позиции, и даже это странное и непонятное Басманову признание не могло уже ничего изменить. В ресторане Ивана Васильевича встретили как дома и сразу проводили к небольшому, застеленному белой скатертью столу, расположившемуся в укромном уголочке у окна и оттого залитому солнечным светом. Прозрачная ваза с желтыми цветами отбрасывала радужную тень, и Федька тут же потянулся за телефоном. — Ни минуты без контента, — не удержался Иван Васильевич, и Федя смущенно отложил айфон, который так и не включил. — Мне как обычно, а молодому человеку принесите меню, — он едва взглянул на улыбчивого официанта, мгновенно после его слов испарившегося. — Ну, Федюша, расскажешь мне, как получилось, что такой красивый мальчик достался мне самой невинностью? Федька покраснел и поспешно спрятался за принесенной официантом книжкой. — Н-у-у… — многозначительно протянул он, изучая ассортимент, — сам не знаю… Тут нет панкейков, — жалобно посетовал он, поглядев на Ивана. — Для тебя приготовят, — бросив быстрый взгляд на официанта, пообещал он, и сотрудник согласно кивнул. — Ла-а-адно, — словно делая всем одолжение, согласился Федька, — с шоколадным соусом и клубникой. Латте на миндальном. Яблочный фреш. И сырки, как сосисочки, — он очаровательно улыбнулся Ване, — они вкусненькие. Хочешь, я дам тебе попробовать? — трогательно предложил Федя, и Иван улыбнулся, но все равно отрицательно качнул головой — сладостей он не любил. — Не скажешь, что я лакомка? — весело уточнил Федька, когда официант отошел, оставив их в относительном уединении — на Патриках понятие это весьма размыто даже в утро буднего дня. — Ты и сам это знаешь, — улыбнулся Иван Васильевич. — Я жду ответ на свой вопрос. — Господи, Ваня, ты иногда бываешь таким настойчивым, — Федька демонстративно закатил глаза и откинулся на спинку стула. — Мне не хотелось. — А как же студенческая разгульная жизнь, эксперименты и открытость новому? — Иван, конечно, ерничал, но Федя этого не понял. — Ну, во-первых, тебе прекрасно известно, что мать увязалась со мной и весь первый семестр не давала мне жизни, — Федька сердито сдвинул брови, — ты просто не знаешь ее, с ней невозможно! Она обращается со мной так, будто мне шесть! Слава Богу, с ложки не кормит! — Вообще-то я с ней знаком, — усмехнулся Иван Васильевич, припоминая несколько давних встреч. Федька нахмурился — сказанная Иваном вскользь фраза возвращала в реальность, и мысль о том, что его Ваню и его родителей связывают какие-то отношения, ему совершенно не понравилась. — В общем, слава Богу, что прилетел отец и забрал ее в Москву, — продолжил он. — Справедливости ради замечу, что стоило ей подняться по трапу, как ты окончательно забросил учебу, — усмехнулся Иван. — Так что польза от ее присутствия все же была. — Ой, да ладно! Всем же понятно, что я туда не учиться поехал! — Федька недовольно передернул плечами. — Кому нужно это образование! Диплом и купить можно… — Тебе, глупый ребенок, — очень строго ответил Иван Васильевич, и Федьке стало не по себе от его тона — он словно снова оказался в том дне, когда Иван впервые потребовал у него отчет. — Об этом мы с тобой еще поговорим, — зловеще пообещал Грозный. — Ну, а что же во-вторых? — тон его переменился, сделавшись снова насмешливым. — Во-вторых, кое-что я пробовал, — Федька смущенно опустил порозовевшее личико, — но мне не особо понравилось и вообще… не хотелось с кем попало… и еще… мне не нравятся ровесники, — почти прошептал он, кончиком пальца двигая туда-сюда конец блестящей на солнце вилки. — Я заметил, — кивнул Иван — ему вдруг стало приятно и лестно, что для Феди он был не «кем попало». Он чувствовал это и раньше, но… — А почему ты поцеловал меня именно тогда, в галерее? — перехватил инициативу Федор, не желая отвечать на очередной неловкий вопрос. — Мне захотелось, — сказал Иван таким тоном, будто Федя спрашивал очевидное. — А если бы не захотелось мне? — неуверенно уточнил Федор, смущенный бескомпромиссностью ответа. — Мне было очевидно, что мы хотим одного и того же, — с лукавой улыбкой произнес Иван Васильевич. — Давно? — помолчав, спросил вдруг Федька, пытливо посмотрев Ивану в глаза. — В смысле, давно ты понял, ну, что… — Что ты ко мне неравнодушен? — усмехнулся Иван, и Федька снова залился румянцем. — С того момента, как ты принес мне первый отчет, — пожал плечами мужчина, как ни в чем не бывало принимаясь за завтрак, только что принесенный официантом. То, что для Ивана Васильевича было очевидным уже давно, для Федора таким не было вовсе, и теперь ему стало отчего-то неловко, словно он сказал или сделал какую-то глупость. — Но… то есть ты с самого начала… — пролепетал Федя, растерянно глядя на Ивана. — Я дольше тебя живу на свете, Федя, в меня и прежде влюблялись — мне знакомы симптомы, — ответил Иван и тут же пожалел о сказанном — голубые глазки влажно заблестели, а нежные щечки вспыхнули пламенеющим закатом — Федьке стало больно от обесценивающей фразы, сравнивающей его чувства с простудой, а его самого ставящей в один ряд с неизвестными ему персонами. — Но такие очаровательные медвежата — впервые, — ласково добавил Ваня, и, потянувшись к Федьке, сжал лежащие у приборов пальчики. — Я для тебя всего лишь…? — Федя не смог даже подобрать слова, из последних сил удерживаясь от слез. — Нет, глупенький, — очень серьезно ответил Иван, — и ты сам это прекрасно знаешь. Ешь, Феденька, твои блинчики остынут. *** Когда они снова вышли на улицу, Федька уже звонко смеялся и что-то счастливо лепетал — Иван Васильевич умел быть и внимательным, и очаровывающим, если был в том заинтересован, а потому Федя быстро забыл о недавней обиде. У входа их ждал одетый в черный костюм водитель, вот только знакомой Басманову машины с двумя буквами «М», вписанными в пухлый треугольник, у входа не было. — Мы опять пойдем пешком? — игриво спросил Федька, на миг прижимаясь к плечу Ивана и тут же отступая на шаг. — Нет, — улыбнулся тот, забирая у Мити ключи и нажатием кнопки отпирая припаркованный рядом низкий спортивный автомобиль кричаще-красного цвета. — Поедем. — Ваня, — Федька посмотрел на любовника с нескрываемым удивлением. — Не ожидал от тебя… такого цвета! — Яркие машины реже попадают в аварии, — усмехнулся Иван, захлопывая за Федором дверцу. — Статистика вещь упрямая, — прибавил он, садясь за руль. — Пристегнись, — напомнил мужчина, и Федька поспешно потянулся к ремню — в вопросах безопасности Иван был непреклонен, и теперь Басманову стало понятно, почему. — И вообще, что это значит? «Не ожидал от тебя…» Ты думал, у меня все серое и синее? — намекая на костюмы, поинтересовался он, резко встраиваясь в поток машин. — Ну… — Федька смутился, — не знаю… Зеленая, может быть… У порше есть очень красивый темно-зеленый оттенок, такой, знаешь, как… м-м-м… мох. — Мох, — фыркнул Иван, окинув Федьку непонятным мальчику взглядом, — и костюм старичка-боровичка в багажнике! — Ну Ва-а-а-ань, — Федька задорно рассмеялся, — я же не это имел ввиду! Ты не старый! — Да будет тебе известно, что «мох» называется Irish green, и это один из восьми самых узнаваемых цветов порше, — Иван хохотнул. — Мох! Есть в мире хоть что-то, в чем ты разбираешься? — Ой, все! Давай лучше радио послушаем, — Басманов звонко рассмеялся и поспешно включил музыку, без спроса переключая радиостанции и даже не интересуясь мнением Ивана. — Во! — наконец воскликнул он, начиная подпевать. … живыми цветами, И я снова мечтаю, как синее море укутает плечи, И в моей голове нежелание жить заменилось стихами, Я душой ощущаю, что это теперь уже точно навечно Голос у Федьки был мелодичный и очень приятный, и он на удивление точно попадал в ноты. «Надо сходить с ним в караоке», — подумал Иван Васильевич, окинув увлеченного пением мальчика быстрым взглядом на светофоре. — Что за ерунду ты включил? — поинтересовался он вслух, и Федька высунул язык, состроив забавную рожицу, и ничего не ответил, снова начиная подпевать громче прежнего. Но теперь, с тобой рядом, я вспомнила, как мне к лицу эта-а-а-а… Нежность моя не растеряна, На семи ветрах не развеяна, По пустякам не разменяна, Я ждала тебя, только тебя, Слышишь? Федька кривлялся, как пятилетний малыш, изображая, что поет в микрофон и складывая брови трогательным домиком. Как это важно и дорого, Отыскать любовь среди холода, Снова любить и дарить тебе Целый мир под названием «Я» — Ну, классная же, — Федька радовался, как ребенок, улыбаясь до ямочек и искорок в глазах, — это новая песня Мари Краймбрери, видишь, уже по радио крутят! — Это старая песня Валерии, — усмехнулся Иван Васильевич. — Чего? Это кто вообще? — не понял Федька и нахмурил соболиные бровки. — Это Мари Краймбрери поет! — Это называется трибьют, медвежонок, — со вздохом изрек Иван, посмотрев на Федю так, словно объяснял ему самые очевидные в мире вещи. — Эта твоя Мари перепела песню другого исполнителя. Так делают к юбилею, например. Или просто от отсутствия творческого потенциала. Да, Федюша, придется мне заняться твоим музыкальным образованием. Завтра в театр пойдем. Заодно прокачу тебя на своей машине цвета мха, раз уж по-твоему мнению она подходит мне больше! — Завтра? — Федька растерянно захлопал длинными ресницами. — В какой? — В Большой, — улыбнулся Иван, — послушаем Прокофьева, коли он тебе так нравится, посмотрим на мальчиков в трико. — В «Иване Грозном», надеюсь? — Федька хихикнул. — В «Ромео и Джульетте», — улыбнулся Иван Васильевич. — У меня там встреча с китайцами, так что не сильно рассчитывай на романтику, — добавил он, когда Федька расплылся в улыбке. — Просто возьму тебя с собой. В образовательных целях. — А если я буду плохо учиться, ты оставишь меня после уроков? Или просто не купишь пирожное в буфете? — развязно поинтересовался Басманов, непроизвольно облизнув губы. — Разумеется, — усмехнулся Иван, — на второе занятие. По нашему основному предмету. — Тогда я закрою глаза и заткну уши, — хитро проговорил Федька, прибавляя громкость и начиная подпевать уже другому исполнителю, расплывшись в счастливой улыбке. — Договорились, — улыбнулся Иван Васильевич. В голове у него почему-то крутились слова только что услышанной старой песни, вовсе не раздражая, а скорее умиляя: ему отчаянно хотелось верить, что и его нежность не вся растеряна с годами, и рядом с Федей это удивительно легко ему удавалось.