The very first time

Собирайся, Ванюша — будет точно не скучно;

Всё не то, чем кажется.

Моя Мишель «Ванюша»

Федька был слишком взволнован, чтобы рассматривать Ванину спальню, но огромная кровать сразу бросилась ему в глаза. Даже в просторной комнате она казалась какой-то чрезмерной — слишком широкой и слишком высокой — такие изображают на картинах про утро дофинов, а не ставят в своей квартире. Безукоризненно застеленная темно-синим бельем, она будто ждала очередного посетителя в свои объятия, чтобы, натешившись с ним ночью, на утро выплюнуть из хлопковых складок, не запомнив даже имени, и Федьке стало еще больше не по себе. Столько раз он рисовал в своем воображении этот вечер, столько мечтал и фантазировал, и вот теперь вдруг оказался не готов. Федьке было страшно. Страшно, что все это окажется совсем не так, как он представлял и ему вдруг не понравится. Еще страшнее, что не понравится Ивану — в конце концов, что он мог ему предложить? Да, Федька смотрел порно и даже — он сам себе удивлялся — читал про это, но никогда сухая теория не заменяла людям практику, и осознание, что он совершенно ничего не умеет, упало на него тяжелой плитой. Опустившись на краешек постели и едва доставая ногами до пола, Федька во все глаза уставился на Ивана — тот казался таким спокойным и уверенным в правильности происходящего, будто его сомнения не терзали вовсе. Неспешно расстегнув остатки застегнутых пуговиц, Иван потянулся к запонке на левом рукаве, окинув Федьку сладострастным взглядом: задранная водолазка, расстегнутые, перепачканные джинсы, приоткрывающие кусочек смятых трусов, напуганный взгляд ярко-голубых глаз в обрамлении вздрагивающих ресниц, румяные, как яблочки, щеки, приоткрытые пухлые губки — сплошное искушение. — Раздевайся, медвежонок, — мягко напомнил он, взглядом указав Федьке на его расхристанные одежки. — Ваня-я-я, — простонал Федя, состроив недовольную гримаску, и смущенно отвел взгляд, — ну пожалуйста… — Что — пожалуйста? — запонка сдалась, бесшумно опустившись в широкую ладонь. — Пожалуйста, трахни меня поскорее? Хоть Федька на Ивана не смотрел, тот заметил, каким пожарищем вспыхнуло Федино личико от этих слов. — Пожалуйста, не называй меня так! — сдавленно выдавил Федька. — Это жутко бесит! И вообще… сбивает весь настрой! Иван только хмыкнул. «Настрой, ишь ты! Настроился он уже, значит! Какая же наглая пошла молодежь», — подумал он с усмешкой, но вслух ничего не сказал. — Ва-а-а-нь, — тихо и как-то совсем уж нерешительно протянул Федька, продолжая рассматривать дубовые полы, как если бы те были диковинными коврами. — Я понял, малыш, — Иван расстегнул вторую запонку, и обе с тихим стуком опустились на прикроватную тумбочку, а рубашка белым парашютом скользнула на пол. — Не называть тебя так. Я подумаю над твоей просьбой. — М-м-м… я про другое хотел… — Федька снова вздохнул, да так взволнованно, что Иван отвлекся от ремня и посмотрел на мальчика — тот упорно смотрел в пол, словно ничего интереснее в комнате не было. — Я… м-м-м… кажется… наверное, должен тебе сказать… — Ну, раз должен, то говори — с привычной насмешкой в голосе произнес Иван — к чему весь этот спектакль с ролью смущенной школьницы, он решительно не понимал. — Ну… — Федька подумал, что впервые в жизни испытывает такую всепоглощающую неловкость, — я никогда раньше… ну… ты понял… Иван, разумеется, понял, и потому замер на середине движения. Быть одним из многих у развращенного Кембриджем юнца было одним делом, но лишить девственности по уши влюбленного в него сына его партнера было делом совсем другим. Все Федино поведение — от первой встречи до этого самого момента — вдруг предстало в ином свете — Федька никогда не изображал невинность, он и был таким. Как это возможно, учитывая его окружение и образ жизни, о котором Иван был наслышан, он не понимал, но, судя по всему, это было более чем честным признанием, и Ивану Васильевичу, давно уж потерявшему всякое смущение и стыдливость, вдруг стало неловко за свои недавние слова. «Я должен был догадаться», — думал он, машинально продолжая раздеваться и соображая, что ему теперь делать. Если бы Иван не был таким эгоистом, он бы надел на Федюшу его несуразный свитер и тут же отвез домой. И исчез из его жизни. Разом, очень быстро, как срывают с засохшей уже ранки старый пластырь. Так было бы, вроде, правильно. Вот только для кого? Он знал, что это разобьет мальчику сердце и напрочь разрушит самооценку, что ж до него… он просто не получит того, чего очень сильно хочет, вожделеет даже не первый, кстати, день. И чего ради такие жертвы? В конце концов, пусть лучше все случится с ним — Иван был опытным любовником и точно знал, как позаботиться о мальчике. Да, именно — о Федьке вдруг нестерпимо захотелось позаботиться, и это давно позабытое Иваном чувство волной трепетной нежности всколыхнулось в его очерствевшем сердце. Позаботиться о Федоре хотелось почти также сильно, как поставить мальчишку на колени и с размаху насадить на член, впрочем, об этом Иван предпочел не думать — каждый человек желает казаться себе лучше, чем он есть на самом деле. Мысли эти пронеслись в голове мужчины за считанные секунды, и поглощенный своими переживаниями Федька ничего не заметил. — Тебе понравится, — спокойно и мягко заверил его Иван, снимая последний носок — другой одежды на нем уже не было — и представая во всей красе, величественной и немного пугающей. — И ты… не разочарован? — Федька недоверчиво и смущенно посмотрел на мужчину из-под оборки длинных ресниц и едва не задохнулся от увиденного — статей природа Ивану не пожалела, и реальность оказалась куда более впечатляющей, чем Федины мечты. — Разумеется, нет. Все бывает в первый раз, это совершенно нормально, — медленно и внятно, так, чтобы у Феди не осталось сомнений, ответил Иван, и тягучий, гипнотизирующий будто голос проникал в самую душу, минуя разум. Шагнув к Федьке, он успокаивающе погладил Басманова по щеке, стянул с покорно поднявшего ручки мальчика водолазку и, отбросив ту в сторону, коснулся губами губ, сперва лаская едва ощутимо, затем углубляя проникновение и, наконец, бесконечным поцелуем скрадывая Федькино дыхание, как черт рождественский месяц. — Давай-ка, Федюша, подвинься, — шепнул Иван, когда Федька, наконец, обмяк в его объятии и тихонечко застонал. Не сразу сообразив, что от него хотят, Федька посмотрел на Ивана растерянно, и тот кивнул на середину кровати. Федя неловко переполз, и тут же лишился джинсов — те были без спроса утянуты с его ног и отброшены куда-то за спину Ивана Васильевича. В приглушенном свете кожа у Федьки казалась совсем молочной, и Иван обвел мальчика пылающим страстью взглядом. — Красивые носочки, — с ласковой насмешкой заметил он, стягивая сперва один, целуя открывшуюся ножку с едва приметно отпечатавшимся узором долгими, влажными поцелуями, обводя языком щиколотки, неспешно поднимаясь губами к колену. Затем и второй носок упал на пол, и вторая Федина ножка подверглась целовальному ритуалу. Не смея шевельнуться, Федька смотрел на Ивана ошалевшими глазищами — никто кроме родителей не целовал прежде Фединых ног, да и то осталось далеко в прошлом. Расцеловав обе лилейные коленочки, губы Ивана коснулись нежной кожи на внутренней стороне бедер и принялись подниматься все выше и выше — буквально по миллиметру — лаская языком и вторя ему руками. Добравшись до края трусов, Иван поднял лицо и посмотрел на лежащего под ним мальчика — сердце у Федьки так колотилось, что подрагивало все тело. — Это мы тоже снимем, Федюша, — вкрадчиво сказал Иван, ныряя настойчивыми ладонями под резинку сразу с двух сторон, и голос у него сделался низкий и бархатный, как рокочущая морская волна. — Хороший мальчик, — проговорил Иван Васильевич, лишая Федю остатков одежды, хваля неведомо за что, и Басманова то ли от слов его, то ли от пугающего чувства полной обнаженности — физической и эмоциональной — перед другим человеком опалило волной неконтролируемого жара, рассыпавшегося по спине щедрой горстью горячих мурашек, и он тихо всхлипнул. — Раздвинь ножки, умница мой, — Иван уверенным движением развел стиснутые Федькой колени, нежно оглаживая бедра и кончиками пальцев пробегая по нетерпеливо подрагивающему, давно приподнятому члену от основания к блестящей перламутровыми каплями головке и обратно. — Ты очень красивый мальчик, — ласково увещевал его Иван, нависая над Федькой неколебимой скалой и продолжая едва ощутимо скользить пальцами по возбужденной плоти. Федька судорожно вздохнул, зажмуривая глаза — лежать с распахнутыми бедрами в руках Ивана было невероятно смущающе, но оттого не менее сладко. Дразнящих его движений было чудовищно мало, и Федька несмело толкнулся навстречу слишком сдержанной ладони. — Нетерпеливый маленький котенок, — ласково усмехнулся Иван, целуя Федьку сперва в губы, а после быстрыми поцелуями спускаясь к подрагивающему животу, щекотно касаясь чувствительной кожи бородой и еще более щекотно вылизывая пупок. Не удержавшись, Федька хихикнул, и тут же задохнулся своим неуместным смехом — горячие губы сомкнулись на нежной головке, и обладающий какими-то тайными знаниями язык вычертил на тонкой кожице неведомый Федьке символ. Громко всхлипнув, Федька тут же вцепился в простыню — до морщинистых складок и до тканевого хруста — сжимая белье так отчаянно, словно от этого зависела его жизнь. Ему бы хотелось также сжать длинные волосы Ивана Васильевича, но он каким-то шестым чувством понимал, что делать этого не стоит. Не прошло и пяти минут, как Федька начал захлебываться стонами, беспокойно елозя пятками по египетскому хлопку и поджимая от удовольствия пальчики. Также внимательно и основательно, как Иван делал все, за что бы ни брался, он ласкал теперь взбудораженного им мальчика, мягко сжимая губы, уверенно лаская языком, глубоко пропуская в рот, иной раз позволяя нетерпеливой головке скользнуть в горячее горло. Захваченный новыми ощущениями — весь прошлый опыт вдруг показался Феде никчемным и глупым — Федька пропустил и то, откуда взялся тюбик немецкой смазки, и то, как он был открыл и содержимое его оказалось на пальцах Ивана, опомнившись лишь тогда, когда один из них — указательный — влажный и оттого прохладный, скользнул между Фединых ягодиц и нежно коснулся тревожно сжавшегося колечка мышц. Лаская пока только снаружи, он словно уговаривал впустить его вглубь, обещая блаженство, и Федька, отвлеченный губами и языком мужчины, наконец расслабился, позволяя Ивану делать все, что тот считал правильным, и часто задышал и распахнул глаза, когда внутри оказался первый палец, погруженный в него заботливыми, круговыми движениями. Феде не было больно, только очень странно и — он сам не понимал, почему — приятно. — Ва-а-а-нь, — Федька застонал, приподнимаясь на локтях и как зачарованный глядя на покачивающийся между его бедер затылок. — Всё-ё-ё!.. Я больше не могу… Я… На что бы Федька ни рассчитывал, Иван не счел нужным слушать его лепетания, и продолжил — ускоряя темп, наращивая амплитуду, совсем лишая Федьку способности связно мыслить, оставляя мальчику только ощущения. Федя мчался навстречу удовольствию, как мчатся вступившие в ядерную реакцию частицы, не в силах уже остановиться, чтобы ни произошло. На самой грани он не столько почувствовал, сколько краешком сознания заметил, что к указательному пальцу добавился средний — также мягко и ненавязчиво, улучив подходящий момент, но это уже ничего не могло изменить. Громко вскрикнув и выгнувшись плавной дугой, Федька отчаянно дернул бедрами и задрожал, взрываясь китайским фейерверком и рассыпаясь на многоцветные звездочки, а после покрылся малиновыми пятнами стыда, осознавая, что ласкающие его губы так и не разомкнулись. Освободив Федьку из горячего плена своего рта с поистине бесстыдным звуком — Федя от смущения даже вздрогнул — Иван снова навис над мальчиком и прошептал в самые губы: — Красивый и очень вкусный, — и, словно в доказательство своих слов, поцеловал Федьку глубоко и плавно, позволяя тому почувствовать отголосок собственного удовольствия. Смущенный и растерянный, Федя трогательно-нежно отвечал на поцелуй и льнул к Ивану всем телом, как ласковый котенок, впервые доверившийся новому хозяину. Хоть Иван вообще не шевелил рукой, Федьке казалось, что два уютно устроившихся внутри него пальца не только не собираются покидать пленительную тесноту, но занимают все больше и больше места, и, наконец, он слабо шевельнулся в попытке освободиться. — Расслабься, Федюша, — оборвав долгий поцелуй, ласково велел Иван Васильевич, начиная мягко надавливать на бархатистые стеночки, отчего от копчика и выше у Федьки побежали теплые мурашки. — Тебе не больно, малыш, просто непривычно и оттого страшно, — говоря это, мужчина смотрел Федьке в глаза взглядом прямым и спокойным, и мальчик вдруг подумал, почувствовал, что Ваня более чем прав. Сам Иван знал, что не больно Федьке пока, но пугать еще больше и так напуганного юношу он точно не собирался. «Ночь будет долгой, — мысленно усмехнулся Иван, покрывая нежными поцелуями личико совсем разомлевшего Феденьки и чувствуя, как тот по крупице сдается под натиском его ласк, уже не стискивая его пальцы так отчаянно — у измученного удовольствием мальчика просто не осталось на это сил. — Пусть. Нам некуда спешить». — Повернись на животик, — Иван чмокнул Федьку в нос, на время освобождая нежную дырочку от настойчивого вторжения. Устало вздохнув, Федя неторопливо зашевелился, выполняя веленное. — Может, мне просто уложить тебя спать? — с хитрым озорством поинтересовался Иван, и Федька недовольно промурчал что-то невнятное. — Нет? Ладно, — Иван окинул Федькину спину жадным взглядом: гладкая, белая кожа, разлетный росчерк чуть выступающих лопаток, крупные бусины позвонков и — Иван на миг задохнулся — две нежные ямочки на пояснице внизу, у самого взгорья мягких, округлых ягодиц. «Совершенство», — подумал он, чистой ладонью оглаживая атласную гладь. Иван Васильевич достаточно давно увлекался объектами искусства, чтоб оценить, какой редкий экземпляр попал ему в руки — даже просто смотреть на Федьку было уже наслаждением. Припав губами к лилейным просторам, Иван изучил каждый их изгиб, обнаруживая две крошечные родинки и чуть больше рельефных следов от смятых Федей простыней, а после, не пропустив поясничные впадинки, расцеловал подавшуюся ему навстречу попку — целуя одну половинку, вторую он по-хозяйски сжимал и мял горячей ладонью, бесконечно долго чередуя их таким манером, пока обе Федькины ягодицы совсем не порозовели, а сам он не заерзал, отираясь о гладкие простыни снова воспрявшим естеством. Добавив еще смазки, Иван снова скользнул в расслабленное тело сразу двумя пальцами — глубже, чем в первый раз, нарочно задевая особенно отзывчивые места, и Федька невольно всхлипнул и сам развел шире бедра — от каждого легкого касания по телу его пробегала будто волна электрического тока, и Федька никак не мог разобраться, больно ему или приятно. Добившись нужной ему реакции, Иван прибавил третий палец, и Федя жалобно застонал, на краткий миг стискивая интервентов горячей теснотой — на большее он был уже не способен. — Расслабься, котенок, — ласково ворковал Иван — опустившись на постель, он лег вдоль Федьки и теперь неспешно целовал его шею и плечи, порой зарываясь носом в кудрявый затылок — медлительная, ленивая почти нежность, сопровождаемая обманчиво неспешными движениями внутри. Распробовавший новые ощущения Федька скоро начал стонать и подаваться Ивану навстречу, неловко пытаясь навязать непоколебимому мужчине собственный ритм — гладкая простыня так нежно скользила по его члену, а знающие, казалось, каждый уголок его тела пальцы так сладко ласкали внутри, что Федьке мнилось, что еще мгновение, еще одно только усиленное ощущение и он воспарит над бренным миром. — А теперь на спинку, — тихо велел Иван Федьке в самое ушко, языком обведя плавные изгибы и едва ощутимо прихватив зубами мочку. Пальцы снова исчезли, оставляя после себя неприятную пустоту, и Федя жалобно вздохнул, снова переворачиваясь — коснувшийся разгоряченного члена воздух показался ему противно холодным, и он зябко повел плечами. Сжимая в пальцах серебристый квадратик фольги, Иван окинул Федьку таким серьезным взглядом, что юноше на секунду показалось, что тот передумал, но Иван расположился между стыдливо и оттого не до конца разведенными для него бедрами, и Федя выдохнул с облегчением. — Ножки на плечи мне положи, — укладывая Федькины длинные ноги на отведенное им место, Иван нежно провел губами от щиколоток к коленям, приласкав каждую, и, приподняв Федькин зад, подложил мальчику под попу одну из множества подушек, выбрав маленькую и упругую. — Вот так. Умница, Федюша, — за все неполные два месяца их знакомства Иван не хвалил Басманова столько, сколько за сегодняшний вечер. Раскатав тонкий, полупрозрачный латекс по заслуживающему медаль за свое недюжинное терпение члену, Иван подвинул Федьку ближе, укладывая мальчика удобнее, и крупная, горячая головка прижалась к заветному входу, дрогнувшему от ее близости. — Не бойся, медвежонок, — шепнул Иван, одной рукой лаская Федькины грудь и живот, второй обильно умащивая собственный член согретой в ладони смазкой. Нервы у Федьки были натянуты до предела, и это нарочно сказанное слово прошлось по ним меховой рукавицей, заставляя выгнуться и застонать, опуская длинный ресницы. — Расслабься, мой хороший, — велел Иван и двинулся чуть заметно, плавным движением погружаясь в Федьку едва ли на четверть, и мальчик шумно вдохнул и сильнее зажмурил глаза, наморщив при том нос совершенно по-детски и вцепившись Ивану в бедра, стискивая пальцы до белых следов на смуглой коже. — Больно, — жалобно всхлипнул Феденька, замирая и стараясь даже не дышать — все тело его мигом вспыхнуло, покрываясь горячей испариной, а сердце бешено застучало. — Знаю, малыш. Открой глазки, — не сдвинувшись ни на миллиметр, Иван погладил Федьку по лицу, и тот непроизвольно прижался щекой к его ладони. — Смотри мне в глаза, Федюша, и дыши, — второй рукой Иван надежно придерживал Федькины бедра, не позволяя шевельнуться. — Ну же, — строже добавил он, и Федя покорно вспорхнул мокрыми ресницами, уставившись поплывшим и подернутым влагой взглядом в серые глаза — потемневшие от расширившихся зрачков, они казались затягивающими в свою глубину туннелями, и Федя невольно подумал, что теперь-то он точно знает, насколько глубока кроличья нора, в которую он так смело прыгнул еще на выставке. — Умница. Потерпи, медвежонок, через минуту станет легче, — голос у Ивана тут же изменился, делаясь снова бархатным, ласкающим. — Хороший мой мальчик, котенок маленький, смелый малыш, — продолжал Иван, чувствуя, как сжавшие его до боли мышцы потихоньку расслабляются, а дыхание Федино выравнивается. — Это всегда так? — голосок у Федьки был такой жалостливый, что у Ивана захолонуло сердце. — Нет, котеночек, конечно, нет, — ласково улыбнулся Иван, подумав про себя, что иначе секс бы не существовал вовсе и умилившись Федькиной неосведомленностью. — Ты привыкнешь. В первый раз всем немножко больно, это нормально, неотъемлемая часть, но боль не мешает удовольствию, наоборот даже, — Федька удивленно приподнял брови, — скоро поймешь, — уверил его Иван, делая еще одно короткое и плавное движение. Продолжая осыпать Федьку нежностями, мужчина продвигался вглубь крошечными толчками, всякий раз давая Феде минуту-другую, чтобы свыкнуться с новыми ощущениями. До чувства «приятной наполненности и принадлежности», о которых Федька успел прочитать, ему было весьма далеко — хоть стало много терпимей, плавящееся в буре новых впечатлений тело реагировало слишком остро, и он уже собирался попросить Ваню остановиться, как тот склонился к его губам, складывая Федьку почти пополам, стараясь при этом не входить на всю длину, и нежно поцеловал сухие губки, двигая языком так же плавно. Сменив положение, а вместе с ним и угол проникновения, продолжая двигаться медленно и бережно, Иван теперь всякий раз задевал чувствительную точку, и Федька всхлипывал ему в губы. Приопавший от новизны впечатлений Федькин член снова поднялся, призывно упираясь Ивану в живот, а сам Федя — спустя минут пять таких неспешных скольжений — начал обнимать любовника, ласковыми ладошками наглаживая и иногда — когда Иван входил глубже — сжимая сильные, рельефные плечи. Совсем осмелев, Федька зарылся пальчиками в длинные волосы — мягкие и шелковистые — спустился на шею, ощупывая выступающие позвонки, а после, исполняя свою мечту, коснулся широкой спины, ладонями осязая, как перекатываются под кожей мышцы при каждом Ванином движении. Иван не обманул Федьку: действительно, за боль и за удовольствие отвечает один и тот же участок мозга, и оттого они ходят рука об руку испокон веков, рождая в людях специфические пристрастия. Лежа под Иваном, Федька на каждом толчке испытывал эту игру разума на собственном опыте — то, что пять минут назад казалось нестерпимым, вдруг стало до невозможности приятным, а когда Иван обхватил рукой его член, ускоряясь и сливая движения в едином ритме, Федька за считанные мгновения ступил за заветный край, зайдясь в бессильном блаженстве и громком, надрывном крике. Пользуясь минутной Федькиной дезориентацией, покуда тот парил в небесах, непроизвольно и ритмично обжимая тугими мышцами своего проводника в мир плотского наслаждения, Иван двинулся резче и быстрее, проникая глубже, и был, наконец, вознагражден за все свои старания сметающей лавиной сотрясшего все его тело оргазма. Федька лежал на смятых простынях — весь взмокший, перепачканный собственный спермой и обильно используемой ими смазкой — и совершенно не собирался шевелиться. Веки отказывались подниматься, а руки и ноги раскинулись, как у новорожденного олененка. Дыхание Федькино постепенно успокаивалось, и ему казалось, что он стал каким-то бестелесным существом, парящим в облаках и не отягощенным мирским бременем. Иван лежал рядом, приподнявшись на локте и разглядывая залюбленного им — про себя Иван подумал совсем другое слово — мальчика, и всю грудную клетку его затопляла странная теплота — зародившись в сердце, она все ширилась и растекалась, пока не заполнила собою все пространство. Лицо у Федьки было такое счастливое и спокойное, что хотелось смотреть на него вечность. Прекрасно понимая, что вымыть Федю в душе задача теперь едва ли выполнимая, Иван обтер мальчика смоченным в горячей воде полотенцем и тут же укрыл недовольно заворчавшего юного теперь уже любовника теплым одеялом. — Спи, медвежонок мой маленький, — шепнул Иван, целуя Федьку в лоб, в нос и в щеку, и вышел из комнаты — ему самому жизненно необходимо было осмыслить все произошедшее под горячими струями.