Аббатство Сан-Северин

      Он проснулся от сотрясающей всё тело крупной дрожи и нестерпимого холода. Первым, что Северус почувствовал, была промокшая за ночь одежда, противно льнущая к продрогшему телу, и ноющая боль в разбитом лице и ушибленных рёбрах. Даже открыть глаза казалось невозможным усилием. Сквозь подрагивающую вуаль опущенных ресниц он увидел возвышающуюся над собой фигуру с руками на поясе. Собравшись, Северус наконец по-настоящему открыл глаза и сел на мокром песке. Над ним стояла Лили.       С грозовым лицом, в высоких резиновых сапогах и непромокаемом комбинезоне, она не стала тратить время на бессмысленные разговоры: — Я пришла, как только начался отлив. Как ты мог остаться спать на земле? Почему не вернулся в замок? — она протянула ему руку, чтобы помочь встать, но Северус всё ещё не мог побороть головокружение и озноб и только бессильно свесил голову на грудь.       Он попытался заговорить, но слова выходили из будто стертого больного горла хрипло и незнакомо: — Как ты узнала, где меня искать?       Лили не ответила, но набросила на него принесённую с собой тёплую олимпийку и сунула в руки металлический термос. С трудом отвинтив крышку, Северус жадно припал к исходившему паром горлышку: она явно плеснула в чай щедрую порцию рома — наверное, тоже одолжила у Поттера из его неисчерпаемых запасов контрабандного алкоголя. Чай был почти кипятком и обжигал язык, но хотя бы приносил облегчение больному горлу. Он выпил половину прежде, чем отставить термос, но так и нашёл в себе сил или желания говорить.       Лили знала залив также хорошо, как и он сам. Ещё совсем детьми, до Сан-Северина, они постоянно уходили по полосе отлива далеко от берега, прекрасно различая опасные места на обнажившейся поверхности песка и добираясь до обоих островов, лежащих в нескольких километрах от скалы с аббатством. Когда-то это было их место — не удивительно, что она догадалась, куда он мог пойти, не объявившись в замке. С болезненной четкостью, окрашенной стыдом, он представил себе, как ей в подробностях рассказали о случившемся. Северус прекрасно понимал, что только природная чуткость, обостренное чувство ответственности и воспоминания о былой дружбе не позволяли ей прямо показать, насколько отвратительна была его слабость, как он снова и снова не мог себя защитить, его бессмысленная гордость, заставлявшая каждый раз лезть на рожон и добровольно искать собственного унижения. Много лет она почти умоляла его потерпеть, не обращать внимания, не давать Поттеру того, что он так хочет, чтобы тот потерял интерес. Но Северус никогда этого не умел — а тем более теперь, когда вся школа считала его убийцей, пока настоящий преступник насмехался над ним и изображал скорбь.       Как будто в этой гордости был хоть какой-то смысл — он снова проиграл, и, все в очередной раз видели его унижение. Гулкий, уносимый морским ветром смех всё ещё звучал в его ушах самым грозным колоколом. Он проиграл и проиграет ещё сотню раз, всё сокрушительней и безвозвратней, потому что не имел ничего, что мог бы противопоставить тем, кто в своём ослепительном совершенстве находил невинное удовольствие в том, чтобы превращать его жизнь в ад.       Он так погрузился в свои мысли, что даже не заметил, что Лили уже несколько позвала его по имени, и теперь её голос стал высоким от подступающего страха. Она переживала за него — точно также, как переживала бы за Поттера, Люпина, или любую первокурсницу с хаффлпаффа — просто потому, что это была Лили. — Я должна отвести тебя в лазарет, — выпалила она, наконец поймав его расфокурисованный усталый взгляд.       Даже если она не захочет больше быть его другом — пусть, но он не сможет пережить, если она тоже, как и все остальные в школе, верит что он убил Петтигрю. — Поттер так разозлился, потому что знает, что я сказал правду, — упрямо прохрипел он.       Лили только вздохнула и оглядела его сгорбившуся на песке, снова завалившуюся на бок фигуру и снова заговорила о необходимом прямо сейчас, будто не заметила его последних слов: — Я могу сходить обратно и привести учителей, но лодка всё равно не сможет отправиться до высокого прилива, это ещё часов шесть. Идти в любом случае придётся пешком.       Северус кивнул, по-прежнему обессиленный, не представляя, как сможет пройти четыре километра обратно к замку. Из карманов вытертого рабочего комбинезона Лили появилась её любимая вафельная плитка с семимачтовым бригом на голубой упаковке, которую она протянула ему. Привычная с детства сладость сейчас на вкус казалась как мокрый песок, но Северус сьел её, понимая, что надо было хотя бы сказать спасибо, но не находя для этого сил. Он с трудом поднялся на ноги и впервые вспомнил о том, что с ног до головы был покрыт покрыт морской грязью, но новая волна стыда затихла почти сразу — Лили было всё равно, как он выглядел, а ему самому и подавно.       Медленно, утопая по колено в зыбком песке вата и опираясь друг на друга, они поплелись обратно в сторону школы. В ранних рассветных часах аббатство-крепость возвышалось над ними как надгробие, не обещая ни покоя, ни отдыха.

***

      Ночь на мокром песке закончилась пневмонией, и уложила Северуса в лазарет на две недели. Первые несколько дней он толком не помнил, кроме мучительного жара несбиваемой никакими лекарствами лихорадки. Сил хватало только на то, чтобы приподняться на постели и выпить воды, всё остальное время он метался в нескончаемом круге из болезненного бреда, абсурдных повторяющихся снов, в которых настоящие воспоминания мешались со страхами и искаженными мечтами, жизнь дома со школьной реальностью, а знакомые образы превращались в искривленных чудовищ.       Ему снова снилось, как он наполовину свешивался из окна внешней галереи, удерживаемый только оставляющими огромные синяки руками Джеймса Поттера, только на этот раз тот не втягивал его обратно внутрь, а бросал вниз, как и обещал, и Северус летел в каменный колодец, чувствовал, как ломаются и протыкают кожу кости, слышал хруст расколовшегося черепа, но всё равно вставал, смотрел вверх и видел вытянутые, как в кривом зеркале, ухмыляющиеся рожи троих из мародёров там, в просвете окна. Откуда-то прибегала Лили, её волосы сверкали золотом так, что болели глаза, и пыталась, бормоча правильные слова, вставить обломки костей обратно на место, то и дело оглядывалась вверх, на Поттера. Северус не чувствовал боли и позволял ей дрожащими руками выбирать осколки затылочной кости из липких от крови волос. Потом всё становилось плоским, как на иллюстрациях с плакатов о первой помощи в кабинете естествознания, и сон мучительно перематывался к началу, как кассета в видеоплеере, чтобы начаться сначала.       В другие часы, после влитых в него особенно сильных лекарств, ему казалось, что он бежал за профессором Реддлом, который почему-то уходил из школы, умолял взять его с собой, но никак не мог догнать стремительно удаляющуюся спину над высоким приливом, от отчаяния входил в воду, вяз в песке, но даже не пытался плыть, прикованный ко дну, погружаясь в море всё глубже и глубже. В этих снах от не чувствовал ни боли, ни холода — наоборот, обжигающий жар продолжал мучить его каждую секунду, и поэтому ледяное зимнее море казалось горячей ванной.       То он снова плёлся в сторону недостижимого берега Томблена, то вдруг оказывался дома, трусливо опустив голову перед кричавшим отцом, рядом с которым почему-то оказывались покатывающиеся со смеху Блэк и Поттер. Мёртвый окровавленный Петтигрю грозил ему пальцем, как и все остальные, обвиняя в собственной смерти. Северус хотел потрясти его как следует и выпытать, что произошло на самом деле, но иррациональный ужас перед мертвецом не давал ему пошевелить и пальцем. Его усталая некрасивая мать превращалась в Лили и обратно, и он никак не мог поймать одну из них в этой повторяющейся метаморфозе, чтобы сказать хоть что-нибудь. И время от времени через череду беспросветных кошмаров прорывался старый, совсем ещё детский страх не сдать экзамены.       Первый раз по-настоящему очнувшись, он увидел над собой озабоченное лицо школьной медсестры — ему всегда казалось, что она недолюбливала его, как частого гостя больничного крыла на младших курсах, но сейчас мадам Помфри выглядела по-настоящему взволнованной. Убедившись, что её подопечный действительно пришёл в себя, она сказала: — Слава богу, что вам наконец стало лучше. Я уже думала о том, чтобы отправить вас в больницу в город. И как вам только пришло в голову ночевать на пляже в ноябре?       Северус откинулся на подушки, прикрывая глаза. Он был почти рад тому, что учителям не стало известно о случившейся на берегу драке, и не собирался никому об этом говорить — достаточно и того, что среди школьников рассказы об очередном подвиге Поттера наверняка уже распространились. Он знал, что Лили привела его сюда с разбитым окровавленным лицом и наливающимися синяками по всему телу, но, видимо, на фоне всего остального на это не обратили внимания. Да какая, собственно разница… — Постарайтесь поесть немного бульона, вы едва притрагивались к еде или питью в бреду, — опять непривычно мягко попросила его медсестра.       С раздраженным изумлением Северус почувствовал, что ему едва хватало сил на то, чтобы поднять с постели руку и удержать в ней ложку. Да и мысли начали путаться, а голова клониться в сон вскоре после пробуждения. Поев немного слабого бульона и выпив сока, он снова провалился в сон, на этот раз не такой тяжелый и душный и, к счастью, обошедшийся без сновидений.       С этого дня ему медленно становилось лучше. В лазарете ему выделили отдельную палату, и он был рад, что только слышал из-за хлипкой перегородки голоса остальных учеников, приходивших за таблетками от головы или каплями от насморка в разгар сезона простуд. Это было почти как каникулы, потому что ему не надо было ни с кем общаться и никого не приходилось терпеть.       Несколько раз у него на тумбочке появлялись шоколад и книги. Неизвестные посетители (Северус подозревал либо Лили, либо кого-то из слизеринцев) ни разу не дождались его пробуждения, будто специально подгадывали своё появление так, чтобы не говорить с ним. Ещё через пару дней, когда он наконец стал проводить большую часть дня бодрствуя, навалившаяся скука даже заставила его проглотить всю стопку книжек в ярких обложках — это оказались детективные романы, которых Северус раньше принципиально избегал, считая низкой литературой.       Спустя две недели он всё ещё чувствовал себя больным. Не физически — пневмония отступила, оставив лишь непроходящую слабость да сухой мучительный кашель. Но стоило жару от болезни отступить, как Северуса с новой силой охватило не менее острое и лихорадочное желание узнать правду. За долго тянущиеся дни в лазарете он много раз прокручивал в голове избиение, сначала, преувеличенно и гротескно, в болезненных кошмарах, потом, когда начал двигаться к выздоровлению, уже гораздо хладнокровней и реалистичный. Он все ещё задыхался и кривил лицо от воспоминаний о пережитом унижении, но заставлял себя, как можно сильнее приглушив эмоции, прокручивать случившееся в голове снова и снова, как можно точнее припоминая слова и выражения лиц.       То, что раньше казалось естественным продолжение многолетней череды издевательств, теперь предстало в совершенно новом свете. Стоило только заткнуть собственную раненую гордость, и Северус с кристальной чистотой понял, что в тот злополучный день на берегу Поттер изо всех пытался заставить его замолчать давно знакомым ему способом. Поттер слышал, как он расспрашивал Эйвери о Петтигрю. С самого начала он искал только повода, чтобы начать драку, но по-настоящему вышел из себя только тогда, когда Северус намекнул на Блэка. Отпечаток кроссовка Поттера, найденный на месте преступления, вряд ли мог быть случайностью или совпадением. Северус был почти уверен, что Поттер и Блэк либо оба были ответственны за смерть Петтигрю, либо один из них покрывал другого. То, что Поттер испугался его интереса к финансовым делам Петтигрю, только ещё раз подтверждало, что Северус начал поиски в правильном направлении.       В воскресенье мадам Помфри зашла к его палату, держа в руках толстую желтую папку с его именем на обложке. Он и не знал, что в школе вели истории болезни студентов. — Ваше состояние значительно улучшилось, мистер Снейп. Если хотите, можете возвращаться к занятиям с завтрашнего дня — я напишу вам освобождений от занятий по трудовой дисциплине и физкультуре. — А если не хочу? — спросил Северус, отстраненно поражаясь этому неизвестно откуда взявшемуся равнодушному спокойствию. Две недели назад ему и в голову бы не пришло так разговаривать хоть с кем-то.       Медсестра посмотрела на него со странным выражением и даже не отчитала за дерзость: — Думаю, вы не хотите ещё сильнее отстать от однокурсников. Будете заходить ко мне раз в неделю по пятницам — я всё ещё хочу проследить за состоянием ваших лёгких.