Аббатство Сан-Северин

      Первая неделя после возвращения к занятиям прошла тускло и бессмысленно. Он ходил по коридорам, чувствуя себя привидением, без сил падал за парту в начале урока и также без сил с трудом поднимался в конце. Учителя относились к нему снисходительно и ничего не требовали, большинство студентов не обращали внимания, даже мародёры смотрели как будто мимо, словно, пока он валялся в больничном крыле, все сговорились не замечать его.       Северуса это, впрочем, почти не волновало. Первое время у него просто не хватало сил на то, чтобы обращать внимание на других. Он даже к занятиям начал относиться равнодушно, делал ровно столько, чтобы не привлекать к себе внимания снизившимися оценками. Все его мысли ещё с лазарета были заняты продолжением расследования. Нападение Поттера, превзошедшее даже его обычную жестокость, должно было окончательно уничтожить его — в тот день он и правда думал, что не переживёт этого унижения и, если бы Лили не нашла его на острове, он тогда вряд ли нашёл в себе достаточно сил и упрямства, чтобы вернуться в школу… Но долгие дни в пустом лазарете, когда жар немного спадал, и ему не оставалось больше ничего, кроме как бесконечно прокручивать в голове мучительные воспоминания о событиях того дня, помогли ему увидеть то, что было скрыто за непрозрачной пеленой насилия и собственного унижения.       С каждым разом заново переживая болезненные воспоминания, Северус всё больше утверждался в мысли, что на этот раз Поттер имел чёткую цель. Он слышал часть его разговора с Эйвери, может, видел его неподалеку от места убийства и изо всех сил постарался помешать ему продолжить искать правду. Как всегда прямолинейный и безыскусный, он выбрал простой, но вполне действенный способ, выглядевший естественно и оттого не вызвавший ни в ком вопросов. Кульминация многолетней вражды, прилюдное унижение имело другую цель, кроме извращенного удовлетворения Поттера: оно должно было сломать и уничтожить Северуса, надолго вывести его из строя и лишить всех моральных сил, чтобы он даже не пытался выяснить правду.       У него почти получилось. Хотя физический ущерб, как и прежде, ограничился синяками и ссадинами, горькое унижение так надломило его, что Северус собственными руками довёл себя до пневмонии, на две недели оказался запертым в лазарете. Этого Поттер, конечно, не мог предсказать, но наверняка был доволен результатом, уверенный, что Северус просто не сможет и дальше пытаться совать свой длинный нос в тайну гибели его друга. И его ожидания вполне могли оправдаться, не будь Северус с детства склонен к глубокой, часто бессмысленной и вредной для него самого рефлексии. После острого периода болезни у него было достаточно времени, чтобы обдумать случившееся, а вовремя подвернувшиеся под руку детективы помогли развернуть его мысли от бесплодной жалости и презрения к себе в продуктивную сторону. Теперь Северус был уверен, что начал свои неловкие поиски в правильном направлении — иначе зачем Поттеру было так жестоко останавливать его?       Даже спустя несколько недель Северус всё ещё чувствовал себя больным, бесконечно усталым и как никогда униженным. Но чем тяжелее ему было, тем сильнее в нём разгоралось желание продолжить поиск разгадки. То, что лишь с большой натяжкой можно было назвать расследованием, стало для него очередной задачей со звёздочкой, решить которую было не только вопросом его интеллектуального превосходства, но и самоуважения. Теперь он больше не сомневался, что речь шла об убийстве. Он найдёт виновного и покажет Поттеру, что его попытка остановить его только ещё больше распалила его жажду узнать правду.       Когда в комнату с шумом ввалились остальные соседи, Северусу захотелось сбежать от них — ему необходимо было остаться одному и обдумать, что следовало делать дальше, он не мог позволить себе тратить время на бессмысленную болтовню и обсуждения однокурсниц. Но Эйвери, Розье и Мальсибер и так не обратили на него внимания — вежливый равнодушный кивок, ленивый скользящий взгляд, не задерживающийся на его лице ни на секунду, снисходительное позволение находиться рядом… Это отношение, давно и хорошо знакомое ему, из которого он научился извлекать выгоду, вдруг вызвало в нём волну неконтролируемой злости.       «Им плевать, жив я или мёртв, убийца или жертва» — подумал он, одновременно осознавая, что всегда это знал.       Сегодня он не мог никому позволить игнорировать себя, ему было физически необходимо заставить их посмотреть на него, признать его существование и то, что он, как они все, имел право на нормальное человеческое отношение. — Эван. Как дела?       Розье посмотрел на него с хорошо скрытым удивлением, будто не ожидал от него начать даже такой невинный разговор первым. Долгая пауза перед ответом была предназначена для того, чтобы напомнить, кто из них был сыном заместителя министра, а кто — сыном наладчика станков на консервном заводе и уборщицы, хотя Эван никогда бы не позволил себе выразиться так прямо вслух. — Всё нормально, — ничего не значащим тоном бросил он и тут же вернулся к своему разговору с Эйвери.       Одно дело — великодушно заводить иногда разговор со школьным изгоем, позволяя ему вертеться где-то на периферии их особого круга и принимая как должное с готовностью предлагаемую помощь. И совсем другое позволять ему как равному инициировать общение. Холодок от этого осознания заставил Северуса зябко подёрнуть плечами. Он обернулся к завалившемуся на кровать Мальсиберу: — Кстати, это не ты таскал мне детективы, пока я был в лазарете?       Тот помотал головой: — Я думал, ты не любишь, чтобы тебе надоедали.       Он кивнул механически и сразу резко повернулся на каблуках, пошёл к двери, бессознательно прислушиваясь, не окликнут ли его, не спросят ли, в чём дело. Выйдя из гостиной, Северус не стал медлить и сразу отправился на нижний этаж аббатства.

***

      Его импровизированной лабораторией по праву можно было гордиться. Прикрыв за собой дверь, он ещё раз огляделся вокруг. Запах особой благородной винной плесени теперь переплетался с ароматом настаивающегося крепкого алкоголя — специи, добавленный им к первой порции, уже начали раскрываться и, хотя до настоящего виски было ещё далеко, Северус был почти уверен, что получившийся самогон вышел бы нетяжелым и приятным на вкус. Попусту выбрасывать собственный тяжкий труд было невыносимо горько, но он напомнил себе, насколько шатким было его положение.       На рабочем стояле змеились гофрированные шланги, в слабом электрическом свете единственной лампы поблёскивали перегонные сосуды необычных форм, тусклый эмалированный бак с новой порцией браги распространял сладковато-хлебный запах дрожжей. «Каждая вещь здесь — уже достаточный повод для исключения, — холодно подумал Северус, — и, если об этом узнает хоть кто-нибудь, виноватым оказажусь всё равно я. Мальсибер в любой момент отговориться тем, что понятия не имел о моих маргинальных иннициативах, а денег дал нищему однокурснику по доброте душевной». Очень скоро о секретной операции в самом сердце школы стало бы известно сначала близким друзьям Мальсибера, который никогда бы не удержался, чтобы не поделиться таким головокружительным успехом, потом их друзьям или приятелям, потом кто-то обязательно похвастался бы гриффиндорцам… Слухи неизбежно распространились бы по школе, как пожар, и имя Северуса наверняка всплыло бы самое позднее тогда, когда все эти новости дошли бы до директора и учителей. Он в красках мог представить себе последствия: показательное исключение, позорное возвращение в родной город, чтобы доучиться в местной убогой средней школе…       Запретив себе страдать и жаловаться без толку, Северус принялся за работу. Первым делом стоило вынести тридцатилитровый первый пробный бак с уже почти готовым алкоголем. К счастью, выход на подземный причал был всего в нескольких десятках метром от лаборатории, но ему всё равно пришлось приложить все усилия, чтобы преодолеть их. Запах гвоздики, ванили и аниса, чуть напоминающий сироп от кашля, даже из-под крышки манил хотя бы попробовать то, что у него получилось. Северус боролся с искушением: он никогда не хотел употреблять алкоголь. Хотя сам он был уверен в качестве получившегося продукта, кустарное производство всегда несло с собой определенные риски. Да что там — если бы на вечеринки кто-то просто переборщил с выпитым до лёгкого отравления, виноват снова бы оказался он.       Запыхавшись и вспотев, он наконец поставил бак на самом краю причала. Пожалел о деньгах: «аванс» придётся сегодня же отдать Мальсиберу, а тому наверняка не понравится такая самодеятельность, а значит придётся терпеть не только подозрения всей школы, но ещё и в лучшем случае равнодушие со стороны слизеринцев… Северус вздрогнул, думая о том, что ему могли устроить соседи по спальне, если бы решили по-настоящему начать мстить за доставленное неудобство. Возможно, ему следовало сказать Мальсиберу, что самогон оказался загрязнен сивушными маслами, и что провести достаточную очистку доступными ему методами было невозможно. Вряд ли тот поверит (после того, как Северус много раз самоуверенно убеждал его в обратном), но, может, хотя бы подумает, чем они могли рисковать.       С трудом удерживая тяжелый бак от падения, Северус наклонил его над пирсом, выливая напиток в море. Тоже самое он сделает с брагой и ещё с целой порцией спирта-сырца, дожидавшегося очистки, а оборудования потихоньку вернёт в запасники школы, где взял изначально.       Вылив первую часть виски, он присел на причал, совершенно изможденный физически и морально. Он знал, что это было самым рациональным решением, но всё равно опасался, к чему оно могло привести. Он чувствовал себя преданным равнодушием так называемый друзей и одновременно предателем, так легко бросившим эту идею, которая могла принести ему популярность в школе и статус наравне с богатыми однокурсниками.       Но Северусу больше не хотелось популярности или поверхностного признания за глупые и унизительные заслуги вроде обеспечения вечеринки контрафактным алкоголем. Он знал, что способен был на гораздо большее… Но для того, чтобы заслужить уважение у самого себя, ему необходимо было взять себя в руки и узнать правду о случившемся. Он выяснит, что на самом деле произошло с Петтигрю и как с этим были связаны Поттер и Блэк.       Северус поднялся на ноги, торопясь поскорее уничтожить остальные доказательства производства незаконного алкоголя. У него были дела гораздо важнее.

***

      Он попал в рыцарский зал, когда мероприятие было уже в самом разгаре, но его появление всё равно заметили. Длинный неф под сложным двухсводным потолком был наполнен равномерным гулом — вся школа собралась тут сегодня, чтобы ещё раз почтить память погибшего одноклассника. Идея Поттера и Блэка, как и всё, что они придумывали, понравилось почти всем, хотя они так толком и не решили, на что пойдут пожертвованные деньги. Вначале говорили о помощи семье Петтигрю, которые, впрочем, не особо нуждались, потом перешли на абстрактные речи о предотвращении и недопущении, но почти никто так и недоговаривал, чего именно.       Северус был взвинчен и зол. Несмотря на не покидавшую его усталость после болезни, он был переполнен решимостью самому выяснить правду, чего бы это ни стоило. Собственное решение вылить виски заставило его окончательно осознать, что ему не на кого было рассчитывать, кроме себя. Держа голову прямо и стараясь не обращать внимания на шепотки за спиной, он прошёл через толпу к середине зала.       Поттер и Блэк стояли за аккуратной оформленной красочной креповой бумагой стойкой, как всегда безупречно одетые, светящиеся изнутри от чистоты, благополучия и осознания собственной добродетели. Оба высокие и темноволосые, их можно было принять за братьев. Блэк успел слегка заскучать, но терпеливо ждал, как послушный пёс, то и дело бросая белозубыми улыбками в сторону окруживших его девушек и перекидываясь шутками с приятелями из баскетбольной команды. Поттер был гораздо больше сосредоточен на деле. На его скульптурно очерченном лице, чуть менее изящном, чем у его друга, но мужественном и запоминающимся, застыло серьёзное, в меру скорбное выражение человека, осознающего свой долг. Для каждого жертвующего он находил несколько слов, с готовностью объяснял смысл сбора подошедшим младшекурсникам, в благодарность крепко жал руки юношам и тепло улыбался девушкам. — Смотри, ты вписываешь своё имя вот в этот список…       Северус встал у стены ровно напротив и, скрестив руки, продолжил молча наблюдать. Как и каждую секунду своей школьной жизни, он прекрасно осознавал острый контраст, отделявший его от них. Дело было не только во внешности, в их холености и опрятности и привлекательности, его неаккуратности, нищете, неумению нести себя с такой спокойной уверенностью. Он прекрасно знал и о других своих недостатках — о том, что не умел толком общаться с людьми, что там, где Поттер и Блэк с лёгкостью, даже не стараясь, заводили новых друзей, он своими руками разрушил и дружбу с Лили, и приятельские отношения со слизеринцами. Он знал, что их любили не только из-за богатства или привлекательной, но просто потому, что таких, как они — открытых, ярких, общительных — было приятно и легко любить.       Даже в припадке сумасшествия Северус не смог бы сказать этого о себе — и научился с этим жить, хотя продолжал укорять и ругать себя, безнадёжно пытаться найти то, чего ему так очевидно не хватало. Но сегодня все эти собственные недостатки, вся эта наглядная разница между ними вдруг стали совершенно неважными. Единственное, что Северус чувствовал к Поттеру и Блэку, было презрение, потому что он знал, что сам говорил правду, а они упивались лицемерием, беззастенчиво врали о том, кого называли своим лучшим другом, не стеснялись снова и снова произносить его имя, хотя сами — пусть он ещё не знал точно, как — были связаны с его смертью.       Толпа так плотно окружала стойку, что прошло несколько минут, прежде чем Джеймс Поттер наконец заметил его. Он чуть нахмурился, недовольный его присутствием, но видимо не хотел привлекать к нему слишком много внимания и портить собственное мероприятие, поэтому сначала продолжил, как ни в чём не бывало. Северус продолжил смотреть. Раньше он поторопился бы скрыться, не желая провоцировать новые издевательства, но теперь ему было почти всё равно — он не верил, что Поттер может придумать что-то хуже последнего избиения. Сейчас, после долгой тяжёлой болезни, его почти перестала пугать физическая боль — главное, что его духа им не удастся сломить, а со всем остальным он справится. Пыткий взгляд ловил каждую деталь их поведения, запоминал каждую секунду и просеивал их через известные ему факты, надеясь отыскать отсутствующие части для разгадки.       Поттеру, очевидно, не понравилось такое беззастенчивое любопытство. Дождавшись, пока людей вокруг стало чуть меньше, он негромко и почти вежливо сказал: — Снейп, тебе, пожалуй, лучше уйти. Никто здесь тебе особенно не рад.       Блэк только после этих слов заметил присутствие Северуса, удивленно мотнул головой и замер, прислушиваясь, словно гончая на охоте. Школьники между ними чуть расступились, неосознанно сторонясь Северуса и зная, что стоять между ним и гриффиндорцами могло оказаться опасным, если снова дойдет до драки.       Северус поджал губы и заговорил, сам удивляясь своему спокойствию: — Имею такое же право быть здесь, как и все остальные. Где Люпин, кстати? Опять отлёживается с нюхательными солями? — Это благотворительный сбор, Снейп, — процедил Блэк, с трудом пропустив оскорбление своего друга, — мы оба знаем, что тебе нечем платить, так будь добр, не мешай остальным.       Поттер, сам не позволивший бы себе так прямо говорить о деньгах, согласно кивнул.       Северус не ощутил в этот раз ничего похожего на привычный прилив горячего стыда за себя и своих родителей. Он постарался сделать свой голос похожим на уверенный и спокойный тон Поттера: — Если бы ты правда хотел сделать что-то для Петтигрю, то попытался бы выяснить, кто его убил. — Это был несчастный случай, — резко оборвал его Поттер.       Северус готов был рассмеяться от поразительного лицемерия — при этом он был почти уверен, что в голове Поттера это непостижимым образом складывалось в стройную, непротиворечивую картину, где он сам неизменно поступал правильно, а Северус изо всех своих подлых сил старался подгадить им. — А вот Блэк так не считает — почему-то ты не торопился осадить его на литературе.       От собственной смелости кружилась голова. Раньше ему было сложно даже огрызнуться на очередное оскорбление, так он боялся последствий — не насилия, его он давно привык считать неизбежным фактором жизни, но показаться смешным и нелепым, невольно вызвать на себя устрашающий гул всеобщего смеха, выставить себя дураком… Теперь всё это перестало иметь значение.       Он даже не расслышал толком, что ответил ему Поттер (Блэк прорычал несколько оскорблений, кажется, шокированный такой наглостью от привычного объекта для насмешек). Он хотел бы бросить им в лицо, что сделает всё, чтобы выяснить правду, но природная осторожность перевесила: во-первых Северус вовсе не был уверен, что найти разгадку через столько времени было вообще возможно, не говоря уже о неопровержимых доказательствах для настоящего обвинения. А во-вторых, несмотря на бесследно испарившийся страх, он всё ещё не собирался беспричинно подвергать себя опасности, давая Поттеру повод снова попытаться вывести его из строя. Он уже принял решение, и, в отличие от гриффиндорцев, ему не обязательно было растрезвонить о нём всей школе.       Он достал из кармана бумажку в десять фунтов, задумался на секунду (для него самого даже такая маленькая сумма имела значение), а потом решительно сделал несколько шагов и опустил купюру в запломбированную коробку для пожертвований. — Твои родители могут гордиться тобой, — спокойно сказал он, не трудясь как-то выделить тоном сарказм. — может быть, в следующий раз устроите сбор для борьбы с школьной травлей? По телевизору говорят, это настоящая пандемия, особенно в частных школах-интернатах.       Он развернулся на каблуках, сам удивившись тому, как ловко у него это получилось, и пошел к выходу из зала, не оглядываясь. Поттер, явно лишь самую малость задетый прозрачным намёком, бросил ему вслед что-то о том, что пора бы прекратить жаловаться и ныть, а остальные студенты молчали, удивленные таким нехарактерным вызовом от одного из самых тихих студентов.       Северус и сам был удивлен собственным поступком, будто слова, так естественно прозвучавшие несколько секунд назад, не могли принадлежать ему. Раньше он бы никогда не позволил так открыто указать на то, как с ним поступали, он не мог заставить себя даже сказать слово «травля» вслух, считая это признанием собственной никчёмности, неспособности себя защитить. Этим же его только что попытался задеть Поттер, но, прислушиваясь к себе, Северус не почувствовал горячей волны ненависти к себе. Он никогда никому не жаловался, даже на младших курсах. Учителя не становились на его сторону, даже если своими глазами видели, как его шпыняли — в лучшем случае наказывали обоих, попусту требуя решать «конфликты» цивилизованными способами. Северус устал от этих эвфемизмов. Пусть он сам не был ангелом, пусть дал обидчикам не один повод для насмешек своим странным поведением, огрызался и, когда мог, давал сдачи, и несколько раз осмелился отомстить за очередную жестокую «шутку» пакостями исподтишка. Всё равно он не заслужил, чтобы с ним обращались, как с отбросом, и больше не собирался стыдиться за то, что делали с ним другие люди. Он сделает всё, что раскрыть тайну смерти Петтигрю, и Поттер ещё пожалеет, недооценивал его.

***

      Ужасная привычка — писать на полях книг — много раз доставляла ему неприятности. В конце концов он привык вовремя бить себя по рукам или хотя бы ограничиваться карандашом, когда дело касалось библиотечных книг, но со своими собственными по-прежнему поступал варварски.       Слово МОТИВ, жирно подчёркнутое красным, обвиняюще горело со страницы учебника биологии. Ответ казался очевидным, хотя Северус всё ещё не знал некоторых деталей. Петтигрю давал деньги друзей под проценты — и однажды не смог вернуть. Не понятно было только, знали Поттер и Блэк о его маленьком бизнесе до этого, хотя Северус был почти уверен, что не могли не знать. Между ними могла завязаться драка, Блэк вышел из себя и швырнул его через ограждение… Картина убийства теперь стояла у него перед глазами, Северус мог разглядеть каждую стрелку на отглаженных брюках Блэка и красное от слёз лицо Петтигрю…       Северус вскочил, полный решимости продолжить поиск правды. Он спрятал свои записи и вышел из дортуара, но на полпути в гостиную развернулся и решил попробовать заглянуть в спальню другого курса. Если заходить в спальни девушек было категорически запрещено, вход в мужские комнаты других курсов своего факультета оставался свободным, но делать это всё равно было не принято. Северус был почти уверен, что всё равно не застанет там Блэка, но решил проверить просто на всякий случай, перед тем, как искать его по всей школе. Их последний разговор сразу после похорон снова пришёл ему в голову, и теперь Северус был почти уверен, что не по годам умный и циничный тринадцатилетний мальчишка мог бы, если правильно ему польстить, поделиться ещё какой-нибудь важной информацией — либо о проведенном расследовании, о котором он мог слышать от родителей, либо, что даже больше интересовало Северуса, о своем старшем брате.       Вопреки всем ожиданиям, Регулус и правда оказался в своей спальне, и к счастью он был там один. Пригласив Северуса войти, он приподнялся полулежа на кровати, положив огромную книгу к себе на грудь, вопросительно изогнул брови. Даже за чтением в собственной постели он был одет с иголочки, рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей была жёстко накрахмалена, на строгих классических брюках даже стрелки не помялись. Северус в который раз беспомощно удивился, как удавалось многим из его однокурсников всегда выглядеть настолько безупречно — раньше он думал, что всё дело было только в деньгах, но со временем понял, что даже свались на него прямо сейчас миллион фунтов, он всё равно не сумел бы без видимых усилий выглядеть вот так. — Северус? Чем обязан — но ты проходи, не стесняйся. Мне сегодня немного нездоровиться, поэтому я решил остаться в комнате, чтобы никого не заражать.       Северус подошёл ближе к кровати Блэка и неловко замер перед ней, не зная, как поступить. Регулус улыбнулся ему и похлопал ладонью по покрывалу: — В конце концов, мы же в школе, не вижу смысла слишком строго придерживаться этикета. Так чем я могу тебе помочь?       Северусу хотелось схватить его за руку и допросить обо всём, что могло иметь отношение к смерти Петтигрю. Но он понимал, что, несмотря на всю необыкновенное дружелюбие младшего Блэка сегодня, такая стратегия вряд ли далеко его приведёт. Поэтому, вопреки собственным желаниям, он решил начать издалека, но зато с темы, о которой молодые люди вроде Регулуса могли с удовольствием говорить часами. Главное было не возбудить подозрений чрезмерным интересом… — Я хотел попросить у тебя рассказать про самые влиятельные семьи школы.       Регулус, как и ожидалось, обрадовался такому вопросу. Как и любому мальчишке, ему приятно было почувствовать себя обладателем особого знания. — Что именно ты хочешь узнать? Я думаю, после всех этих лет на слизерине, ты и так неплохо представляешь себе расстановку сил.       Это было правдой: Северус не мог не прислушиваться к разговорам шепотом, не мог не отмечать, как одни студенты получали сдержанное уважение, едва попав в школу, а другим, даже из вполне состоятельных семей, приходилось заслуживать того же годами, он старательно вникал во все эти хитросплетения политики и генеалогии, но постоянно чувствовал, будто что-то важное ускользало от него. — Не так хорошо, как ты, — потупил взгляд он, — например, я знаю, что твоя семья — потомственная аристократия. Но не понимаю, почему ты сторонишься Розье, хотя вы кузены.       Регулус коротко и холодно рассмеялся, но с видимым удовольствием отложил свою книгу и пустился в пространное объяснение: — Тебе не приходило в голову, что мне может просто не нравится Розье? И он не мой кузен, а Нарциссы, а это всё же не одно и то же. Но ты прав в том, что мы из одного круга и обязаны так или иначе выносить друг друга. — И что, все в школе в той или иной мере аристократы? — Ты и сам знаешь, что нет. Малфои — крупная торговая буржуазия, Поттеры — вообще бывшие контрабандисты, но в последние двести лет тоже торгуют, не говоря уже о наследниках политиков, художников, академиков… И, конечно, время от времени эти категории пересекаются — посмотри на Крауча, у его отца есть титул, а кроме того он первый заместитель министра внутренних дел. — И у всех такие… богатые семейные истории? — У многих — кроме, разумеется, тебя и прочих стипендиатовт - только без обид, пожалуйста. А свои скелеты в шкафу так или иначе есть почти у всех семей, просто у людей из нашего круга они… значительней. — Ты знаешь что-то о семье Петтигрю? — напрямую спросил Северус, решив, что достаточно походил вокруг Блэка на цыпочках.       Регулус весь собрался, на лице засветился ещё более заметный интерес, губы изящно изогнулись в лукавой полуулыбке. — Я знал, что ты захочешь поговорить об этом. Его семья не из тех, с кем моей приходилось бы пересекаться — они даже не особенно богаты, по нашим стандартам. Какие-то аптеки в Кардиффе…       Северус не стал говорить ему, что по меркам обычных людей владение даже маленькой сетью аптек делало людей чрезвычайно богатыми. Ему до сих пор сложно было представить себе уровень благосостояние тех же Блэков, Поттеров или Розье — со стороны казалось, что денег они не считали вовсе, и стоило лишь попросить родителей об очередной игрушке, им тут же присылали на неё средства. На практике даже между верхними пятью процентами наверняка существовало какое-то разделение, может быть, кто из них считал себя обедневшим, оставшись с жалким десятком миллионов… Северус не хотел даже думать об этом, чтобы не разозлиться. — И тем не менее у него были деньги, — он не стал рассказывать о предположении Эвана, что Петтигрю брал капитал для своего ростовщичества у одного из богатых друзей. — Конечно же, были — годовое обучение стоит двадцать пять тысяч, очевидно, что эти деньги были для семьи не последними. Но он выделялся на фоне остальных — может, ты этого не замечал, но опытным взглядом это всегда видно. Новые деньги, может быть совсем новые, какая-нибудь выгодная приватизация во времена Тэтчер… Ему повезло, что он оказался в гриффиндоре — мой братец рад был с ним носится только из-за того, что тот не принадлежал к нашему кругу.       Северус кивнул, делая мысленные отметки. Ему хотелось спросить напрямую, верил ли Блэк в несчастный случай, но Регулус как раз вовремя заговорил об этом первым: — Ты пытаешься выяснить, что с ним произошло? Я могу попробовать узнать что-нибудь у родителей, хотя они просто хотят забыть об этой истории поскорее… — Правда? — Северус не поверил такой удаче. Он и не надеялся на чью-то помощь, а Блэк, да ещё сам предлагающий что-то разузнать и ничего не требующий взамен… Это было даже подозрительно хорошо. — Было бы здорово, если бы ты мог поискать какую-то информацию… Но не хочу, чтобы у тебя были из-за этого неприятности с родителями.       Регулус только отмахнулся: — О, не переживай об этом, я разберусь. Мне и самому любопытно… Конечно, полиция уже всё решила, но мне кажется немного подозрительным, что вокруг Сириуса постоянно случаются такие истории.       Северус навострил уши, как ищейка: — О чём ты?       Но Блэк едва заметно смутился, словно сказал что-то, что не следовало упоминать, и только снова подтвердил свою готовность поискать новую информацию.       Северус искренне поблагодарил его (не надеясь, впрочем, на особый успех) и оставил отдыхать.

***

      Следующей остановкой в его плане был школьный архив. Попасть туда было несложно — архив был совмещен с музеем, в котором Северус помогал несколько раз в неделю. Обычно он занимался только частью экспозиции по местной экосистеме залива, но и историческую часть музея знал неплохо. Профессор Флитвик, совмещавший работу преподавателя по математике с ролью куратора, доверял студентам даже слишком сильно, поэтому попросить у него ключ под предлогом работы над проектом не составило труда.       Искусно нарисованная карта не давала ему покоя с того самого дня похорон, когда он впервые увидел её в кабинете Дамблдора. Северусу не нужно было убеждать себя, что карта как-то была связана с его школьными врагами — достаточно было вспомнить, как Поттер хвастался, что его семья уже несколько поколений училась в Сан-Северине. Дамблдор принял её за очаровательное произведение любительского прикладного искусства, проявление креативности какого-то талантливого студента, но Северус не мог поверить, что она была так безобидна. Даже первокурсники учились ориентироваться в аббатстве уже в первые несколько месяцев — зачем кому-то было трудиться над по-настоящему сложным и подробным рисунком, если он лишь повторял и так всем известный план школы? Могли ли они готовить карту для кого-то извне, незнакомого с переплетением каменных коридоров, обвивающих вершину гранитной скалы?       Музей обычно был открыт для посещений только пару часов после уроков, да и то туда чаще всего приходили младшекурсники вместе с учителями для занятий по краеведению или природоведению. В остальное время маленькое, чуть меньше обычного школьного класса помещение стояло пустым, едва подсвеченное от витрин голубоватым флуоресцентным сиянием. Все по-настоящему ценные артефакты были вывезены в археологический музей в соседний крупный город, но здесь, где история никогда не засыпала и звёздной пылью осыпалась на тебя вместе со средневековой побелковой со сводчатый потолков, любая вещь могла оказаться реликтом и драгоценностью.       Вся зона у входа была посвящена истории острова и монастыря, от первых упоминаний ещё в посланиях римских легионов до самого открытия школы и её скорого вознесения на пьедестал одного из самых престижных учебных заведений страны. Отдельная маленькая экспозиция была посвящена самым удачным из рисунков и сочинений студентов на тему Сан-Северина — когда-то их с Лили совместное, совершенно ужасное с точки зрения художественной ценности стихотворение, тоже гордо занимало почётной место на пробковой доске, но с тех пор было потеснено новыми поколениями. Большая часть помещения была посвящена ватту и его скромной, но разнообразной флоре и фауне. Здесь тоже старались, где возможно, использовать особенно удачные работы студентов — например, качественно сделанный макет кого-то из старшекурсников, объясняющий природу приливов и отливов. Школьной коллекции моллюсков и гербарию тоже мог позавидовать маленький городской музей.       Северус с привычной нежностью провёл ладонью над витринами, ни в коем случае не касаясь стекла, и прошёл в архив, прикрыв за собой дверь. Без сожаления прошёл мимо сотен экзепляров мхов, лишайников, беспозвоночных и минералов, скрытых в новеньких эмалированных шкафах и разложенных на столах для дальнейшей работы, почти каждый из них — прекрасно ему знакомый, многие даже найденные им самим. Сегодня его интересовали гораздо более старые, потертые картотечные шкафы из массивного дерева, хранившие школьный архив.       Ему пришлось поискать карту добрых двадцать минут, но Дамблдор не соврал — она действительно была передана в музей, будто и не являлась одной из немногих улик, найденных на теле жертвы смертоносной трагедии… (Давно пора было принять, что администрация скорее станет замалчивать убийство, чем потревожит собственный самовлюбленный покой какими-то унизительными разбирательствами.) Карта нашлась в отдельном, специально для этого очищенного от остальных предметов ящике — Северус не удивился бы, узнав, что через пару лет её сделают частью постоянной экспозиции с трогательной подписью о всесторонних талантов студентов Сан-Северина.       Он расстелил толстую и желтоватую, похожую на пергамент бумагу на одном из рабочих столов, даже принёс оптическую лупу с огромным увеличением, и смотрел на лист со всех возможных углов и ракурсов, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Бесполезно — перед ним был всё тот же прекрасно знакомый и ему самому план. Северус отстраненно отметил поверхностное сходство со средневековыми рукописями — автор, хотя и не претендовал на какое-то глубокое знание темы, тут и там то добавлял особую первую букву в название помещения, то характерный для монахов-бенедиктинцев, простой но изящный растительный узор. Сложно было поверить, что это мог нарисовать Поттер — впрочем, Северус неохотно признавал, что у того было много талантов, возможно, один из них он просто не афишировал, заботясь о своей репутации самого привлекательного хулигана школы.       Даже по карте было заметно, как жадно монастырь обвивал вершину скалы, подобно ненасытному дракону или гигантскому моллюску, присасываясь к острову, сливаясь с ним в единое целое. Огромное каменное здание, чудом цеплявшееся за безжалостный гранит, оплетало её своими коридорами, нависало над заливом тяжелыми громадами каменных крипт, венчало и завоевывало церковью почти на самой вершине, со шпилем архангела Селафиила как последний знак победы христианской веры над языческим святилищем, погребенным на острове с незапамятных времен.       Северус недолго сомневался, стоило ли ему взять карту с собой. С одной стороны, он всегда мог беспрепятственно проникнуть в архив и снова взглянуть на неё. С другой же, он совсем не доверял Поттеру и Блэку и опасался, что, если им станет известно о местонахождении их маленького секрета, они поспешат вернуть его обратно. Поэтому он, скрепя сердце, всё-таки решился на кражу музейного экспоната, обещая себе, что обязательно вернёт её, если она окажется бесполезной или когда найдёт другие доказательства виновности гриффиндорцев. Оставалось только надеяться, что в ближайшее время за свежестью ран о ней никто толком не вспомнит.       Разочарование от бесполезности карты было острым, и Северус принялся рыться в остальных архивных документах в надежде найти хоть что-то важное. Он доставал выпускные альбомы двадцатилетней давности и вглядывался в серьёзные, неулыбающиеся лица в строгих костюмах, вчитывался в калиграфически выписанные пожелания друзьям.       Случайно он наткнулся на совсем недавнюю, прошлогоднюю статью о школе в местной газете. «Одно из лучших учреждений среднего образования в стране уже больше ста лет не только даёт прекрасное образование, но и становится настоящим домом для сотен студентов каждый год, включая двенадцать стипендиантов из местного муниципалитета, получающих полное финансирование своей учёбы» — обычная жвачка бездарного журналиста, маленький панегирик, чтобы занять место ближе к концу газеты, докуда редкий читатель доходил. Северуса же привлекло поименное перечисление попечительского совета, «неустанно заботящегося о совершенствовании программы и благополучии всех без исключения студентов». Большинство имён были знакомыми — их дети чувствовали себя королями в Сан-Северине: Малфой, Блэк, Лонгботтом, Абботт, Гринграсс — министры, банкиры, хозяева галерей и футбольных клубов, торговые магнаты, политическая — и не только — элита страны.       Огромная и таинственная фигура попечительского совета незримо возвышалась над всеми школьными делами. Северус не раз слышал его упоминание и прекрасно представлял их роль в работе школе — те же стипендии, какую получал и он, утверждались ими, а не администрацией. Он знал, что в совете уже почти двадцать лет состоял отец Люциуса (а когда-нибудь Люциус должен был занять его место там), но до этого ещё никогда не видел полного списка. Повинуясь шестому чувству, он спрятал вырезку из газеты вместе с картой, решив на досуге изучить её поподробней.