Дом сломанных кукол

В своей жизни Пак Сонхва по-настоящему ненавидел лишь одно — когда в эту его упорядоченную и стройную жизнь вторгалось что-то непонятное и непредвиденное. Именно поэтому Пак Сонхва ненавидел Ким Хонджуна. Но начать, вероятно, стоило не с этого — Сонхва вообще не любил всякой непоследовательности. Начать, вероятно, стоило с самого начала — а именно, с того самого дня годичной давности, когда Сонхва обнаружил себя стоящим на пороге академии Хыйман. Академия эта удивительным образом сочетала в себе сомнительную репутацию и звание одной из престижнейших старших школ для мальчиков; именно ее ученики получали наивысшие баллы на экзаменах, и именно ее ученики были теми, кого не соглашалось принять ни одно другое заведение. Хулиганы, бунтари, драчуны, мелкие воришки — десятки малолетних пакостников ежегодно ступали на порог академии, и та гостеприимно распахивала двери навстречу им и деньгам их родителей, обязуясь вплотную заняться перевоспитанием нерадивых чад. Неизвестно было, куда шли эти деньги, но о действительном перевоспитании говорить не приходилось — это Сонхва понял сразу же, едва только угодив под ледяной душ из подвешенного над дверью ведра. Сама школа являла собой старинное здание со следами попыток реставрации; за узорными карнизами и помпезными колоннами скрывались неприглядность и убогость внутренней обстановки. Два крыла, распростершихся по холму, облицованный плиткой вход с бодрым строем закусочных автоматов подле, плешивая лужайка по бокам от парковки. Пыльный лабиринт коридоров, щербатые улыбки дыр в дощатом полу, испещренные рисунками парты. Коробка спортзала, неуклюже приткнувшаяся за школой, пестревшая граффити галерея, рыжие скаты крыш с плоским пятачком над столовой — это место Сонхва посещал значительно чаще, нежели учебные классы, смоля одну сигарету за другой и наблюдая с высоты за разворачивавшейся во дворике академической жизнью. К концу первого месяца он смог вполне подробно разобраться в бесхитростном устройстве местной иерархии: на вершине горы — золотые мальчики, дети из обеспеченных семей, чьи родители обнаружили вдруг, что вседозволенность и потакание вовсе не являются путем к воспитанию приличного человека; под ними — середнячки, безликие болванчики в одинаковой форме и с одинаковыми характеристиками, будто кто-то пропустил их жизнь через ксерографию. У подножия бесприютно слонялись, вжимая головы в плечи, те, о ком Сонхва думать не хотелось. Завороженный и восхищенный, он смотрел ввысь, туда, где сияли надо всеми школьные звезды, баловни судьбы, наделенные правом делать все, что вздумается — и не без оснований надеялся пополнить их ряды. «Беспредельная надежда и энтузиазм — главное богатство молодежи» — так гласил девиз академии, заключенный в яркую рамку над входом, и облачившийся в новенькую форму Сонхва и впрямь был исполнен самого пылкого энтузиазма. Никаких надежд на собственное перевоспитание он, впрочем, не питал — во всяком случае, не в том смысле, в каком его хотели видеть родители. Нет, Сонхва вовсе не собирался тратить оставшееся время учебы на попытки вылепить из себя пай-мальчика. К своим семнадцати годам он твердо уяснил, что миром правят вовсе не смиренные отличники в глаженых воротничках; честность и прилежание были лишь пустыми словами из книжек для детей, верящих в Санта Клауса и справедливость. В академии Хыйман, собравшей под своим крылом самые разнообразные сорта трудных подростков, слабакам места не было, а значит, Сонхва следовало стать новой, значительно более сильной и жесткой версией себя. Его устаревшая версия, пусть хиленькая и невнушительная, все же отличалась некоторыми полезными качествами: Сонхва был настойчив и амбициозен, умел лгать и пускать пыль в глаза, умел идти к своей цели, несмотря ни на что — ну а для всего остального у него был личный банковский счет и карточка с круглой суммой. Да, ему приходилось лгать и себе тоже, но разве цель не оправдывала средства? Так или иначе, очень скоро его усилия дали плоды. Немного презрения во взгляде, твердость в голосе, дизайнерский пуловер, небрежно заброшенный за плечо — и окружающие начинают смотреть на него с уважением; наглая ухмылка, едкие шуточки, друзья из таких же привилегированных, как его собственная, семей — и мир готов распластаться у его ног. И Сонхва чертовски нравилась эта новая жизнь: нравилось, что одно только его имя заставляет однокашников нервно озираться по сторонам, нравилось слышать заискивания учителей, получавших зарплату из кошелька его отца, нравилось знать, что его друзья — или, точнее сказать, подельники — готовы последовать за Сонхва по первому же его слову. Сонхва с удовольствием выстраивал вокруг себя мир, где его наконец-то смогли оценить по достоинству, по кирпичику возводил личность, столь непохожую на ту, что год назад покидала его старую школу — и Сонхва верил, что сумел найти настоящего себя. Сонхва привык смотреть на окружающих свысока, привык считать себя лучше подавляющего большинства — и разве то не было правдой? — привык к этому новому и весьма приятному положению дел, нисколько не вспоминая теперь о прежних годах. И Сонхва очень сильно не нравилась мысль о том, что однажды в его безмятежное существование может вторгнуться что-то непривычное. — Задержитесь на минутку, — учитель Юн постучал линейкой по столу, и засуетившиеся за партами ученики с кислым видом опустились обратно. — Я проверил тесты и должен сказать, что ожидал от вас большего. Взять вот хотя бы… — Возьмешь мой? — попросил Сонхва Сана, заталкивая вещи в рюкзак. Кто-то пихнул его локтем в спину, и тетрадки посыпались на пол, шелестя нетронутыми страницами. — Смотри, куда прешь, при… а, это ты. Как результаты? — Как обычно, — вяло повел плечом Уён, комкая исчерканный красной пастой листок. — То ли дело наш звездный мальчик — странно, что ему сразу корону не вручили, ста баллов для него уже маловато будет. Сонхва оглянулся. Стоявший к ним спиной Ёсан проворно укладывал учебники в сумку; словно почувствовав чужой взгляд, он вздрогнул и, подхватив оставшиеся книги, спешно устремился к выходу, где его уже дожидался Чонхо. — Порадовался бы за человека, — поддел Сонхва, зная, как сильно бесили друга любые упоминания Ёсана и его академических успехов, коими сам Уён похвастаться совершенно не мог. — Он же твой любимый братец все-таки. — Иди ты, — огрызнулся Уён, бесцеремонно усаживаясь на парту понурившегося Минги. — Ну а у тебя что? Давай, не жмись, я не хочу быть единственным идиотом. — До меня тебе еще расти и расти, салага, — Минги криво усмехнулся и, развернув листок с тестом, нехотя протянул его Уёну. Тот присвистнул. — Двадцать пять баллов? Ты что, даже свое имя с ошибкой написал? — Да брось ты, — вырос позади Сан, одаряя друзей обычной своей лучезарной улыбкой. — Не все же такие умные и красивые как мы с Хва, кто-то просто красивый. — А кто-то ни то и ни другое, — подмигнул Сонхва, засовывая свой тест в карман — ему не нужно было смотреть на лист, чтобы знать результат. — Все, погнали? — Я догоню, — Минги махнул рукой и стал пробираться меж рядов к стоявшему у учительского стола Юнхо. Сонхва пожал плечами и направился к выходу. Путь до крыши занял не больше трех минут — хорошо знакомые с их компанией ученики торопливо расступались в стороны, отворачиваясь к шкафчикам и стараясь не сталкиваться взглядами. Находившийся сегодня в самом приятном расположении духа Сонхва не обращал на них никакого внимания, бодро вышагивая по коридору к лестнице; плевшийся следом за ним и Саном Уён хорошим настроением, напротив, похвастаться не мог, а потому на нескольких шкафчиках образовалась пара весьма внушительных вмятин. В один прыжок перемахнув через лестничный пролет, Сонхва толкнул дверь и ступил на залитую полуденным солнцем крышу. Под ногами захрустела щебенка. Опустившись на корточки у ограждения, Сонхва запустил руку в выемку меж прутьев и выудил надежно запрятанную сигаретную пачку. Сквозь облачка дыма он видел переливчатый стеклянный навес у главного входа, омытый недавним легким дождем; за ним, окруженное пустыми трибунами, зеленело травяными полосами бейсбольное поле. Лето, хоть и подходило к концу, знаменуя начало нового семестра, не спешило прощаться: все еще горели пурпуром на клумбах шары хризантем, все еще сияло небо чистой безоблачной лазурью, ничем не напоминая о скором ненастье. Привалившись спиной к теплым прутьям, Сонхва запрокинул голову и позволил горькому дыму наполнить легкие, отбрасывая прочь все напряжение школьного утра. Конечно, нельзя было сказать, что учеба слишком уж его напрягала — да и что не могло решить немножко лести и несколько купюр в конверте? — но и оказываться на месте Уёна и Минги Сонхва совсем не хотелось. Выпустив очередное колечко, Сонхва взглянул на друзей. Уён сидел у вентиляционного короба, распустив галстук и подставив покрасневшую шею легкому дуновению ветра; даже с противоположного края крыши Сонхва слышал гневные нотки в голосе друга и догадывался, что тот в который раз проходился по всем своим ближайшим родственникам, проклиная их последними словами. Внимавший ему Сан стоял рядом, облокотившись на ограждение: небрежно падавшие на лоб пряди зачесанных волос, ленивый прищур раскосых глаз, сигарета, зажатая меж зубов — воплощение развязного обаяния и нахальства. Сонхва солгал бы, сказав, что не завидует Сану: сын владельца сети клиник, ни в чем не знавший отказа, душа компании, повеса и балагур, имевший большой успех у девушек из женской школы по соседству — Сан от рождения обладал всем тем, что далось Сонхва ценой недюжинных усилий и долгой работы над собой. Сан и Уён были негласными главарями школы, и Сонхва, едва очутившись здесь, знал, что должен заручиться их доверием во что бы то ни стало. И Сонхва действительно старался: он задаривал их подарками, стоимость которых в несколько раз превышала сумму его еженедельных карманных денег, часами слушал не известные ему группы, чьи логотипы украшали толстовки Уёна, наизусть зубрил правила бейсбола, которым увлекался Сан, без жалости выкинул прочь всю свою старую одежду, что могла сделать его посмешищем в их глазах — и вскоре смог занять причитающееся ему место на вершине школьной иерархии. И пусть их общение и строилось на взаимной выгоде — не все ли равно? Наконец-то в его унылой и беспросветной прежде жизни все было правильно, все было так, как и должно быть, и Сонхва вовсе не собирался возвращаться к отправной точке. — Дело даже не в том, что у него что-то там получается лучше, — не заметивший приблизившегося Сонхва Уён распалялся все сильней, и эхо его голоса звонко отскакивало от крыши, словно резиновый мячик. — Просто какого хрена меня этим вечно тыкают? Такое ощущение, что она уже и не помнит, что вообще-то это я ее сын — странно, что до сих пор не удочерила этого недоноска. — Да успокойся ты уже, — протянул Сан, рассеянно постукивая по экрану телефона — Сонхва готов был поклясться, что в этот момент друг назначал свидания сразу нескольким девушкам. — Он просто обыкновенный жополиз, вот его все и любят. — Так уж и все, — хмыкнул Сонхва, испытывая намек на сочувствие к Уёну. Тот, хоть и пережил в раннем возрасте смерть отца, всегда был неисправимым оптимистом в розовых очках, однако все поменялось в день, когда уставшая от бремени матери-одиночки госпожа Чон вышла замуж за немолодого, но обеспеченного университетского преподавателя с сыном-подростком. Так Уён обзавелся не только отчимом, но и сводным братом — и назойливой занозой в пятой точке в лице последнего. — Нормальные люди понимают, кто есть кто, так что не парься. — Знаю, — Уён запустил камешек щебня в пронзительную зелень за ограждением. — Просто он меня бесит, вот и все. — Ладно, господа нытики, — Сан захлопнул крышку чехла. — Не уверен, что действительно этого хочу, но для приличия спрошу: в субботу все в силе? Я месяц ждал, пока дом свободен будет. — Если там будет Чию, то считай, что я уже у тебя, — оживился Сонхва. — Видели, какие фотки она вчера выложила? Ребята из третьего класса говорят, что она… Позади зашуршали шаги. На поверхности крыши замаячила высокая тень, и Сонхва, чертыхнувшись, швырнул окурок следом за брошенным Уёном камнем — а затем выдохнул, завидев Минги. — Надо же, а мы уже делали ставки, как долго ты будешь искать дорогу один, — хихикнул Сан. — Я проиграл — ставил на то, что ты заблудишься и не придешь. — Ты зачем к Юнхо ходил-то? — поинтересовался Уён, явно ободренный появлением собрата по ученическому несчастью. Минги неопределенно дернул плечом. — Так, дело было. — Сонхва недоумевающе поднял брови и переглянулся с Саном. Не то чтобы они считали Минги законченным идиотом — хорошо, в действительности они именно так и считали, — но никаких дел со старостой-отличником у него не могло быть уж наверняка. — У нас, походу, новенький, кстати. — Серьезно? — Сан перегнулся через парапет, вглядываясь в сновавших у входа крошечных человечков, и Сонхва последовал его примеру. На глазах выступили слезы от слепящих солнечных зайчиков, скакавших по навесу. — Ага, видел мельком, пока в холле был. На широкой парковочной площадке у входа и в самом деле обнаружился незнакомый автомобиль с распахнутыми дверцами; рядом Сонхва заметил дородную фигуру директора и мужчину с женщиной, являвшихся, по-видимому, семейной парой. В руках мужчина держал пухлую папку. Новенький ученик стоял чуть поодаль, внимательно изучая информационный стенд, и при взгляде на него Сонхва не сумел сдержать смешка: до чего же дурацкий вид! Короткая и явно крашеная челка, огромные круглые очки, ботинки на тяжелой платформе и гитарный чехол за спиной — похоже, ряды академии Хыйман ждало пополнение в виде очередного фрика-неформала. — Ну и треш, — перевесившийся через ограждение Уён разделял мнение Сонхва. — Он реально так по улицам ходит? — Еще и хренью какой-то обвешался как девка, — согласился Сан, задумчиво катая окурок между пальцами. — Жесть просто. — А по-моему, прикольно, — осторожно заметил Минги. — Выглядит, как чувак из какой-нибудь гаражной рок-группы. — В неадекватности твоих вкусов никто и не сомневался, — Сонхва закатил глаза. — Ладно, думаю, мы быстро объясним этому клоуну правила хорошего тона в обществе. Еще несколько секунд он наблюдал за миниатюрной фигуркой у стенда, а затем, спрыгнув с парапета, направился к двери, ведущей на лестницу. Сонхва ненавидел, когда в его жизнь вторгалось что-то непонятное и непредвиденное — и люди с подобной внешностью как нельзя лучше подпадали под это определение. Но разве какой-то чудаковатый лузер мог стать для него проблемой?

***

Минги было плевать на то, что люди думали о нем и его уровне интеллекта — или, во всяком случае, ему хотелось в это верить. Вообще-то говоря, сам он не считал себя по-настоящему глупым; просто в какой-то момент он вдруг обнаружил, что глупцам прощается куда большее — и Минги с удовольствием принял на себя роль шута, забавляющего окружающих своими нелепыми выходками. Сама жизнь казалась ему шуткой, веселым приключением, которое не стоит воспринимать всерьез: он рос в крепкой и счастливой семье, жил в доме, превосходившем по размеру небольшой амфитеатр, и имел все игрушки, о которых мечтали ребята его возраста. Летние дни Минги, как правило, проводил у бабушки: вдосталь наплескавшись в илистом озерце у дома, он дремал на теплом дощатом помосте, и ветер доносил до него запахи свежескошенной травы и дымившегося над плитой ужина. Тогда улыбка не сходила с его лица, будто приклеенная, и самым большим горем в его жизни были лишь разбитые коленки и разбитые фары у подаренной отцом машинки. Увы, даже самая смешная шутка однажды перестает быть смешной. Минги не сразу заметил, как его благополучное существование начало рассыпаться в труху, будто истлевшие осенью листья, а заметив, всеми силами старался делать вид, что ничего такого не происходит: быть может, тогда ничего и не произойдет? Увы, обмануть себя оказалось куда сложнее, чем окружающих. Стремительно взрослевший Минги не мог не понимать, что отличается от сверстников все больше, и отличия эти ему категорически не нравились. В школе он беспечно болтал с одноклассниками, свистел вслед девочкам, отпускал сальные шуточки и подколы — а вечерами, спрятавшись в кокон одеяла, взахлеб читал яойную мангу, всеми правдами и неправдами купленную в неприметном магазинчике на другом конце города. Глядя в зеркало на свою высокую широкоплечую фигуру, Минги не испытывал ни малейшей гордости и самодовольства; натягивая очередную мешковатую футболку, он думал о том, что с куда большим удовольствием носил бы пестрые свитеры и воздушные рубашки младшей сестры. Во втором классе средней школы Минги, пойдя на поводу у друзей, записался в секцию бейсбола, и, на удивление, оказался на этом поприще весьма неплох — но ни друзьям, ни самому себе он не признался бы, что вид сверкающих кубков на полке прельщает его в той же степени, что и вид разгоряченных парней в раздевалке. Занятый этими зловещими переменами в своем мировоззрении, он оказался совершенно не готов к творившейся в его доме катастрофе и очнулся лишь тогда, когда забравшая сестру мать захлопнула за собой дверь. Развод родителей дался Минги гораздо тяжелее, чем он позволял себе показать: теперь он проводил ночи, подолгу пялясь в потолок и размышляя — что он сделал не так? Что упустил, в чем провинился, чем оказался недостаточно хорош для своих родителей? Что, если именно его наклонности стали причиной раскола семьи? Наверное, он и правда был глупым, раз не смог этого предотвратить. Наверное, именно поэтому Минги оказался в компании, что и привела его к воротам академии Хыйман. Сейчас Минги едва ли мог сказать наверняка, что же так привлекло его к этим ребятам, промышлявшим мелким разбоем и грабежами. Ему просто очень сильно хотелось стать для кого-то своим; хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто всегда сможет прикрыть ему спину, кто будет искренне смеяться над его дурацкими шутками, с кем он сможет чувствовать себя действительно крутым и свободным — но что мог он, нескладный и несуразный, предложить кроме своего умения обращаться с битой? И Минги нашел этому умению весьма своеобразное применение, помехой которому не стали ни отметка в личном деле на полке полицейского отделения, ни приказ об отчислении, что лег на директорский стол в конце третьего года средней школы. В академии для трудных подростков — единственной, что согласилась его принять, — Минги оказался в своей тарелке, а потому с готовностью присоединился к заправлявшим всем Сану, Сонхва и Уёну. И пусть они без конца подтрунивали над его бестолковостью, пусть в его деле и появилось еще несколько ярко-красных печатей, Минги знал, что наконец-то кому-то нужен. С ними он, казалось, мог справиться со всем — и с собственными комплексами, и с болезнью бабушки, и с отцом, который, подобно сыну, избрал довольно нестандартный способ решения проблем. К сожалению, справиться с неуклонно сползавшей вниз успеваемостью Минги так и не сумел — и теперь уже пять минут как стоял у свежевыкрашенной входной двери, не решаясь нажать на кнопку звонка. Глубоко вздохнув, Минги постарался принять непринужденный вид и несколько раз коротко позвонил. Занавеска за стеклом колыхнулась, а затем в проеме показалась голова Юнхо. — Привет, — самолично пригласивший гостя Юнхо выглядел, тем не менее, немало удивленным его появлением. Смущенно кашлянув, он посторонился, пропуская Минги на порог. — Проходи, я уже все приготовил. Перекусишь что-нибудь? — Да не, я бургер перехватил по пути к тебе, — отозвался Минги, сбрасывая кроссовки и оглядываясь по сторонам. Просторная прихожая, выходившая в гостиную, мягкий коврик на начищенном ламинате, высокие окна, наполнявшие помещение ярким светом — он хорошо знал подобную обстановку, в которой провел большую часть своей жизни. Именно в таком доме и полагалось обретаться примерному отличнику из богатой семьи. Дождавшись, пока Минги снимет куртку, Юнхо повел его по лестнице наверх, все еще чувствуя себя заметно скованно. Закрыв за собой дверь комнаты, он тут же принялся увлеченно перекладывать книги на столе, подравнивая и без того аккуратные стопки. — Это что, «Властелин колец» какой-нибудь? — полюбопытствовал Минги, склоняясь к застекленной полке с пластмассовыми фигурками. — Любишь всякую хрень для гиков? — Это «Гарри Поттер» вообще-то, — возмущенно ответил Юнхо, приоткрывая дверцу и любовно смахивая пылинки со своих сокровищ. — Тут же даже шарф с палочкой есть, купил в прошлом году, когда с родаками в Японию ездил. А тут, — он ткнул пальцем на полку ниже, — «Мстители». Почти полное собрание комиксов Марвел, между прочим. — То есть, все-таки любишь, — подытожил Минги, усаживаясь за письменный стол. — Да знаю я твоего Поттера, не настолько тупой. Давай уже начнем домашку, пока я в настроении. — Почему ты обратился с этим ко мне? — осторожно спросил Юнхо, садясь напротив. Минги пожал плечами. — Ну, — он помедлил, покусывая ноготь большого пальца, — ты же у нас первый ученик в параллели, верно? Вроде как сечешь во всех этих штуках и все такое. — Да, но почему именно я? — с нажимом повторил Юнхо. — Ты бы мог просто нанять репетитора или взять дополнительные занятия. — Просто подумал, что это будет выгодно нам обоим, — Минги резко подъехал к столу и уткнулся носом в учебник, изображая живейшую заинтересованность химическими формулами. — И я учебу подтяну, и тебе плюсик в характеристику. — Ладно, — не убежденный до конца Юнхо не стал вдаваться в дальнейшие расспросы. Хлопнув себя по коленям, он вытянул у Минги учебник и воодушевленно указал на первый абзац. — Тогда давай начнем с домашки, а потом уже займемся подготовкой к экзаменам. Там ничего такого сложного нет, на самом-то деле, главное — понять принцип… Несколько часов занятий пролетели словно пять минут. Юнхо оказался на редкость хорошим учителем: не высказывая ни малейших раздражения и усталости, он терпеливо объяснял своему ученику казавшиеся прежде такие сложные темы, раз за разом отвечал на его вопросы, не осыпая такими привычными уже окриками и ругательствами — и Минги неожиданно для себя расслабился, забыв обо всем, что ждало его за стенами этой комнаты. Усердно выцарапывая на страницах неразборчивые каракули, он искоса поглядывал на Юнхо — гладко причесанные светлые волосы, пухлый свитер с уютно выглядывавшим воротничком рубашки, едва заметные веснушки на прямом носу, — и думал, как странно, должно быть, они смотрелись рядом. Самоуверенный и целеустремленный, Юнхо был лучшим учеником не только параллели, но и всей школы; красавчик, отличник, подающий надежды танцор — говоря по правде, Минги не слишком представлял, каким ветром Юнхо вообще могло занести в их пристанище отверженных. Он знал о какой-то мутной истории с подделкой оценок в прошлой школе Юнхо, как знал и то, что тот не остановится ни перед чем на пути к вершине, и потому не понимал, как вышло так, что сейчас они сидят за одним столом голова к голове. Разве у безмозглого спортсмена и золотого мальчика могло быть что-то общее? Что ж, пожалуй, такая курьезная ситуация была вполне в духе Минги. Когда по полу комнаты поползли косые лучи заката, Юнхо выпрямился и закрыл позабытый учебник — последние двадцать минут они были заняты бурным обсуждением супергероев. — Мне в студию пора, мы новую хореографию ставим, — не без сожаления сказал он, протягивая Минги его вещи. — Завтра тогда продолжим, да? — Послезавтра, — поправил его Минги, возвращаясь с небес на землю. — Завтра я… в общем, у меня дела, не смогу. Распрощавшись с Юнхо и получив вдогонку напутствие денно и нощно повторять пройденное, Минги вышел на улицу. Зажглись фонари, разогнавшие сиреневый сумрак, и привлеченные их светом мотыльки вились у решеток, отогревая крылышки — с наступлением сентября ночи становились все холоднее. В окутанных тенью кустах зазвенели сверчки. Минги шел не торопясь, разглядывая плывшие над крышами бледные звезды и наслаждаясь редкими минутами тишины; изредка из-за заборов до него доносились отголоски детского смеха и болтовни, и тогда он вспоминал, каким счастливым и беззаботным было его собственное детство, проведенное в беспечных играх. Теперь это все осталось в прошлом, осталось на чистых широких улицах давно покинутого пригорода; настоящее же вело Минги дальше — туда, где опрятные ряды особняков сменялись узкими закоптелыми трущобами. Минги пересек извилистую колею железной дороги и очутился на той стороне города, какую обыкновенно не показывают туристам и в телепередачах — за исключением, разве что, криминальных хроник. Здесь от тишины и покоя не осталось и следа: то тут, то там из крошечных запыленных окошек неслась невнятная ругань и дребезг бьющегося стекла; сигали по приземистым крышам бродячие коты, выводя заунывные трели. Даже с наступлением темноты здесь было многолюдно, и Минги пришлось сбавить шаг. Не обращая внимания на хриплое бормотание ищущего собутыльника пьяницы, он нырнул под паутину низко свисавших проводов и оказался в заросшем дворике, пересеченном бельевыми веревками. Быстро набрав код у двери, он шагнул в открывшийся полумрак — и наконец оказался дома. Перебравшись через груду обуви в коридоре, Минги заглянул на кухню. Смутным надеждам на одиночество не суждено было сбыться — отец сидел у телевизора, закинув босые ноги на заляпанный столик и что-то приглушенно комментируя. В лицо Минги пахнуло перегаром, и он поморщился. — Ты бабушку кормил? — спросил он, отмечая краем глаза пустую коробку из-под пиццы на столе. — А, Минги-манги, здорово, — икнув, отец взглянул на него через плечо. — Как в школе дела? С бабулей не успел, занят был, так что давай как-нибудь сам, окей? И переодень ее тогда заодно. — Она что, весь день в одном и том же… — Минги не договорил, шаря по заваленному барахлом трюмо в прихожей. — А деньги на платежки где? Я утром в ящике оставлял вместе с квитанциями. Ответом ему был раскатистый храп. Беззвучно чертыхнувшись, Минги пересек коридор и толкнул дверь спальной комнаты. Сидевшая у окна женщина медленно перевела на него выцветшие глаза. — Привет, ба, — Минги щелкнул выключателем, и по ручкам инвалидного кресла заплясали желтые блики. — Как себя чувствуешь? — Ах, Джувон, — нараспев проговорила женщина, слепо водя рукой в воздухе. Минги лишь покачал головой. Десять лет назад она водила его в парк аттракционов — а теперь даже не помнит его имени, видя на месте внука своего умершего брата. — Как славно, что ты приехал нас навестить. Столько хлопот с этой свадьбой, не знаешь, за что взяться — ведь это такой важный день для нас с Минсо, я должна быть самой красивой… — Обязательно будешь, — пообещал Минги и придвинул стоявшие у постели ходунки. — Но для начала тебе надо переодеться. Ну, давай, попробуй сама — ты же помнишь, я показывал вчера, как развязывать бантики?..