Дом сломанных кукол

My heart feels cold as ice but it's anybody's guess. Cold Cold Cold - Cage The Elephant

Чон Уён никогда не был каким-то там хулиганом. Единственный и оттого любимый сын, единственный мужчина в семье, надежда овдовевшей матери — Уён знал, что должен быть примерным мальчиком, который не станет доставлять лишних проблем. И Уён действительно старался. Пусть он и не хватал звезд в школе, но все же был на хорошем счету среди учителей; у него было много друзей, был бейсбол, где он мог выплеснуть свою неуемную энергию, и была безраздельная любовь, какой мать окружала мальчика, в одночасье лишившегося отцовского внимания. Конечно, он скучал по отцу: скучал по ощущению его огромной теплой ладони, сжимавшей ручку сына, по колючей щетине на подбородке, которой отец терся о щеку хохотавшего Уёна, по крепким убаюкивающим объятиям перед сном — но время лечило даже самые тяжелые раны. Жизнерадостный и неунывающий Уён способен был улыбаться несмотря ни на что, и в неугасающих лучах этой улыбки боль постепенно блекла и выцветала, становясь светлой печалью. Жизнь Уёна текла мирной безмятежной рекой, и он был совершенно не готов к тому, что однажды все может бесповоротно измениться. — Милый, это господин Кан Уджин, — непривычно веселая мать тараторила без умолку, теребя подол нарядного платья и взволнованно улыбаясь своему невысокому седеющему спутнику, стоявшему в дверях. Четырнадцатилетний Уён оглядел его гладко выбритые округлые щеки, смерил взглядом заправленную в брюки рубашку, кипенно-белые носки под сандалиями и приткнувшийся у косяка чемоданчик — и скривил губы. — Но ты можешь звать его просто дядя Уджин, хорошо? А это, — мужчина посторонился, и Уён встретился глазами с щуплым мальчишкой примерно его возраста, — Ёсан-и. Теперь у тебя будет братик! Ты рад? Уён не был рад. Говоря начистоту, Уён был вне себя от гнева и обиды: как могла мать так легко променять воспоминания об отце на какого-то проходимца с офисного рекламного буклета? Разве так уж плохо им жилось вдвоем, разве они нуждались в ком-то еще? На свадьбе, что проходила в тихой семейной обстановке, он стоял, скуксившись, в дальнем углу, сверля молодоженов глазами и не делая попыток протолкнуться сквозь толпу поздравляющих родственников. Впервые Уён был не в центре внимания, впервые оказался лишним и ненужным, и этот новый опыт ему категорически не понравился. Увы, брак матери был лишь началом его страданий. Расцветшая вдруг мать теперь беспрестанно хлопотала вокруг новоиспеченного супруга, предоставив сына самому себе и не обращая более никакого внимания ни на него, ни на все его выходки; не ладились у Уёна отношения и с отчимом, занимавшим скромную должность университетского преподавателя, — враждебно настроенный мальчик упрямо противился любым попыткам наладить контакт, отказываясь видеть в господине Кане отца, и вскоре попытки эти сошли на нет. Занятый разворачивающейся в своей жизни трагедией, Уён совершенно позабыл об учебе, и его оценки, и без того хлипкие и нестойкие, поползли вниз; все чаще стали мелькать в табеле отметки о прогулах, выливаясь в бурные сцены дома. В некоторой степени Уён был этому даже рад: пусть не думают, что он будет смиренно терпеть, оставаясь прежним пай-мальчиком! Не связанный необходимостью и дальше соответствовать чужим ожиданиям, он чувствовал себя куда свободнее, чем прежде, и увядшая было улыбка снова появилась на его лице. Уён прогуливал школу и бейсбол, ошивался в подворотнях с сомнительными компаниями, поколачивал всех, кто смел косо смотреть на него — и Уён снова был почти счастлив. Причиной для этого «почти» был Кан Ёсан. Уён невзлюбил Ёсана с самого же первого дня его появления в своем доме. Аккуратная стрижка темных волос, обрамлявших миловидное лицо, стрелки на школьных брюках, начищенные до блеска туфли, которые Ёсан предпочитал обыкновенным человеческим кроссовкам — какой нормальный парень будет так выглядеть? Их разделяло лишь несколько месяцев, но Уён никогда не считал Ёсана ровесником, привыкнув воспринимать его как маленькое и довольно-таки надоедливое недоразумение. Всякий раз, когда мать старалась свести мальчиков друг с другом, Уён тут же выискивал множество причин для немедленного ухода из дома; все ее деликатные предложения «позвать Ёсана погулять с ребятами» он неизменно воспринимал в штыки, и пропасть, что лежала между сводными братьями, ширилась с каждым днем. Уёна раздражал Ёсан, выглядевший, как образцовый ученик семинарии, раздражала мать с ее попытками слепить семью из четырех совершенно разных людей — неужели она не понимала, что отметки в паспорте недостаточно для того, чтобы мгновенно проникнуться родственными чувствами к тому, кого на дух не переносишь? Но, пожалуй, до определенного момента Уён мог бы мириться с незримым присутствием Ёсана в своей жизни — вот только однажды этого присутствия стало слишком уж много. Уён и сам не заметил, как вчерашний невзрачный ботаник превратился в звезду школы; прилежность и исполнительность, над которыми он так часто посмеивался раньше, окупились для Ёсана сторицей, и теперь его имя беспрестанно мелькало во всех возможных учебных рейтингах. С неприятным удивлением Уён вдруг обнаружил, что меланхоличная утонченность Ёсана цепляла девчонок ничуть не меньше, чем его собственная бесцеремонная развязность; приводя домой очередную пассию, Уён все чаще отмечал мечтательное выражение, появлявшееся на ее лице при виде этого недотепы — и медленно поджаривался на жгучем пламени зависти. Последней же каплей в чаше его терпения стало появление Ёсана в числе бейсболистов, где Уён обретался на правах бессменного кэтчера и лучшего друга капитана команды. Оказавшемуся неожиданно ловким и сообразительным Ёсану хватило всего пары тренировок, чтобы переместиться со скамьи запасных на поле — а в конце первого года старшей школы, когда директорский стол буквально ломился от жалоб на недопустимое поведение Уёна, Ёсан окончательно занял место в постоянном составе, в то время как сам Уён, поверженный и посрамленный, остался за забором. И пусть Сан, Сонхва и Минги и провели с Ёсаном воспитательную беседу, плоды которой еще месяц лиловели у последнего под глазом — изменить уже нельзя было ничего. Мать с отчимом боготворили Ёсана, заглядывали ему в рот, превозносили малейшие его достижения, наперебой рассказывая о них каждому, кто имел неосторожность прислушаться; Уён же — Уён попросту прекратил существовать, став безликой тенью в родных стенах. Уён стал позором семьи, неудавшимся старшим сыном, о котором мать говорила лишь изредка, промакивая глаза уголком платка, и он, обозлившись не на шутку, намеревался сделать все возможное для поддержания этого нового имиджа. Для родителей он был несносным нахлебником, для учителей — одним из множества трудных подростков, обреченных на нищее прозябание за кассовым прилавком; сверстники знали его как отчаянного сорвиголову, с которым не рисковали связываться даже главари местных школьных шаек — и Уёна это более чем устраивало. Пожалуй, Чхве Сан был единственным, кто знал его настоящего. Притворив дверь кабинета, Уён грузно привалился к ней спиной, и голоса друзей из гостиной утонули в мягкой тишине. Здесь, среди обступивших его книжных стеллажей, царил полумрак, разгоняемый лишь слабым мерцанием монитора и лампочек над баром; плыл под потолком сизый дымок, опутывая стеклянные подвески люстры. Сан лежал, вальяжно развалившись, на диванчике у стены. Завидев Уёна, он приветственно махнул рукой и скинул со спинки свои длинные ноги. — Тоже покурить вышел? — Сан протянул Уёну вскрытую пачку, но тот качнул головой и приблизился к барным полкам, рассматривая ярлычки на пузатых бутылках. — Что, остальные уже не могут терпеть твою постную рожу? — Иди ты, — хмыкнул Уён, продолжая изучать алкогольные богатства господина Чхве. Из зеркала над полкой на него взглянул несколько взлохмаченный паренек со сбитым подбородком: длинные неряшливые пряди, нос с горбинкой, полные губы — ничего общего с нежной хрупкостью черт Ёсана. Внутри всколыхнулось раздражение. — У тебя есть что покрепче сока? — Даже не думай, — запротестовал Сан, встревоженно следя за движениями Уёна. — Это все отцовские, он мне голову оторвет. — Зачем тебе то, чем ты не пользуешься? — Уён привстал на цыпочки и пробежался пальцами по тускло поблескивающим пробкам. — Давай, не жмись, возьмем какую-нибудь с дальней полки, никто ничего и не заметит. — С чего тебя вдруг в малолетний алкоголизм потянуло? — сдавшийся без борьбы Сан со вздохом потянулся к стаканам под баром. — Учти, если начнешь буянить, я вызову полицию и сдам тебя со всеми потрохами. — Да брось, тут на два глотка всего, — отозвался Уён, придирчиво осматривая миниатюрную бутылочку с непонятными вензелями на горлышке. Не то чтобы он был таким уж опытным выпивохой — в действительности все его знакомство со спиртным ограничивалось несколькими стопками соджу по праздникам — но и ударять в грязь лицом перед другом Уёну не хотелось. Поддев пробку, Уён вдохнул ударивший в нос острый запах виски. — Ну и дрянь, — проговорил он сдавленным голосом минуту спустя, когда содержимое стакана растеклось в животе горячей волной. Сан фыркнул и приподнялся было с дивана, но Уён дернул его обратно и решительно протянул стакан за добавкой. — Не будь таким жмотярой, я не распробовал. — Я слушаю твои пьяные возлияния вместо того, чтобы приятно проводить время, и я же еще и жмотяра? — Сан закатил глаза, но все-таки наполнил стакан Уёна. — Если хочешь знать, я уже почти уломал Чию поболтать в уединенной обстановке перед тем, как зашел сюда перекурить. — Когда это, по-твоему, я опьянеть успел? — вознегодовал Уён, едва не выронив стакан из влажных ладоней. Тело внезапно охватил жар. — И это… Чию — ик! — разве не с Хва? — У Сонхва и так девок куча, может и поделиться, — пожал плечами Сан. — Она не против, я тоже… был, пока твоя невменяемая тушка не угнездилась на моем диване. — Кажется, это называется проекцией, — глубокомысленно сообщил Уён, опираясь на Сана — перед глазами почему-то поплыло. Он сделал еще один глоток. — Чию со всеми не против, так что тут ты меня не удивил. Сдаешь позиции, дружок. — Я начал этот славный путь еще когда ты пешком под стол ходил, молокосос, — снисходительно отозвался Сан, не делая попыток отстраниться. Уён хихикнул и запрокинул голову, упиваясь непривычным ощущением легкомысленной веселости. — Ты хоть знаешь, какие куколки со мной гуляли? Скептически ухмыльнувшись, Уён взглянул на него снизу вверх. Вообще-то он не возлагал на этот вечер особых надежд, полностью выбитый из колеи очередной ссорой с отчимом и дежурным обменом колкостями с Ёсаном. Первые полтора часа он провел в кресле, мрачно цедя давно выдохшуюся газировку и не делая попыток присоединиться к общему веселью; изредка Уён ловил взгляд Сана и втайне надеялся, что друг захочет подойти, расспросить, утешить — но тот казался полностью поглощенным окружившей его компанией. Уён не знал, что бесило его больше — то, что он не был по обыкновению в центре событий, или же то, что Сан не обращал ни малейшего внимания на его страдания — но твердо решил отплатить ему той же монетой, храня оскорбленное молчание до окончания вечеринки. Спустя полчаса Уён лежал на одном диване с Саном, втиснутый в его широкую грудь, разгоряченный и совершенно пьяный — и Уёну было чертовски хорошо. Впрочем, разве в присутствии Сана могло быть иначе? Они познакомились два года назад, что кто-то мог бы назвать плевым сроком, но Уёну казалось, что до Сана его не существовало вовсе. Школьные уроки, дружеские посиделки, уличные потасовки — всегда они были вместе, всегда Сан готов был подставить Уёну свое плечо; другие могли сколько угодно сплетничать о семье Чхве и истинных причинах всеобщего интереса к ее избалованному наследнику — Уён знал, что Сан был лучшим человеком на свете. Талантливый, яркий, с обаятельными ямочками на щеках и способностью влюблять в себя всех и каждого, Сан стоял на пять ступеней выше Уёна, но ни разу за все время их общения не обмолвился об этой разнице, будто бы они и впрямь были наравне. В сущности, в нем было много того, что роднило его с Ёсаном — вот только рядом с Саном Уён никогда не чувствовал себя по-настоящему отверженным. — Тоже мне, альфа-самец, — непривычный к алкоголю Уён стремительно хмелел и едва ли отдавал отчет своим словам. Ему нравилось дразнить Сана, а Сану нравилось дразнить его — и это было единственным, что он сознавал сейчас. — А слабо поцеловать парня, например? — А если не слабо? — в глазах Сана, блестящих и прищуренных, заплясали бесенята. Уён попытался развернуться, чтобы посмотреть, сколько виски оставалось в стакане явно поддатого друга, но лишь сполз ниже, окончательно оказываясь в клетке его рук. — Кому ты рассказываешь, — пробормотал он, с трудом ворочая занемевшим языком. Исходившее от Сана тепло становилось нестерпимым, но Уёну не хотелось отодвигаться. — Только и можешь, что обжиматься с прыщавыми девятиклассницами и рассказывать всем о своих постельных подвигах, а на деле — пш — ик! — ик. Сан не ответил на подначку. На его лице появилось выражение, названия которому Уён не мог найти, и это выражение заставило его заволноваться: не перегнул ли он палку? Но нет, это же ведь Сан, его лучший друг и верный товарищ Сан, а значит, все в порядке; сейчас он засмеется, пихнет Уёна в плечо, выплеснет оставшийся виски, который им, наверное, все же не стоило пить, а затем вернется в гостиную к ждущим его девушкам и их восторженным взглядам. Сан так и не засмеялся. Продолжая хранить молчание, он отставил свой стакан на столик подле дивана, и раздавшийся стук, отрывистый и гулкий, заставил Уёна вздрогнуть. Пальцы Сана тем временем неспешно пробежали по обшивке спинки, скользнули по утопавшим в подушках пуговкам — и, наконец, опустились на влажный лоб Уёна, зарываясь в его волосы. Вторая рука Сана крепко охватывала талию Уёна. Тот нервно сглотнул. Что они делают? Это была лишь шутка, ехидная подначка, порожденная хмелем и уютным теплом чужого объятия; Уёна абсолютно не интересовали подобные темы, он вовсе не ждал, что Сан воспримет его подколы всерьез — но, очевидно, он недооценил упрямство друга. Да, им определенно пора возвращаться, их могут начать искать с минуты на минуту, и дверь — дверь ведь не заперта… и дверь отчего-то расплывается нечеткой дымкой в полумраке кабинета, покачивается в воздухе бесплотным миражом. Уён глубоко вдохнул в надежде прояснить затуманившийся разум, но стало только хуже. Беспомощно цепляясь за раму дивана, он запрокинул голову, разомкнул пересохшие губы, попытался что-то сказать — и рот Сана накрыл его собственный. Уён замер. Накалившаяся до предела атмосфера достигла своего пика, и теперь он сгорал, стремительно таял, забыв обо всем, пока Сан углублял поцелуй. Он целовал его по-настоящему, нетерпеливо и несдержанно, толкаясь языком вперед и истязая безвольные губы Уёна; его ладонь, прежде мягкая и осторожная, теперь безжалостно сжимала взмокшие прядки, тянула все выше, не давая отвернуться. Уён не пытался отворачиваться. Оглушенный и одурманенный, совершенно потерявшийся в ощущениях, он мог лишь лежать и безропотно принимать настойчивую ласку… и чувствовать, как внизу живота собирается тяжелая сладкая похоть. Уён вовсе не был неопытным мальчишкой, урвавшим свой первый поцелуй: не раз он гулял со знакомыми девочками, не раз зажимался с ними в укромных уголках, безуспешно пытаясь уломать на что-то большее, нежели их обычная торопливая и неуклюжая возня; но сейчас — сейчас все было иначе. Ударивший в голову алкоголь, новизна и запретность происходящего, риск быть обнаруженными — Уён не знал, что именно так сильно заводило его, и не хотел знать. Его вело от возбуждения, такого же резкого и стремительного, как и опьянение, сводило с ума желанием большего, плавило, как дешевый пластик в жаркий день. Беспорядочно перебирая руками, он кое-как взобрался на Сана верхом, толкнул его на спинку дивана, и тот медленно поднял осоловевшие глаза. — Еще, — Уён хотел, чтобы это прозвучало требовательно, но вместо этого из горла вырвалось сдавленное жалобное мяуканье. — Еще. Что они делают? Не отрываясь от губ Уёна, Сан дернул его футболку вверх, и ткань затрещала. Сан — лучший друг Уёна, и их дружеская шутка зашла слишком далеко. Руки Сана везде, руки Сана сжимают ягодицы Уёна, протискиваются под резинку шорт, гладят поясницу, оставляя темные метки. Руки Сана — на трепещущей шее Уёна, на груди с затвердевшими сосками, на бедрах, обтянутых такой раздражающей сейчас тканью. Руки Сана слишком жадные, слишком умелые и развязные, и Уён захлебывается стонами. Сан — лучший друг Уёна, и сейчас Уён может думать лишь о том, как сильно хочет оказаться распростертым на диване под своим лучшим другом. — Уён, дверь… — смазанное бормотание Сана, перемежавшееся частыми вздохами и полустонами, едва долетало до ушей разгоряченного парня на его коленях. — Если кто-то… Если нас будут искать… — Плевать, — Уён действительно имел в виду это. Ему казалось, что он стоит у края обрыва, готовый сорваться в непроглядную бездну и вобрать в грудь ее бесконечность; без страховки и шанса на спасение, без сомнений и сожалений — и страха. Впервые за долгое время Уён знал наверняка, что делает, и впервые за долгое время ему было так невозможно, до ликующего крика в горле хорошо. Сходя с ума от собственной отчаянности и желания коснуться обнаженной кожи Сана, Уён приподнялся и стянул шорты, тут же прильнул вплотную снова, потираясь уже вставшим членом о чужой живот, утянул Сана в новый поцелуй, сплетая их языки. Очень влажно, очень жарко, очень тесно; горячее концентрированное возбуждение, кипящее в венах. Безумие, пульсирующее внизу живота. Они оба парни, они лучшие друзья, они лежат, вжавшись друг в друга, в незапертой комнате в разгар домашней вечеринки, и — плевать; Уёну бесконечно плевать на то, что было до, и то, что будет после. Сомнения, раскаяние, ужас от случившегося — все потом, все утром, когда исчезнет и сладостная поволока виски в голове, и жар от пятнающих кожу прикосновений. Когда Уён снова перестанет быть собой. Когда первые бледные лучи весеннего утра сбегут с ореховых стен к дивану с лужицей алкоголя подле… Уён дернулся и распахнул глаза, тут же подорвался с пола, в панике озираясь и бесцельно шаря руками вокруг. Звякнув пряжкой ремня, сползли с подлокотника джинсы Сана, покрытые мутноватыми пятнами виски и чего-то еще, и Уён уставился на них, медленно собирая разрозненные кусочки паззла. Его собственные шорты валялись почти что у двери; цепляясь за диван, Уён с трудом поднялся на ноги и поковылял к ним. Горло сдавливала похмельная дурнота. Неуклюже натягивая одежду, Уён продолжал всматриваться в изрядно поредевшие ряды бутылок на полке, и тяжелая марь в голове рассеивалась, уступая место пока еще нечетким воспоминаниям. Сколько же они выпили? Сан практически не выпускал стакана из рук, да и Уён, кажется, не отставал, без колебаний вливая в себя одну стопку за другой. Что ж, вероятно, это был вполне закономерный результат так долго копившегося внутри напряжения, и притом не самый худший: без лишних глаз, без особого риска, в компании лучшего друга, который ни за что не станет трепаться об этой неожиданной попойке… и о том, что было после. Уён оцепенел. Воспоминания о вчерашней ночи проступили перед внутренним взглядом резко и ярко, словно кто-то включил вдруг лампочку — влажные ладони, блуждавшие по телу, судорожные горячечные поцелуи, палящее грудь возбуждение… два нагих тела, слившихся в исступленном объятии. Он переспал с лучшим другом. В доме, полном поддатых и не в меру любопытных подростков, в доме родителей Сана, что должны были вернуться наутро, в незапертой комнате, на полу, опьяненные виски и свободой… а, к черту все это. Он — переспал — с лучшим другом — с тем, кого мог прежде так назвать. — Сан-и, ты проснулся? — под дверью замаячили далекие еще тени, и Уён отмер. — Сан-и, пора собираться, в школу опоздаешь! Покачиваясь и спотыкаясь, Уён метнулся вбок; едва не подвернув босую ногу, кинулся обратно, лихорадочно хватая вещи и соображая, что ему теперь следует делать. О том, чтобы разбудить Сана, он не думал ни секунды: скраденный тенью силуэт у дивана занозой впивался в кромку взгляда, обдавал стыдом и отвращением к самому себе и тому, что он делал здесь прошлой ночью. С трудом попав в штанины, Уён натянул шорты и принялся за измятую футболку. Это его или Сана? Неважно, нет времени об этом думать; все равно он больше не решится встретиться с Саном лицом к лицу. Уён затолкал шнурки кроссовок под пятки, с грохотом рванул оконную раму вверх — и, не раздумывая, спрыгнул на дорожку у дома, смяв кусты и ободрав об ограду колени. На парковочной площадке, бликуя графитовой крышей, стоял теплый еще автомобиль родителей Сана. Спустя несколько минут взмыленный и взлохмаченный Уён уже бежал по сонным улочкам частного сектора.

***

Где-то за размытой границей сна раздался глухой хлопок. Ёсан заворочался, чихнул от щекотавшего нос лучика солнца и накрылся одеялом с головой, надеясь успеть вернуться в забытье до звонка будильника. Сон не шел. Досадливо морщась, Ёсан стянул одеяло и приоткрыл глаза. Покрытые тонким слоем пыли часы на стене показывали на пять утра; за окном плескался в рассветном багрянце облаков тающий серп луны. Обыкновенно Ёсан не любил просыпаться слишком рано, предпочитая ночное забвение безрадостной суете дня, но сейчас это обстоятельство показалось ему не таким уж и плохим — то была редкая возможность провести время в тишине и покое, которого ему столь недоставало в этом доме. Отыскав на тумбочке наушники, Ёсан оградился от мира стеной излюбленного трека и снова опустил веки, собираясь с силами для нового учебного дня. Вообще-то у Ёсана не было особенных причин чувствовать себя усталым и обессиленным — по крайней мере, так утверждали все в его немногочисленном окружении. Он жил в прекрасном доме с прекрасным отцом, который сделал все, чтобы его единственный сын не нуждался ни в чем; в детстве Ёсана, пусть и несколько омраченном смертью матери, были и поездки заграницу, и охапки одежды с дизайнерскими нашивками, и полки, ломившиеся от игрушек, что заставляли сверстников завистливо вздыхать и косо смотреть на маленького принца. Удача не изменила Ёсану и тогда, когда он стал старше: похорошевший и подтянувшийся — в пику угловатым одноклассникам с россыпями подростковых прыщиков на лбах — он преуспевал во всем, за что только ни брался, и зарекомендовал себя как одного из лучших учеников и многообещающего бейсболиста. Конечно, ради этого ему пришлось пожертвовать некоторыми другими незначительными и пустячными вещами: безбашенными мальчишескими забавами, общением с друзьями детства, занятиями музыкой, что стали бы преградой к блестящему спортивному будущему Ёсана — но разве все это не было ради его же блага? Так говорили окружающие, так думал сам Ёсан, все больше убеждаясь в собственной свинской неблагодарности, и так сказал отец в день, когда Ёсан впервые увидел свою будущую мачеху — и того, кто должен был стать ему названым братом. — Это все ради твоего блага, — назидательно говорил отец своему непутевому сыну, уныло плевшемуся позади. — Понимаю, мы мало общались в последнее время, у меня работа, встречи, сам знаешь… Да что там, сам подростком был, понимаю все. Но теперь все будет по-другому, верно? Сын Харин отличный парень, вы наверняка поладите, станете братьями, а то ходишь один все, как неприкаянный. Теперь мы все станем одной дружной семьей — верно? Ёсан кивал, почти не слушая. Он смотрел на компании школьников, ошивавшихся у киосков с уличной едой, и думал о мальчике, с которым ему предстояло познакомиться. Конечно, ни братьями, ни друзьями они в одночасье не станут — у взрослых вообще было весьма странное представление о детской дружбе — но теперь Ёсан, во всяком случае, не будет один. — Уён, не стой столбом, поздоровайся по-человечески, — Чон Харин, сиявшая радостным румянцем, пихнула вперед насупленного подростка. — Это Ёсан-и. Теперь у тебя будет братик! Ты рад? Уён не был рад — это Ёсан понял сразу, наткнувшись, или, вернее, с размаху шмякнувшись об стену холодного оценивающего взгляда исподлобья. Оглушенный и огорошенный, он стоял там, под этим взглядом, чувствуя, как стекают по спине струйки липкого пота, стоял, пока госпожа Чон щебетала без умолку, сумев вместить в двухминутный монолог подробный рассказ об их счастливом семейном будущем и далеко идущих планах, и продолжал недвижно стоять, когда голоса, наконец, стихли за дверью гостиной, оставив Ёсана в гнетущей тишине прихожей. Он хорошо знал этот взгляд, знал его с детских лет, проведенных вдали от всего, что составляет счастье любого мальчишки — и следующие за этим взглядом шепотки знал тоже. Золотой мальчик, маленький принц, надежда школы. Заучка, любимчик учителей, папенькин сынок. Выскочка. Насмешливо, уничижительно, презрительно — от тех, кто не мог похвастаться безупречным табелем оценок и строем кубков в застекленном стеллаже. От тех, у кого не было идеальной жизни, а была лишь обычная жизнь обычного подростка — с ночными прогулками и первыми сигаретами, с красной пастой замечаний в табеле, сбитыми коленками и дурацкими шуточками. С тем, что Ёсан действительно мог назвать жизнью. Выключив музыку, он поднялся с постели и отпер латунный замочек оконной рамы. В лицо ему пахнуло теплой сухой листвой, озоном и далеким дымом — дыхание позднего лета; в паутине расчертивших небо проводов вились в прощальном танце стайки ласточек. Вот бы и ему улететь вместе с ними — свободным, ничем и ни к чему не привязанным, не скованным обязательствами и неотступным долгом Хорошего Мальчика. Не надо так думать, нельзя, оборвал себя Ёсан. Все ради его блага, ради его будущего. Уён, друзья Уёна, все прочие ребята, что сейчас насмехаются над ним — где они будут после окончания школы? Еще немного потерпеть, еще немного пожить той идеальной жизнью, какую так усердно создавал его отец, и он оставит их всех позади, забрав свой самый главный, свой выстраданный и выплаканный приз. Тогда он наконец и впрямь расправит крылья, тогда-то и начнется его настоящая счастливая жизнь — а обо всяких детских глупостях он и думать позабудет. Ёсан задернул штору и, стянув со спинки стула полотенце, направился в ванную. Пройдя несколько шагов по колючему ворсу ковровой дорожки, Ёсан остановился. Ощущение чьего-то присутствия коснулось его прежде, чем он успел понять, тронуло рецепторы тонким, едва определимым запахом спирта и звуком чужого дыхания позади. Ёсан обернулся и осторожно шагнул к лестнице. Уён обнаружился на нижней ступеньке, воровато прижавшийся к стене, настороженный и враждебный — волчонок, захваченный врасплох охотником, но не утративший ярости сопротивления. — Вякнешь кому — прибью, — пообещал Уён, слегка пошатываясь. Ёсан машинально кивнул — обещание быть прибитым он давно получал вместо завтрака, обеда и ужина. Ступая неверно и медленно, Уён принялся подниматься по лестнице, замирая после каждого скрипа. Их утренний обмен любезностями не требовал продолжения, но Ёсан все же спросил: — Ты в ванную? Иди первым, если хочешь. — Не, — Уён остановился ненадолго, восстанавливая дыхание. От него разило алкоголем и взопревшей кожей, и Ёсан поднял брови: пусть Уёна и нельзя было назвать паинькой — то ли дело Ёсан-и, и почему только этот остолоп не может брать пример с него? — но пьянки и ночевки вне дома определенно выбивались из его привычного графика. — Скажешь, что я заболел, ясно? Куда уж яснее, подумал Ёсан, глядя вслед брату. Дневной график Чон Уёна: пункт первый — продрыхнуть до обеда, послав куда подальше школу и весь прочий мир в придачу. Спустя полчаса Ёсан сидел за столом, окруженный горьким ароматом кофе, дымящимися тарелками и лучащимися отеческой заботой лицами — журнальная картинка счастливого благополучного семейства, умильная до зубовного скрежета. Поковыряв золотистую корочку тоста, Ёсан потянулся к кувшину с соком, и тут же схлопотал новый осуждающий взгляд из-за газетной страницы. — Не дури давай, ешь нормально. — Отложив газету, отец подхватил кухонными щипцами маслянисто блестящий кусочек бекона и сунул Ёсану под нос. — У тебя ведь сегодня тренировка? — В самом деле, милый, не можешь же ты уйти в школу голодным, — госпожа теперь-уже-Кан, не присевшая ни на секунду, говорила с ним, будто с пятилеткой. — Кушай, пока все не остыло. Может, тебе яичницу пожарить? Что ты хочешь? Хочу быть нормальным. Хочу, чтобы на меня не смотрели, как на прокаженного. — Уён все спит? Опять будильник не поставил, ну что за несносный… — Он приболел, — пользуясь зажурчавшими над столом причитаниями, Ёсан бросил ломтик бекона обратно на сковороду и быстро перемешал содержимое своей тарелки. — Сказал, что сегодня пропустит денек. — Ну разумеется, — на лице Харин появилось скорбное выражение человека, давно смирившегося с ниспосланной судьбой тяжкой участью. — И почему мой сын не может быть таким, как ты? Вот какой умница, хоть немного поел, а то ходишь совсем бледненький, а ведь ты так много учишься… Хочу, чтобы вы перестали сравнивать меня со своим сыном. Хочу быть таким, как он. — Скажешь тоже, бледненький, — убедившись, что тост на тарелке Ёсана утратил свою первозданную прямоугольную форму, отец вновь взялся за газету. — Он знает, какая ответственность на нем лежит. Эти тренировки и учеба — твой билет в успешную жизнь, Ёсан. Мы многое сделали ради твоего блага, так что будь добр, не подводи нас. Хочу, чтобы вы перестали делать все ради моего блага… — Водитель ждет, не опаздывай. Автомобиль премиум-класса, водитель, охраняемый жилой комплекс с аккуратными домиками и просторными зелеными улицами — Ёсан ненавидел все, что могло бы подчеркнуть его отличность от нормальных сверстников, но от вышеозначенных благ, тем не менее, не отказывался, зная уже по печальному опыту, чем может обернуться пешая прогулка до школы. Прильнув к боковому стеклу, он мысленно считал проносившиеся мимо фонарные столбы, и свернувшаяся в животе тоскливая тревога становилась все тяжелей, набирала вес, камнем придавливая все остальные органы. Новая неделя, новый день — новые взгляды и шепотки за спиной. Впереди показались крутые скаты крыш академии Хыйман, и Ёсан зверским усилием воли заставил себя прекратить всякие мысли о том, что ждет его в ее стенах. Быть может, если не думать о плохом, оно и не случится? Захлопнув дверцу, Ёсан ступил на парковку, и едва увернулся от толчка плечом проходившего мимо школьника. Кажется, они учились в одной параллели? Или, возможно, он просто не смотрел по сторонам. В любом случае — не думать, не обращать внимания, не подавать виду, что его задевают тычки и насмешки. Он выше их всех, он не станет опускаться до их уровня. Что-то мягко ударилось об затылок, и стоявшая на пороге компания взорвалась смехом. Ёсан вытряхнул из воротника комочек засохшей жвачки. Пожалуй, сложновато считать себя выше их всех, когда эти все относятся к тебе, словно к пакостному насекомому. Закусив губу, Ёсан поднял голову и гордо — ну, ему хотелось в это верить, — прошествовал мимо хихикавших ребят к входной двери школы. Приткнувшись к шкафчикам, он заозирался в поисках внушительной фигуры Чонхо — своего лучшего друга детства и спасательного круга по совместительству. Чонхо в толпе видно не было, и Ёсан скуксился окончательно. — Не знаю, в курсе ли ты, но у нас не очень принято ходить в виде городского чокнутого, — где-то в конце коридора лязгнула, будто от удара, дверца шкафчика, и Ёсан рефлекторно втянул голову в плечи. — Думаю, нам стоит познакомить тебя с местными правилами. Похоже, в этот раз роль груши для битья досталась кому-то другому — толпа сгущалась у входа в столовую, явно заинтригованная разворачивавшейся сценой. Не справившись с любопытством, Ёсан привстал на цыпочки и тут же узнал тех, с кем обыкновенно слонялся Уён в те дни, когда решал почтить школу своим присутствием. Пак Сонхва стоял напротив новенького ученика, с ленивой вальяжностью облокотившись на его шкафчик — небрежно растрепанная челка, галстук, болтающийся на обнаженной шее, скучающее презрение на лице; все, как обычно, все, что неоднократно видел сам Ёсан, когда взиравший свысока Сонхва обманчиво мягким тоном «знакомил» его с местными правилами. Правило номер один: если Сонхва намеревается ознакомить тебя с чем-либо — беги. По другую сторону от несчастного, словно зажав его в тиски, возвышался Минги — Ёсану не нужно было подпрыгивать, чтобы рассмотреть широкоплечего бэттера, которого не любивший марать руки Сонхва использовал в качестве орудия возмездия. Мешковатая спортивная куртка, ссадины на костяшках рук, отсутствующий взгляд. Эпитомия образа тупого спортсмена из американской комедии. Пригибаясь и готовясь в любой момент кинуться наутек, Ёсан подошел ближе. Сана, как Уёна, сегодня в их компании не было, что также было делом обычным и не слишком удивительным; пойманный же в ловушку новенький, напротив, являл собой весьма необычное зрелище — невысокий рост даже с массивными платформами ботинок, колечки в ушах, значки и шипы на ремешке клетчатых брюк. О Боже. Заявиться в академию Хыйман в подобном виде? Ёсан не мог не восхититься смелостью этого отчаянного бедняги. — Давай-ка посмотрим, что у тебя тут, — доброжелательно предложил тем временем Сонхва, дергая на себя лямку чужой сумки. Ткань жалобно затрещала. — Тетрадь по математике, тетрадь по английскому, тетрадь по… Ну надо же, Минги-я, ты зацени, какого хорошего мальчика нам подкинули. — Сопровождая каждое слово Сонхва, тетрадки с шелестом разлетались по плитке коридора. — Погоди-ка, а это что? Мать твою, лак для ногтей, серьезно? Делаешь маникюр для своего бойфренда? — Это чтобы хер в руке красивее смотрелся, — поддакнул его спутник, довольно ухмыляясь — как и водилось, над вымученными шутками Минги смеялся лишь сам Минги. Пропустив реплику приятеля мимо ушей, Сонхва шагнул к новенькому и оперся на дверцу шкафчика над его головой; поиграл желваками на широких скулах, всем своим видом излучая сдержанную угрозу. Нисколько не смущенный новенький поднял глаза и спокойно взглянул на Сонхва. Стекла его круглых очков помутнели от чужого близкого дыхания. — Знаешь, что здесь делают с такими пидорами, как ты? — А тебе на личном опыте известно? По коридору пронесся общий вздох потрясения. Ёсан понадеялся, что его позеленевшее от ужаса лицо сможет мимикрировать под стену — он чувствовал, как нарастает предвкушение взрыва, и не сомневался, что его сокрушительная волна снесет все на своем пути. Постаравшись сделаться как можно более неприметным и крошечным, он принялся пробираться украдкой к лестнице, ведущей на второй этаж. Добравшись до автоматов с сэндвичами, он остановился, чтобы перевести спертый страхом дух, и едва не застонал от облегчения, завидев спешившего навстречу учителя со стопкой бумаги в руках. — Если ты, шваль, думаешь, что можешь разевать свой грязный… — В чем дело? — учитель ступил на поле зарождавшегося боя подобно воинственному ангелу с пылающим мечом табелей. Задние ряды собравшихся зевак как ветром сдуло. — Звонок уже был, марш в класс. Ну, кому личное приглашение нужно? Тебе, Сон? Или, может быть, Пак соскучился по штрафам? — Мы не закончили, — бросил напоследок Сонхва, отшвыривая прочь плачевные останки сумки новенького. Тот не двигался с места, все такой же невозмутимый и отрешенный; не шевелился и Ёсан, чьи коленки отбивали мелкую дробь. Когда толпа в коридоре значительно поредела, Ёсан решился отлепиться от спасительных автоматов. Новенький сидел на корточках, неторопливо подбирая разлетевшиеся тетради; заметив приблизившегося мальчика, он поднял голову и коротко кивнул. — Держи, — Ёсан суетливо сгреб выпавшие листки в охапку и вручил безмолвствовавшему парню. — Ты в порядке? — Вполне, — новенький, казалось, искренне удивился вопросу Ёсана. Собрав, наконец, изрядно помятые тетрадки, он огляделся по сторонам и досадливо цокнул языком. — У тебя пакета какого нет? — Н-нет, — пробормотал Ёсан, глядя, как парень крутит в руках то, что осталось от его сумки. Ногти на тонких пальцах и впрямь были выкрашены в черный цвет. — Зря ты с Сонхва поцапался в первый же день, он… — Ладно, оставлю в шкафчике. — Словно не слыша вконец растерявшегося Ёсана, новенький начал заталкивать тетради на полку, содержимое которой и без того находилось в совершеннейшем беспорядке. Закончив возводить гору из бумажек, он обернулся к Ёсану и послал ему ободряющую улыбку. — Ты сам-то в норме? Неужели этот ваш Сонхва настолько страшный и ужасный? — Вполне, — Ёсан вздохнул. Он чувствовал себя несколько выбитым из колеи — надеясь поначалу обрести в новеньком соратника и собрата по несчастью, он, похоже, лишь выставил себя в его глазах полнейшим трусом и слабаком. С другой стороны, разве мог он реагировать иначе на тех, благодаря кому его жизнь была сущим кошмаром последние полтора года? Едва ли браваде новенького суждено продлиться долго; Ёсан, в отличие от него, был весьма хорошо знаком с местными правилами — и с последствиями для тех, кто не желал их соблюдать. — Серьезно, лучше обходи их стороной. Сегодня тебе повезло, но учителя здесь так, больше для виду, а этот парень, Минги… — Забавные такие, правда? — новенький улыбнулся шире, и Ёсан махнул рукой. — Ты не сильно торопишься? Тот, кто составлял мое расписание, явно страдал топографическим кретинизмом и ненавистью ко всему живому. — Давай гляну, — кивнул Ёсан, забирая исписанный колонками занятий листок. — Сейчас у тебя химия, это на третьем этаже в правом крыле. Я Ёсан, кстати, мы в параллельных классах. — А я Хонджун, — без сожалений затолкав сумку в урну, Хонджун энергично зашагал к лестнице. — Спасибо за помощь, — крикнул он через плечо уже со второго пролета. — И приятно познакомиться, Ёсан. — И мне, — ответил тот после изумленной паузы опустевшим ступенькам. По коридору разлилась тишина, нарушавшаяся только отдаленными голосами и поскрипыванием стульев в классах. Постояв еще немного, Ёсан сбросил с себя замешательство и побрел к своему кабинету навстречу новому дню. Что ж, по крайней мере, Сонхва и Минги уже отыгрались на новеньком, а значит, до конца этого дня Ёсану ничего не грозило — при должной удаче. То ли госпожа Удача и в самом деле была к нему благосклонна, то ли сам Ёсан наконец-то поднаторел в навыках укрытия на пересеченной школьной местности, но остаток занятий действительно прошел без особых происшествий. Уместив подбородок в ладони, он добросовестно шкрябал ручкой по страницам тетради, и в голове у него было восхитительно пусто — редкий дар в череде нескончаемых гнетущих мыслей; после обеда Ёсан даже сумел вздремнуть полчаса за туманной завесой ширмы в медпункте, и к вечеру чувствовал себя почти отдохнувшим — почти. Когда он, уложив в сумку форму, вышел в затянувшуюся сумраком галерею у спортзала, почти все ученики уже разбрелись по домам. Наслаждаясь одиночеством, Ёсан медленно ступал по плитке галереи, отсчитывая щербинки в ее углах — тихо, мягко, почти на цыпочках. Как шпион на секретном задании; или, скорее, как вор, чужак, пробравшийся туда, где ему находиться не полагалось. Ему не полагалось здесь быть: перед ярко освещенными дверями, перед залом, полном резинового запаха спортивных матов и лаковой пестроты краски на размеченных площадках. Он тренировался здесь уже полтора года, давно и прочно занял место в команде по бейсболу, мог похвастаться добрым десятком разнообразных наград — и все-таки он был здесь чужаком. В этом зале, в этой школе, в этом мире нормальных неидеальных людей. Чонхо уже был внутри, сидел на низкой скамье, вытянув ноги в стоптанных кроссовках и разминая плечевые суставы. Чонхо вовсе не был здесь чужаком: он был на своем месте, в своей стихии, был привычной составляющей окружения — привычной составляющей жизни Ёсана, без которой он не представлял самое себя. Сколько лет они уже были знакомы — десять, больше? Да, пожалуй, что примерно так. Ёсану восемь лет, у него кляксы грязи на новеньких белоснежных прежде гольфах и красное зареванное лицо — во время игры в мяч его толкнули в лужу. Чонхо тоже восемь, но ни новеньких гольфов, ни потеков слез на лице у него нет — вместо них упрямо сжатые челюсти и не по-детски серьезный насупленный взгляд из-под криво стриженой челки. Чонхо пришел тогда на помощь, как приходил много раз позже, он раскидал всех обидчиков, будто невесомые осенние листья, подхваченные ветром, и Ёсан смотрел на него, открыв рот, бесповоротно сраженный и покоренный. С тех пор утекло много воды; Чонхо вырос, окреп, заслужил уважение окружающих — не деньгами и статусом, которых у него не было, но силой воли и упорством, — и теперь даже Сонхва со своей компанией обходили Чонхо стороной, хорошо зная, что увесистые кулаки последнего способны ударить не хуже биты. Чонхо вырос, а Ёсан остался все тем же маленьким запуганным мальчиком, не знающим, куда податься. Разница между ними, когда-то почти не заметная, становилась все явственней день ото дня — но разве могли какие-то различия стать преградой между лучшими друзьями? Затолкав сумку под скамью, Ёсан, робея, приблизился к Чонхо и опустился рядом на краешек сиденья. Робость — не то, что следует чувствовать рядом с лучшим другом, и все же Ёсан ее чувствовал. Глядя на сосредоточенный профиль Чонхо, мальчик думал о том, что связывало их сейчас помимо того далекого дня на детской площадке, если связывало вообще. Ёсан думал о том, что мог бы довериться Чонхо, мог бы рассказать ему об отце и об Уёне, о камне тревоги, придавливавшем внутренности, о взглядах и шепотках — но что из этого он в действительности мог рассказать своему другу, чьи синяки от родительских тумаков сменялись новыми, не успев зажить? На что мог пожаловаться тому, кто провел дни детства и отрочества в нищете? Тогда, для двух восьмилетних мальчиков, это было мелочью, не имевшей значения, тогда они могли говорить часами напролет, не зная еще, какой странной и нелепой была их дружба. Существовала ли эта дружба сейчас, или же стала лишь сокровенным воспоминанием Ёсана? — Тебя тренер искал, — голос Чонхо вырвал Ёсана из его раздумий. — Сказал, что задницу надерет, второе опоздание за месяц. — На соревнованиях он другую песню поет, — отозвался Ёсан без особенного беспокойства. Говоря по правде, он был бы не так уж и против исключения из команды, пусть это и означало бы крах всех его академических усилий. — Потому и надерет, а не глаз на нее натянет, — ухмыльнулся Чонхо и кивнул в сторону обтиравшегося полотенцем Минги; без Сана и Уёна подле он казался странно одиноким — простертая в небо ветвь среди пустыря. — Вот Чхве живым точно не уйдет, капитан команды, а появляется раз в полгода. Ёсан вяло кивнул, по-прежнему не прикасаясь к сумке с формой. Его мысли снова уплывали вдаль от засыпавшей школы, от зала с гаснущими огнями под высоким потолком, от тренировки и расходившихся сокомандников — вдаль от всего, что по-настоящему никогда его не заботило. Только с Чонхо он мог позволить себе подобное; мог приоткрыть закосневшую скорлупу, мог хотя бы ненадолго снять железный каркас, сковавший его конечности и волю. Каким бы далеким ни был Чонхо, рядом с ним Ёсану было спокойно. — Сходи отметься, и пойдем в раздевалку, поздно уже, — сменил тему Чонхо, легко поднимаясь со скамьи. — Я тебе показать кое-что хотел. — Чего это? — полюбопытствовал Ёсан, ставя беглый росчерк в журнале и подхватывая так и не пригодившуюся сумку. Чонхо не ответил, дожидаясь друга у дверей. Его губы подрагивали в с трудом сдерживаемой улыбке. Раздевалка бейсбольной команды, жаркая и влажная от пара из душевой, пустовала. Оглядев на всякий случай тесные ряды шкафчиков, Чонхо вытянул с полки свою сумку и принялся осторожно расстегивать вспухшую молнию; Ёсан терпеливо ждал, впервые за долгое время чувствуя нечто, похожее на проблеск интереса. Вскоре из сумки показался продолговатый сверток, неряшливо обмотанный упаковочным скотчем и пленкой, и Ёсан вытянул шею. — В общем, это тебе, — сияя гордостью и волнением одновременно, Чонхо сунул сверток в руки Ёсана. — Я прочитал кучу всего, но так и не разобрался, так что пришлось положиться на продавца, сказал, хорошая для любителя, а ты вроде как любитель. — Любитель двадцати слоев упаковки? — неловко пошутил Ёсан, пытаясь отодрать скотч. В лохмотьях слюдянистой пленки показался кожаный бок, и пальцы мальчика почему-то задрожали. Опустившись на колени, Ёсан извлек из свертка длинный, увенчанный ручкой футляр — точно растроганный отец, впервые принимающий на руки свое болезненное тщедушное дитя. Он уже знал, что внутри, и потому оттягивал момент настолько, насколько было возможно. Это был ритуал, тайная церемония под покровом мрака раздевалки: огладить прохладную гладкость замков, отстегнуть тугие кнопки, коснуться бархата внутренней обивки — и, наконец, того, что покоилось на подушке цвета спелой вишни. Баюкая в ладони тонкую шейку грифа, Ёсан приподнял скрипку, оглядел точеные изгибы обечаек. Музыка, застывшая в дереве. — Ну, пойдет? — с деланной небрежностью спросил Чонхо, нервно раскачиваясь с пятки на носок. Ёсан прочистил горло. — Я давно не играл, — хрипловато сказал он, все еще не отрывая глаз от расплывающегося силуэта скрипки — полуистлевший призрак прошлого. — Не знаю, вспомню ли… — Ну да, а в класс музыки вместо тренировок твой двойник бегал, — скептически возразил Чонхо, и уличенный Ёсан порозовел. — Все у тебя получится. Только домой не неси, в шкафчике оставь или еще где. — А деньги?.. — Накопил, — оборвал его Чонхо, разом помрачнев лицом. — Я завязал с этим всем, говорил же. — Я знаю, знаю, — быстро ответил Ёсан, боясь хоть на секунду позволить Чонхо думать, будто он, его лучший друг, может ему не доверять. В конце концов, какая разница? Теперь и сам Ёсан совершил преступление, доказательство которого дремало под крышкой футляра в ожидании прикосновения к струнам. Теперь они оба были повязаны этой преступной тайной. — Чонхо, — Ёсан снова кашлянул, пытаясь выровнять ставший тонким и ломким голос. — Чонхо, я… Не знаю, что… — Пошли, пока нас тут не закрыл, — живо перебил его друг, круто разворачиваясь к выходу из зала, за которым, приглушенно переговариваясь и шаркая подошвами, уже звенели ключами сторожа. Ёсан кивнул и, заперев свое новообретенное сокровище в шкафчике, послушно последовал за Чонхо. Он так и не сумел облечь в слова всю свою признательность и симпатию к тому, кто единственный знал и понимал его по-настоящему — но спустя столько лет этого и не было нужно. Наверное, он все-таки не был один. Наверное, с Чонхо он все-таки мог бы справиться с камнем внутри — камнем, что, кажется, стал немного легче.