Дом сломанных кукол

Проснувшись, Уён долго не мог разлепить глаза, саднивших, будто от попавшего в них колючего песка, а когда все-таки сумел оторвать голову от подушки, долго не мог понять, где находится — последний месяц он почти не бывал дома, напрашиваясь на ночевку ко всем, кто готов был его принять, и заглядывал под родную крышу не чаще раза в неделю, дождавшись, пока парковочная площадка во дворе опустеет, а огни в окнах — погаснут. Удостоверившись, что комната вокруг все же является его собственной, Уён выбрался из постели и прошлепал к окну. Подоконник покрывал толстый слой пыли — очевидно, обида матери на блудного сына перевешивала даже ее любовь к повсеместному порядку. Машины отчима видно не было — должно быть, уже укатил в колледж, где его, подумал со злой горечью Уён, ждала далеко не только работа; не было слышно и каких-либо звуков с нижнего этажа, и Уён понадеялся, что мать с Ёсаном, как и полагалось счастливому благопристойному семейству, отправились в этот выходной день куда-нибудь на прогулку или променад по местным супермаркетам. Покидать комнату ему, тем не менее, не хотелось, и последующие полчаса Уён провел сидя на подоконнике и обстоятельно обкусывая и без того куцые ногти. Промозглый сумеречный ноябрь подходил к концу, и улица за запотевшим стеклом понемногу утрачивала краски, укутываясь снегом. Когда пальцы на босых ногах окончательно занемели от тянувшегося из окна холода, Уён нехотя сполз с подоконника и опустился на корточки перед шкафом в надежде обнаружить что-то относительно чистое среди измятого тряпья. Носки и галстуки, что расползались по всей комнате и обустраивались в самых неожиданных закоулках, ручки и карандаши, свалившиеся когда-то со стола и так и не водворенные на место, разбросанные повсюду пустые сигаретные пачки, которые Уён обещал выкинуть уже с полгода и неизменно о своем обещании забывал — чистюлю вроде Ёсана мог бы хватить удар, окажись он в подобной обстановке, однако Уён чувствовал себя вполне комфортно здесь, в этом королевстве хаоса и беспорядка, подвластном лишь ему одному. Жилище отчима, куда они перебрались сразу же после свадьбы, так и не стало для Уёна настоящим домом; их прошлая квартира, маленькая и невзрачная, была ему куда дороже и родней. Там, в тесных комнатках, осталось его детство, его последние счастливые воспоминания, эхо отцовского голоса и бумажный запах бесконечных чертежей и макетов матери — тогда она, студентка выпускного курса архитектурного колледжа, до поздней ночи сидела, согнувшись, над столом, и маленький Уён засыпал под мерное поскрипывание карандаша и ее сосредоточенное бормотание. Здесь же все было чужим, все жило по другим порядкам и правилам, и Уён неприкаянно мыкался в этих просторных, но неуютных стенах. С возрастом он почти перестал проводить время дома, не желая сталкиваться ни с отчимом, ни с Ёсаном, ни с забросившей карьеру матерью; до самого позднего вечера Уён потел на бейсбольном поле, заглушая душевную боль болью в натруженных мышцах, после слонялся по темным улицам, находя неприятности на пятую точку, ну а потом — потом он шел туда, где ему всегда были рады, где его всегда ждали отдых, поддержка и готовность выслушать и решить любую проблему. Шел к Сану. Мысли о Сане заставили Уёна болезненно поморщиться. С той кошмарной, непоправимой, непростительной ночи у Сана дома минуло немногим более двух месяцев, но Уёну казалось, что за это время успела пройти целая вечность, полная смятений и самобичевания. Поначалу он надеялся, что сможет притвориться, будто ничего не произошло, позже избегал Сана, как огня, чувствуя себя последней сволочью и предателем, — и оба раза терпел неудачу, неизменно приходя к очевидному, но весьма неутешительному выводу. Уён не знал, испытывает ли он влечение к другим парням, не знал, привлекают ли еще его девушки и как вообще называлось то, что произошло в ту ночь между ним и его лучшим другом; он знал лишь то, что мучительно, до душащей тесноты в груди нуждался теперь в Сане и его прикосновениях. И за два месяца Уён почти привык, почти принял эту часть своего существования, почти позволил словам Хонджуна вернуть ему подобие душевного равновесия — а потом, на вечеринке Сонхва, «почти» перестало существовать. Как по мне, тот, кто защищает пидоров, сам от них недалеко ушел. Уёну было плевать на то, что думает и говорит Сонхва: наглый и самовлюбленный, он никогда по-настоящему не был частью их компании, никогда не воспринимал Уёна всерьез, считая его лишь приложением к популярному Сану, и Уён нисколько не жалел о том, что наконец-то облегчил душу, поставив Сонхва на место. Но что будет думать Сан, когда узнает? Пускай Уён запрёт глубоко внутри свое выматывающее болезненное влечение, пускай та ночь останется в закоулках памяти мимолетным наваждением, но как он сможет лгать тому, кому доверил бы всего себя без остатка? Лгать, скрываться, замалчивать — избегать взгляда лучшего друга, много лет, раня себя и его недоверием, ежесекундно боясь, что правда выплывет наружу. Или все же рассказать самому? Уён вспомнил взгляд Сана в момент, когда он встал между распаленными парнями — колючий, злой, упрямый. Сан принял сторону Уёна, как принимал ее много раз прежде, Сан поддержал друга, утешил, пытался отвлечь дурацкими шутками, пока они шли домой под липкой снежной моросью; что бы там ни произошло раньше, Сан был и оставался самым близким человеком для Уёна. Именно Сану Уён всегда мог рассказать то, в чем боялся признаться даже себе, зная, что тот не станет смеяться, не оттолкнет, не посмотрит с презрением… Но как сказать ему обо всем? В какие слова облечь то невыразимое, что разгоралось внутри при воспоминаниях о следах поцелуев на золотистой коже, о смешливых морщинках в уголках лисьих глаз, о шероховатых и вместе с тем таких нежных ладонях, рисующих узоры на его бедрах? Сан не засмеется и не оттолкнет, но так, как прежде, уже не будет. Уён вспомнил, как отказывал своим многочисленным воздыхательницам в прошлой школе, и снова досадливо сморщил нос. Сан начнет избегать его, будет шарахаться, как от прокаженного — или, напротив, станет жалеть, осторожничать, принуждать себя улыбаться отвергнутому другу. И то и другое в глазах Уёна было равносильно пытке. Заставив себя прекратить бесплодные терзания, Уён натянул джинсы и толстовку средней степени свежести и вышел в коридор. Сумрак зимнего утра скрадывал очертания лестницы, ведущей на первый этаж, смазывал силуэты на фотокарточках, висевших на стенах, отчего запечатленные на них люди казались Уёну особенно враждебными и неприятными. Из приоткрытой двери хозяйской спальни тянулась по полу бледная полоса света. Уён скользнул взглядом по мерцавшему в глубине комнаты монитору, и в груди снова стало тесно, теперь уже — от ненависти. Отец Ёсана, поганый ублюдок и лжец, делит дом с его, Уёна, матерью, изображает благообразного семьянина, пытается диктовать Уёну свои условия и правила, ведя за спинами домочадцев совсем иную жизнь; и сын его ничем не лучше — маленький лицемер с пронырливыми глазками, весь в папашу, даром что не наябедничал о разгроме, что устроил Уён в его комнате в тот день. А мать? Неужели она ничего не замечает, не видит этой приторной лжи, какой пропитано все ее семейное счастье? Или же видит, но готова променять память о покойном муже на дутую роль супруги уважаемого и обеспеченного преподавателя? Уён остановился, с силой потер переносицу, унимая бившуюся об ребра ярость — слепую, безысходную, бессильную. Лучше бы он не знал ничего, не обрекал себя на существование загнанного в капкан зверя без возможности выбраться или позвать на помощь. — Прибьешь гада, а срок дадут как за человека, — спокойно сказал Минги, когда изрядно набравшийся еще в начале вечеринки Уён в красках описывал все, что планирует сделать с отчимом в удачный момент. Не то чтобы он ждал от Минги совета или поддержки — скорее, просто хотел разделить хоть с кем-то свою разъедавшую внутренности злую боль. — Мамка твоя будет по судам бегать, на передачки тратиться, ей же хуже сделаешь… Не лезь. Взрослые люди, сами разберутся. Уён только досадливо отмахнулся, даже себе не желая признаваться в том, что никаких других вариантов и в самом деле не видел. Что Минги вообще может понимать? Любимый сын и внук, старшая сестра давно живет отдельно, родители исполняют любую его прихоть по первому зову… Жизнь Уёна складывалась совсем не столь удачным образом, и потому внимать совету Минги не лезть он не собирался — вот только решиться на какие бы то ни было активные действия тоже не мог. Да и что, в сущности, от него зависело? Порой Уёна охватывала настоящая злость — на отчима, Ёсана, мать, с обожанием заглядывавшую в рот тому, кто обводил ее вокруг пальца, — и он готов был и впрямь послать их всех к черту, наплевав на проблемы, его не касавшиеся; порой он вспоминал отца — смутный образ на задворках памяти, блеск улыбки, широкая ладонь, трепавшая волосы мальчика, — и понимал, что не должен, не может позволить пятнать его память тем, с кем вынужден был жить под одной крышей. Мысли Уёна, сделав крюк, снова вернулись к Сану — он наверняка бы понял, сумел бы подобрать нужные слова, найти решение… Был бы рядом. Сполоснув изрядно помятое лицо — давали знать о себе алкоголь, бессчетное количество сигарет и несколько бессонных ночей подряд, — Уён спустился на первый этаж, надеясь перехватить что-нибудь на кухне перед очередным уходом в никуда. Не дойдя до кухни, он остановился и прислушался: из-за закрытой двери доносилось гудение чайника и слабое позвякивание посуды. Первым побуждением Уёна было убраться по-тихому, не тратя время и нервы на беседы с неизвестной ранней пташкой, однако, подумав, он решил, что эта случайная встреча не станет для него большой помехой. В конце концов, кого ему бояться в своем доме? Увидит Ёсана или отчима — им же хуже, и свидетелей не будет. Толкнув дверь, Уён прошел в кухню. Подняв голову, мать замерла на миг, поджала губы — а затем вернулась к своему занятию, мерно отстукивая ножом по разделочной доске. Уён приблизился к холодильнику, разочарованно цокнул языком, завидев полупустые полки, и потянулся к банке с кофе. — Объявился, наконец, — не выдержала первой мать. С грохотом бросив нож в раковину, она скрестила руки на груди и уперлась в Уёна тяжелым взглядом. — И где тебя носило? — Где приходилось, — неопределенно ответил Уён, не покривив, в общем-то, душой. — Что, я в восемнадцать лет должен отчитываться, где ночую? — Пока живешь в моем доме — да! — Уён по-прежнему стоял к матери спиной, но даже так чувствовал исходившие от нее волны гнева. — Пока ты несовершеннолетний, я несу за тебя ответственность, поэтому будешь делать так, как говорю я. А продолжишь валять дурака — быстро сменишь место жительства, уж не сомневайся. — Какая разница? — пожал плечами Уён, заливая чашку кипятком и разворачиваясь к раскрасневшейся от негодования матери. — Всем только лучше будет. Этот… твой… не будет на мозги капать, что я миллиметр раковины пастой испачкал, у тебя наконец-то появится милый благонравный сыночек, за которого не придется краснеть перед подругами — мечта прямо, а? — Дурак ты, Уён, — мать схватила тряпку и принялась ожесточенно растирать и без того идеально чистую поверхность кухонной тумбы — вероятно, опасаясь ненароком схватиться за ремень. — Восемнадцать лет, а мозгов не прибавилось. При чем тут — краснеть, не краснеть? От Ёсана за все это время ни малейшей неприятности, а от тебя что ни день, так новая головная боль. Что ты в его комнате устроил? Совсем с катушек слетел? — Нажаловался все-таки, — заключил Уён с многообещающей мрачностью. Он пожалел, что ему не случилось встретить Ёсана дома сегодня. — Пожалуется он, как же! Да парень слова против тебя сказать не может, сама все увидела, когда с уборкой заходила. Все вверх дном, все на выброс, я Уджину потом неделю в глаза смотреть от стыда не могла! — Да я прямо зло во плоти, разве что младенцев на завтрак не ем, — насмешливо сказал Уён, похрустывая пальцами; он тоже начинал заводиться, и оттого как две капли воды походил теперь на мать. — Все беды человечества из-за меня одного, вокруг-то одни ангелы ходят. Ты в курсе, кстати, с кем общается этот твой невинный ангелочек? В курсе, что его лучший друг ворует из наших шкафчиков и кидает старичков на деньги со своей компанией? Зато в школе, перед взрослыми, они — ну прямо парочка херувимов, хоть икону пиши. Состроит глазки обгадившегося щеночка, слезинку пустит, расскажет, как я опять его обидел, а ты и рада поверить, да? Кому же еще верить, не сыну же. И это я не говорю еще про его папашу — изображает из себя самого умного и главного, ведет себя так, будто может заменить мне отца, тогда как на самом деле он всего лишь твой хахаль, который… — Попридержи язык! — прикрикнула мать, шлепнув тряпкой по тумбе, и Уён умолк — как бы зол он ни был, переходить черту все же и впрямь не стоило. — И не забывай, в чьем доме ты живешь и с чьего стола кормишься. Никто не сможет заменить твоего отца, ясно? Ни Уджин, ни кто-либо еще! Но ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя? Думаешь о том, как тяжело мне было поднимать тебя одной? Я не прошу тебя любить их, не прошу считать семьей — просто прояви хотя бы немного уважения к людям, благодаря которым мы не живем на улице! — Уён слегка попятился, упираясь спиной в холодильник — несмотря на все свои выходки, настолько разгневанной он видел мать редко. — Впервые за столько лет я встретила кого-то, на кого могу положиться, впервые за столько лет я могу спокойно спать по ночам, не думая о том, чем придется кормить тебя завтра — но ты заботишься только о себе и о своих раненых чувствах! Повзрослей уже! — Да какое еще к черту «положиться»?! — взорвался Уён, не сумев удержать подступившую к горлу волну горячей ненависти. — Положиться на кого, на этого слизняка лицемерного? На того, кто пудрит тебе мозги и строит из себя святую невинность? Может, я и недостаточно взрослый, но уж по крайней мере не слепой и не тупой! Этот урод считает, что все вокруг обязаны смотреть ему в рот только потому, что он позволил нам с барского плеча жить в его квартире; делает и говорит что хочет, общается со мной, как с пустым местом, пока ты ничего не замечаешь, всюду пропихивает своего бездарного подлизу-сыночка, крутит шашни со своими студентками, а ты, — Уён осекся на мгновение, задыхаясь, однако сказанного было не вернуть, и он со злым упрямством закончил, — а ты готова прятать голову в песке вечно, лишь бы не допустить мысли о том, что могла ошибиться. Повисла пауза. Уён стоял неподвижно, тяжело привалившись к дверце холодильника и чувствуя, как капельки пота пощипывают виски. Он ждал ответного взрыва, ждал, что мать бросит ему в лицо обвинения во лжи, накричит, велит убираться — но та, казалось, не обратила на его слова внимания вовсе. Молча отвернувшись к раковине, она без всякой надобности передвинула разноцветные кирпичики поролоновых губок с места на место, потерла тряпкой невидимое пятнышко в уголке шкафчика, подкрутила вентили смесителя чуть подрагивающими руками. Уён растерянно смотрел ей в спину, все еще готовый встретить отпор. Неожиданно он понял. — Ты что — знала? — На него вдруг навалилась усталость. Вытащив из-под стола табурет, Уён подтянул его к себе и обессиленно опустился на сиденье. — Так ты знала, что он… — Это не твое дело, — коротко ответила мать, не оборачиваясь. Внутри у Уёна снова шевельнулась ярость. — Хрена лысого это не мое дело, если речь идет о тебе. Он изменяет тебе с ровесницами своего сына, даже не пытаясь это как-то скрыть, ты знаешь о том, что происходит, и так спокойно на это реагируешь? Серьезно, мам? Его деньги тебе дороже самоуважения? — Что ты вообще знаешь о деньгах? — Оставив, наконец, раковину в покое, женщина развернулась к нему. На ее лице не дрогнул ни один мускул. — Решил меня жизни поучить, да? Сам-то хоть вону в этой жизни заработал? Ты понятия не имеешь, сколько стоит твоя еда, одежда, обучение в школе, не представляешь, как тяжело выживать в одиночку! Какое право ты имеешь судить меня и мою личную жизнь, ты, у которого еще молоко на губах не обсохло? — Да насрать мне на эту одежду и школу, если ради этого тебе приходится быть его… — Уён вовремя заставил себя замолчать. — Если ради этого нам приходится быть на содержании у этого говнюка. Слушай, я понимаю, что тебе было тяжело без папы, и да, раньше я был слишком мал, чтобы это осознавать, но сейчас — сейчас я уже не ребенок! Мне необязательно доучиваться еще два года, я могу пойти работать, и тогда… — Что — тогда? — не дала ему закончить мать. — Куда ты пойдешь? Без образования, без нормальной характеристики, к малейшему труду не приученный? Сколько раз мне и Уджину приходилось тебя из полиции забирать? Сейчас от тебя одни проблемы и убытки, в школе спокойно выучиться — и того не можешь. Какая тебе работа? Одни детские фантазии, и только. — Не такой уж я и дурак, — несколько неуверенно ответил Уён, и в самом деле слабо представлявший, куда бы мог пойти. Что-то, связанное с физическим трудом? Годы, проведенные в составе бейсбольной команды, наделили его неплохой формой, но едва ли он в свои восемнадцать сможет горбатиться часами на складе или стройке. Устроиться кассиром в какой-нибудь круглосуточный магазинчик? Мало кто согласится взять школьника на ночную смену, да и зарабатывать он будет гроши. — Учился же я раньше как-то, наверстаю… — Наверстаешь, — губы матери тронула горькая усмешка. — Чтобы что-то наверстывать, нужно хоть какие мозги в голове иметь, а у тебя там только ветер. Тем, что ты до сих пор учишься в этой школе, ты обязан Уджину — сказал бы ему спасибо вместо того, чтобы нос в чужие дела совать. — Уён непонимающе качнул головой, и мать, вздохнув, нехотя пояснила: — Ну что ты, и вправду маленький? Все покупается. Оценки, экзаменационные билеты… В академию Хыйман не просто так мальчиков из богатых семей берут, и с выходками вашими мирятся не благотворительности ради. Всем хочется, чтобы их дети не закончили в тюрьме для малолетних, а у родительского комитета и господина Пака связи налаженные, дело, можно сказать, на поток поставлено… Всплывет все — пострадаешь и ты, и Ёсан, и все твои друзья со всеми остальными учениками. — Но не такой же ценой, — пробормотал Уён. Ему все еще не удавалось уместить в голове все, что он только что услышал. — Это же неправильно, вся эта ситуация с тобой и с ним… Так нельзя. — Хватит, Уён, — мать снова отвернулась, давая понять, что разговор окончен. — Мы живем лучше многих, жаловаться не на что. Все, о чем ты говоришь, — не больше чем подростковый максимализм. Не надо было тебе об этом знать, конечно, но что уж теперь? Все мужчины рано или поздно заводят интрижки на стороне, это природа. Домой он никого не водит, денег не тратит, меня уважает, из семьи уходить не собирается… — Это не уважение, — отрезал Уён, не давая себе ни секунды для раздумий. — Я мужчина, но я не такой, и папа таким не был. — Уён, твоего отца больше… — Папа — таким — не был! — рявкнул Уён, вскакивая на ноги и едва не опрокидывая чашку с давно остывшим кофе. Испуганно вздрогнувшая мать подалась к нему, хотела сказать что-то, но Уён, не слушая, отпихнул ногой жалобно лязгнувший табурет и быстрым шагом направился к выходу. В горле першило. Не желая оставаться больше в этом доме ни минуты, он наскоро зашнуровал кроссовки, сорвал с вешалки первую попавшуюся куртку и хлопнул входной дверью, выходя на порог. Сонные улицы встретили его колючей утренней стылостью, но распаленный Уён не чувствовал холода; карманы джинс ощущались непривычно пустыми — и сигареты, и ключи остались в старых брюках, и Уён не собирался возвращаться за ними. Угрюмо ссутулившись, он зашагал по тротуару вдоль облетевших кустов. Уён не знал, куда идет — в голове роились совсем другие мысли, нервные и беспорядочные. Мать права, он не вправе судить ее и ее поступки… Но ведь эти поступки влияют и на него тоже, да и она все-таки небезразлична Уёну, хоть и в последнее время они окончательно перестали понимать друг друга. Кан, ублюдок… Отец, конечно, таким не был; будь он здесь — все было бы иначе, все пошло бы на лад, но его здесь нет, и нет никого, кто смог бы услышать и помочь Уёну. Теперь он — глава семьи, старший сын, надежда и опора; теперь он один несет ответственность за свою жизнь — ответственность, к которой оказался совсем не готов. И его место в школе, и оценки были куплены; теперь, должно быть, мать собирает деньги на выпускные экзамены и поступление в университет — своими силами он наверняка не справится и самостоятельно заработать едва ли сможет. «У родительского комитета и господина Пака налаженные связи» — аппетиты у господина Пака, судя по его состоянию и хватке, тоже недурные; интересно, какая доля родительских взяток отправляется в его карман? Вероятно, речь идет об очень, очень большой сумме. Ради этой суммы мать живет с человеком, для которого она — пустое место, ради этого она втаптывает свою жизнь в грязь в надежде, что жизнь ее непутевого сына «не закончится в тюрьме для малолетних»… Уён остановился и с силой потер лицо ладонями. Почему он вообще об этом думает? Ему восемнадцать, он еще подросток, другие дети его возраста проводят беззаботные дни в вечеринках, учебе и свиданиях; он не хочет, не должен знать всего этого — но и сбежать от этого нового знания тоже не может. В горле все еще саднило, душило злыми слезами. Уён вспомнил, как ездил в пять лет с отцом на рыбалку — под утро, когда небо еще было подернуто лиловой дымкой, а прибрежная трава серебрилась под инеем, они развели костер, и наглотавшийся дыма мальчик так же кашлял и смаргивал слезы, пока смеявшийся отец отпаивал его заваренным в котелке чаем… А в четырнадцать Уён вновь пережил этот опыт, выкурив свою первую в жизни сигарету в компании тех, с кем позже впервые в жизни обчистил карманы неудачливого одноклассника веселья ради. Покатилось ли все в тартарары тогда, или же это произошло позже, когда многочисленные драки и запугивания привели его на скамью полицейского участка? Нет, нет, все началось в тот день, когда семейство Кан появилось в их с матерью жизни. Подонок Кан Уджин и его никчемный сыночек… Не будь их — и матери не пришлось бы жертвовать собой ради грязных денег, Уён не стал бы искать признания среди хулиганья и преступников, не очутился бы в этой школе, полной лживого отребья… не заливал бы тоскливую горечь алкоголем на диване своего лучшего друга. Сам того не заметив, Уён повернул в противоположную от шоссе сторону и теперь шел под сенью высоких платанов, за голыми узловатыми ветвями которых золотились в рассветном зареве светлые стены коттеджей. Ухоженный, благоустроенный район с широкими улицами и зеленью скверов; район, где жили наиболее обеспеченные люди их города, где жила добрая половина его одноклассников — где жил Сан. Уён криво усмехнулся, непроизвольно замедляя шаг. Сколько бы он ни бежал от себя, сколько бы ни прятался от Сана и того, что произошло между ними, ноги все равно приносили его на привычные давно исхоженные дороги, по которым друзья не раз гуляли вдвоем прежде. Но куда, в действительности, он мог еще пойти? Разбитый, расстроенный, разрываемый сомнениями и тревогами, Уён всегда шел зализывать раны под бок к Сану, и сейчас не изменилось ничего. Его единственный оплот, его кусочек надежной суши под ногами, неизменный источник тепла и поддержки; Сан был по-настоящему нужен Уёну, и глупо было думать, что он сможет отыскать замену в чужаках с сайтов знакомств. То, что происходило между ними с той самой ночи, то, о чем Уён думал бессонными ночами, то, что сказал на вечеринке Сонхва, подтолкнув Уёна к давно зародившемуся внутри страху — все потом, все неважно, не имело сейчас никакого значения. Сейчас Уён нуждался в одном только Сане. До небольшого жилого комплекса с огороженным двориком Уён добрался куда скорее, чем надеялся — хотя, вероятно, не смог бы подготовиться к этой встрече и за несколько недель. Миновав прозрачные двери лобби и небольшой коридорчик с декоративными пальмами, он остановился перед дверью квартиры, где и обретался в шести роскошных комнатах его бывший лучший друг. Сердце гулко и тяжело стучало в груди. Уёну всегда нравилось то, что Сан жил на первом этаже — можно было беспрепятственно пробираться к нему через окно, обходя консьержей и его не в меру строгих родителей — но сейчас он предпочел бы провести лишние пару минут в лифте, собираясь с мыслями и набираясь смелости взглянуть в глаза тому, кого игнорировал два месяца. Глубоко вздохнув, Уён надавил на кнопку звонка. Плевать, Сан наверняка все выслушает и поймет… даже если Уён ничего ему не скажет. Несколько секунд за дверью было тихо, а затем коротко чирикнул замочный код, и в открывшемся проеме показалась девичья голова. — Чию? — растерялся Уён, делая шаг назад. Девушка окинула его не менее удивленным взглядом. — Привет, Уён. — Она открыла дверь шире, и Уён вытянул шею, надеясь увидеть за ее спиной Сана. — Ты к Сани? — А что, есть еще варианты? — грубовато поинтересовался он, забыв поздороваться в ответ; отчего-то его неприятно задело то, что именно Чию приветствовала его на пороге квартиры Сана, словно бы была здесь полноправной хозяйкой. Хотя, тут же ехидно заметил внутренний голос, почему нет? Какими бы сложными ни были их отношения, именно Чию была наиболее постоянной девушкой Сана и наиболее вероятной кандидатурой в его будущие невесты. Это Уён был здесь лишним, нагрянувшим без предупреждения чужаком, с которым Сан, возможно, и говорить не захочет. — Позовешь его, пожалуйста? — Он в магазин вышел, — объяснила Чию, зябко переступая по порогу ногами в тонких капроновых колготках и поддергивая длинные рукава сановой толстовки. — Я осталась тут ждать, холодно. Подождешь его? — Уён заметно колебался, и Чию добавила: — Вы давно не виделись, он скучает. Расстроится, если узнает, что не застал. Все еще не вполне понимая, что делает, Уён машинально шагнул вперед, и Чию закрыла за ним дверь. Ее последние слова все еще отдавались эхом в голове Уёна — Сан скучает по нему, Сан расстроится, если им не удастся увидеться… Вероятно, ему следовало бы чувствовать себя виноватым за то, что обрек ни в чем не повинного друга на все эти переживания, но вместо этого в животе разлилось щекочущее тепло. Сан скучает по нему. Разувшись и бросив на банкетку так и не надетую ветровку, Уён проследовал за Чию по направлению к комнате Сана. Все в доме пребывало в том же безупречном порядке, что и всегда — сказывались педантичность и аккуратность семейной четы докторов; самих родителей Сана видно не было, вероятно, уехали на очередной симпозиум. Уён подумал, что раньше Сан наверняка пригласил бы его сразу же, как только родительская машина покинула бы парковку. Заранее готов был к отказу? Или же выкинул мысли о друге и его странном поведении из головы, предпочтя скоротать одиночество романтическим вечером с девушкой? Проходя мимо двери кабинета, Уён непроизвольно сглотнул — нисколько не поблекшие воспоминания мгновенно всплыли перед глазами. К чему притворяться перед собой, что ничего не было, если это было, и было чертовски хорошо? Интересно, было ли так же хорошо и Сану? Думал бы он об этой ночи так же часто, как и Уён, если бы помнил? — Он минут пятнадцать назад ушел, скоро должен вернуться, — сказала Чию, пропуская гостя в комнату Сана. В глаза Уёну тут же бросилась растрепанная и измятая постель, прикрытая одеялом на скорую руку, и он быстро отвел взгляд. Тепло в животе пропало. — Принести тебе чего-нибудь горячего? Ты замерз, наверное. Уён молча покачал головой, опускаясь в кресло-мешок и вытягивая ноги к обогревателю, отбрасывавшему на светлый ковер рыжие отблески. Чию вольготно расположилась на кровати, подпихнув подушки под спину и расправив длинные полы — она была едва ли не единственной из всех учениц старшей школы для девочек, кто не подворачивала юбку, а, напротив, носила ее чуть ли не в пол, дополняя мешковатыми куртками и подражая, вероятно, девушкам из японских банд сукебан. Все так же храня молчание, Уён разглядывал ее исподлобья. Отношения Сана и Чию всегда были для него загадкой: они сходились и расставались по меньшей мере сотню раз, Сан без зазрения совести гулял со множеством других девушек, да и Чию, если верить слухам, вовсе не скучала в одиночестве, успев перевстречаться практически со всеми друзьями своего парня — и все же Сан питал к ней очевидную нежность, ни разу не позволив себе или кому-либо еще грубо высказаться в ее сторону. Чию была единственной, ради кого Сан мог отменить встречу с друзьями, включая Уёна, единственной, кого привечали родители Сана, способные раскритиковать в пух и прах даже самую достойную пассию сына; не раз Сан приводил ее с собой на дружеские посиделки, и она, на удивление, чувствовала себя вполне комфортно в окружении незнакомых парней, моментально находя с ними общий язык. Яркая и непосредственная Чию нравилась в свое время даже Уёну, хоть и была совсем не в его вкусе. Раньше он частенько подкалывал Сана, смеялся, что уведет ее, когда они расстанутся в очередной раз — но теперь не чувствовал ничего, кроме неизвестно откуда взявшейся неприязни к девушке. Что ж, во всяком случае, он хотя бы не увидел в комнате стол со свечами и вином. — Вы поссорились? — нарушила тишину Чию, не сдержав явного любопытства. — Сани говорил, вы сейчас почти не общаетесь. — Дел много, времени нет, — коротко ответил Уён. — А вы, выходит, помирились? — Вроде того, — застенчиво улыбнувшись, Чию опустила глаза, и Уён мысленно покачал головой — его казанова-друг был способен вскружить голову любой, чем охотно пользовался. Но вряд ли кто-то из всех этих девушек знал Сана так хорошо, как знал его Уён, и вряд ли кто-то испытывал к нему хотя бы немного схожие чувства. — Он, конечно, временами ведет себя как придурок, но все заслуживают второго шанса, правда? К тому же он объяснил мне, что ничего у них тогда с Хаюн не было, он просто нечаянно пролил ей на рубашку сок, вот и все. Уён лишь хмыкнул, задаваясь вопросом, как могла неглупая Чию раз за разом проглатывать все выдумки и оправдания Сана. Знала бы она, что ее парень изменяет ей не только с девушками!.. — Ты ему поверила? — Ну, это же Сан, — снова улыбнулась Чию, и Уён вполне ее понимал. — Я слышала, что он и с Минджи был, но мы тогда не встречались, так что это, наверное, не считается. В конце концов, вы, парни, в этом возрасте все такие, тут уж ничего не поделаешь. Парни все такие, мысленно повторил Уён, пока внутри ворочалось что-то скользкое и неприятное. Вот уже второй раз за день он слышит эту фразу, второй раз становится свидетелем неверности — и ее непосредственным соучастником. Чем, в сущности, он лучше своего лживого отчима? Уён нахмурился. — Получается, я помешал вашему свиданию? — Да нет, мы ничего особого не планировали, — отмахнулась девушка. — Просто забежала к нему ненадолго перед репетицией, скоро фестиваль ведь, так что времени и у меня ни на что нет. — Ты тоже участвуешь? — Уён собрал лоб гармошкой, припоминая. — Ты барабанщица, кажется, да? — Ударница, — поправила Чию, заправляя за ухо короткую черную прядь. — Да, я играю со своей группой. Уён кивнул, не зная, как продолжить разговор, да и не желая, в общем-то, его поддерживать. Он пытался разобраться в том, что возникло в душе после слов Чию, в том, что все еще давило на внутренности, оставляло на мыслях гадкий липкий осадок. Еще пару часов назад Уён полагал, что выбирает только между правдой и их с Саном дружбой; теперь же ситуация предстала перед ним в ином свете. Выходит, он и в самом деле ничем не отличался от отчима, которого так яростно обличал перед матерью: такой же предатель, такой же обманщик, готовый пойти на любые ухищрения, лишь бы сохранить иллюзию благополучия. Продолжит молчать — и Сан все так же будет менять девушек, как перчатки, пока Чию доверчиво слушает его сказки, а Уён поджаривается на медленном огне ревности и обиды. Снова перед внутренним взглядом встали очертания кабинета: жаркий полумрак, дымные разводы под потолком, темные следы на влажной коже. Уёну стало душно. А он — он тоже был одним из многих, очередным приключением на одну ночь, случайным любовником, на месте которого мог оказаться кто угодно? — Пойду чайник поставлю, дубак ужасный, — Чию поднялась с кровати, направляясь к двери спальни, но Уён ее остановил. — Скажи, а ты бы хотела знать, если бы Сан тебе изменял? Чию уставилась на Уёна. Несколько секунд она ничего не говорила, а затем испустила короткий смешок. — Ты уверен, что его лучшему другу стоит спрашивать о подобном? — Это просто вопрос, — настаивал Уён, не заметив, как поднялся из кресла, напряженно похрустывая пальцами. — Если все парни такие, то ничего такого в этом и нет, так ведь? — Ну, — Чию посерьезнела, словно почувствовав настроение Уёна, — думаю, нет, если бы это была просто случайная интрижка. Но если бы тот… кого я люблю, по-настоящему полюбил кого-то еще — наверное, хотела бы. — А если бы это был другой парень? — Уён понимал, что уже выдал себя с головой, но не мог остановиться. — Это же ведь уже больше, чем просто интрижка, нет? В смысле — какой гетеросексуальный парень просто так возьмет и переспит с другим парнем, если за этим не стоит что-то еще? Если он может заполучить любую девушку, и ни одна ему не откажет? Чию опять замолчала, и молчала теперь гораздо дольше, глядя на Уёна с нечитаемым выражением лица. Молчал и Уён, с замиранием сердца ожидая ответа — почему-то ему казалось, что этот ответ должен поставить точку во всей этой запутанной ситуации. Должен подписать ему приговор. — Ты все еще говоришь про Сана? — тихонько уточнила, наконец, девушка, опускаясь обратно на кровать. Она выглядела растерянной — но не удивленной. — Это все еще просто вопрос? — Гипотетическая ситуация, ага, — Уён, напротив, принялся мерить комнату шагами. — Если бы Сан… Если бы твой парень изменил тебе с другим парнем… Со своим лучшим другом, например… И они, конечно, были пьяны, но — черт, кто будет спать с тем, кто его не привлекает, даже и по пьяни? Если этот друг теперь постоянно думает об этом, если его больше не привлекает ни одна, вообще ни одна девушка, если он готов глотку порвать любому, кто окажется рядом с этим парнем, если для него это было чем угодно, но не просто случайной интрижкой, а этот парень… Этот парень не помнит ничего, но тогда — тогда он хотел, он тоже этого хотел, черт возьми, не могло все это произойти просто так! — Щеки тронула теплая влага, и Уён яростно потер нос рукавом, не понимая уже, о чем спрашивает и чего хочет добиться; понимая лишь, что все, терзавшее его внутри, исчезло, обратившись одной острой всепоглощающей болью. — И если бы он тоже помнил… Если бы Сан помнил о том, что мы… Что случилось на той вечеринке… Если… — Хватит, хватит, — испуганно заговорила Чию, беря задыхавшегося Уёна под руку и усаживая его на кровать рядом с собой. — Уён, это… Ну да, рано или поздно… Должно было случиться, но, твою ж мать, Сан не мог как-то… Вот, нашла, держи, — она всунула ему в трясущиеся ладони полупустой картонный стаканчик, и Уён, отбросив крышечку, одним глотком выпил остывшее какао. — Наверное, лучше воды, но… — Она заколебалась, явно не желая оставлять Уёна одного. — Ты в норме? — В норме, — сипло ответил Уён, продолжая растирать лицо промокшим насквозь рукавом; буря стихла так же быстро, как и началась. — Рано или поздно — что это значит? Что значит, должно было случиться? — Успокойся для начала, — немного нервно попросила девушка. Уён указал на свои опухшие, но уже сухие глаза. — Я спокоен. Объясни. Чию тяжело вздохнула, сплетая пальцы. В коридоре что-то хлопнуло, и они оба вздрогнули, но это оказалась лишь потревоженная сквозняком форточка. — Сан меня убьет сразу же, как вернется, — пробормотала Чию с несчастным видом. — А вернется он скоро, и если… а, ладно, — она прокашлялась. — Ладно. В общем, ну… Ты знаешь, что значит «борода»? — Борода? — обескураженно переспросил Уён. Почему-то он очень явственно представил вдруг Сана с густой окладистой бородой, делавшей его похожим на пожилого бродягу. — Да не борода, а «борода». Это, ну, когда… — Чию помялась, — в общем, если парню нравятся другие парни, но он не хочет, чтобы об этом знали… Если ему нужно прикрытие… Он начинает как бы встречаться с девушкой. Для всех окружающих у них самые обычные благополучные отношения, но на самом деле это просто расчет, легенда, чтобы этот парень мог скрыть свои настоящие предпочтения и не вызывать ни у кого подозрений. В обратную сторону это, собственно, тоже работает — если прикрытие нужно девушке. Взаимовыгодно тоже может быть. — То есть, ты и Сан… — Уён облизнул пересохшие губы. — Не понимаю… Я его лучший друг, я бы знал, он сказал бы… — Тебе — нет, — покачала головой Чию. — Тебе в особенности. В начале — именно потому, что ты был его лучшим другом, и он боялся, что ты будешь его ненавидеть; потом… Потом ты начал ему нравиться, да, поэтому я и не удивилась, что все так закончилось. С другими сам все понимаешь: родители его убьют просто, если узнают, одноклассники эти ваши, на голову ушибленные, тоже. Ты бы и сам не сказал, если бы был в таком положении. — Но зачем это тебе? И все другие девушки?.. — У меня, в общем-то, та же ситуация, — Чию слабо порозовела. — Я часто общаюсь с парнями, поэтому все думают, что я сплю со всеми подряд, но на самом деле они меня не интересуют. А Сан… это Сан. Мы учились в одной средней школе, жили по соседству, сейчас он и правда бывает придурком, но он мне уже как брат практически, ему я рада помочь. И другие девушки… — она дернула плечом. — Сплетни легко расходятся, тем более, вам же так нравится про свои постельные подвиги рассказывать. Поверить в то, что богатый красавчик не имеет отбоя от девушек, гораздо проще, чем поверить, что он тайный гей. Люди верят в то, во что хотят верить. Уён оперся локтями на колени, потер виски, едва удерживая болезненный стон — голову будто сковало стальным раскаленным обручем. Сан гей, Сан думал, что Уён будет его ненавидеть, когда узнает — какая глупость, он никогда бы не смог его ненавидеть… Но что тогда произошло той ночью? Уён попытался вспомнить все, что было перед тем, как он окончательно отдал себя на милость хмеля и объятий Сана — кто сделал первый шаг? Кто начал тот глупый бессмысленный разговор? Неважно, они оба были пьяны, кто угодно мог бы ляпнуть то, что стало спусковым крючком; но ведь Сан знал, кто он, знал, что чувствует к Уёну, что может произойти, если зайти слишком далеко… да и так уж и пьян он был? Уён сжал голову руками, через силу заставляя себя снова и снова продираться сквозь чертополох ранящих воспоминаний. Люди верят в то, во что хотят верить, и Уёну хотелось верить в то, что Сан все позабыл, но Сан — не он. Сан пил много раз прежде, хорошо знал свою дозу и вряд ли потерял бы память от одного стаканчика виски — и уж тем более не потерял бы контроль над собой. Позволил себе выпить больше обычного? Или же был трезв, но прикинулся пьяным, чтобы представить произошедшее случайностью? Нет, нет, Сан ни за что бы так не поступил… но ведь так или иначе он все помнил, не мог не помнить, не мог не догадаться, проснувшись на диване в окружении пустых стаканов и собственных вещей. На диване, где накануне обнимал того, кто ему нравился. — Получается, он тупо напоил меня… зная, чем все закончится… да что там, даже ты знала… а потом молчал, как будто ничего и не случилось, — ровным голосом проговорил Уён, когда обеспокоенная его состоянием Чию собиралась уже что-то сказать. Так и не закрыв рта, она подавилась вздохом возмущения. — Совсем спятил? Уён, Сан — твой лучший друг! Он никогда бы так с тобой не… — Но он солгал, так ведь? — Уён рывком поднялся на ноги и снова принялся ходить из стороны в сторону. — Лгал до той ночи, даже когда понял, что я ему нравлюсь, напился в ту ночь — или сделал вид, неважно, — понимая, что не сможет себя контролировать, а потом… просто молчал, просто лгал опять, знал, что произошло, и все равно молчал, в то время как я… — Уён бессильно взьерошил взмокшие от пота волосы. — Это для меня все было случайностью! Это я не нес ответственности за эту ситуацию, не представлял, что может произойти, что мой лучший друг захочет меня… что он будет лгать мне! Я был нормальным парнем, я встречался с девушками, я вообще ни о чем таком не думал, а теперь… — И теперь ты тоже нормальный, — с оттенком раздражения перебила Чию. — И Сан нормальный. По-моему, ты сейчас просто пытаешься придумать себе оправдание и убедить себя в том, что Сан — какой-то там совративший тебя злодей, разрушивший твою драгоценную гетеросексуальность, но это не так. Я не отрицаю, что это было глупо и неосмотрительно с его стороны, но если ты думаешь, что это было частью некоего хитрого плана… — Он мне лгал, — упрямо повторил Уён. Отчего-то этот факт задевал его больнее всего — возможно, потому, что за последние два месяца ему пришлось пройти через ад страха и сомнений. Ехидный внутренний голосок напомнил было, что Уён и сам не был вполне честен со своим другом, но он почти сразу же заставил его умолкнуть. Нет, здесь все иначе, даже и сравнивать нельзя. Сан знал, чем все закончится — и наверняка хотел, чтобы именно так оно и закончилось. — Слушай, просто поговори с ним, — попросила Чию, пока устремившийся в коридор Уён вслепую тыкался в рукава ветровки и одновременно пытался вытащить кроссовки из-под полки. — Ты сейчас на взводе, но он сейчас придет, вы нормально поговорите, он все тебе объяснит… Уён наконец-то застегнул ветровку и, отвернувшись от Чию, быстро набрал знакомый наизусть код на двери. Да, Сан наверняка ему все объяснит, Уён хорошо знал это — и именно поэтому не хотел с ним о чем-либо разговаривать. Молясь о том, чтоб не столкнуться с Саном у подъезда, он вышел наружу, зашагал к воротам так же торопливо, как уходил двумя часами ранее из дома — так же оставляя за спиной обиду, злость и непонимание, только теперь уже во много крат хуже. Тусклое солнце растопило схватившийся на лужах лед, и под ногами чавкало грязной сыростью; покалывало лицо мелкими снежинками, что таяли, едва опустившись на кожу, и чертили на щеках холодные дорожки. «У меня не осталось никого, кому бы я доверял», отрешенно подумал Уён, уходя от дома Сана все дальше. Совсем никого. Смахнув с лица потеки снега, он понял, что снова плачет.

***

Спешившись с велосипеда, Ёсан подкатил его к стоянке и склонился к раме. Закрепить тросовый замок у него получилось не сразу — смеркалось, и вместе с ночной тенью на землю опустился холод; озябшие пальцы не слушались, отказывались гнуться. Ёсан совершенно некстати вспомнил о перчатках, которые дал ему далеким дождливым вечером Чонхо. Старательно залатав дыру на пальце, он не раз собирался вернуть их хозяину, но отчего-то никак не решался этого сделать, всякий раз откладывая на потом; не напоминал о них и сам Чонхо в те редкие дни, когда им случалось столкнуться в школьном коридоре или на тренировке. Впрочем, тренировки Чонхо посещал теперь все реже, что было совершенно немыслимым делом для того, кто посвятил всего себя бейсболу. Ёсана пробирала дрожь при мыслях о причинах подобного поведения, но навязываться с расспросами он не хотел: их общение и так уже практически сошло на нет, и подливать масла в огонь отчуждения совсем не стоило. Конечно, по-настоящему он никогда не верил в то, что Чонхо способен отказаться от своей спортивной мечты ради мелких преступлений; что бы ни заставило друга забросить бейсбол, с криминалом это не было связано наверняка — но что тогда? Неужели он избегал Ёсана? Юноша поежился, пересекая велосипедную стоянку и приближаясь к дверям спортивного зала. Предположение совершенно дикое, но, если подумать, не такое уж и невозможное. Они общаются столько лет, знают друг друга, как облупленных, Ёсан и в команду-то согласился пойти только ради возможности лишний раз провести время с Чонхо — неудивительно, что тому надоела вечно следующая за ним тень, требующая опеки и защиты. Теперь у Чонхо была новая компания, новые друзья, крутые, сильные, способные прикрыть спину в переделке; друзья, что не станут капать на мозги и читать морали, что смогут понять его так, как никогда не поймет жалкий ботаник из богатой семьи. Все эти годы он общался с Ёсаном из жалости, но всему есть предел, и вот теперь предела достигла и их вымученная дружба. Почувствовав, как к горлу подступает ком, Ёсан заставил себя остановиться — очередные терзания и самокопания едва ли сделают ситуацию лучше. Так или иначе, перчатки Чонхо из простого предмета одежды превратились в одну из последних ниточек, связывавших его с бывшим другом, последнее проявление близости и симпатии, что было между ними, и Ёсан просто не мог позволить себе расстаться с этим напоминанием о том, что он уже потерял. Толкнув дверь слабо освещенного спортзала, Ёсан проскользнул внутрь. Как он и ожидал, внутри не оказалось никого, кроме двоих его сокомандников, расположившихся на дальней скамейке, да и те, судя по всему, пришли в зал вовсе не ради занятий — в воздухе ощутимо тянуло сигаретным дымом. Вот тебе и еще одна возможная причина частого отсутствия Чонхо, паникер; кому захочется играть в команде, половина которой не является даже на обязательные тренировки? Даже капитан команды, Чхве Сан, показывался в зале все реже, явно утратив все надежды на вхождение в хотя бы тройку призеров, да и, справедливости ради, без Уёна шансов у них было и впрямь мало. Ёсан покачал головой, думая о том, как болезненно должен был переживать это Чонхо, выкладывавшийся раньше на тренировках до кровавых мозолей. Теперь все его мечты о спортивной карьере обернулись крахом окончательно — а зацикленный на себе Ёсан даже не подумал об этом, лелея собственные обиды и страдая от нехватки внимания к своей важной персоне. Что ж, это лишь очередное доказательство того, что друг из него весьма дерьмовый. Вероятно, Чонхо будет лучше без него в любом случае. Продолжая растравливать себя самобичеванием, Ёсан наконец-то добрался до раздевалки. Теперь он мог вести себя куда свободнее, хотя, говоря по правде, до сих пор не вполне представлял, чего ради пришел сюда субботним вечером. Да, Хонджун пригласил его однажды, да, он всегда относился к Ёсану с симпатией и, вероятно, не станет прогонять, если тому и впрямь взбредет в голову нагрянуть в гости со скрипичным чехлом за спиной — но не мог же Ёсан и в самом деле решиться на подобную наглость? Да и что вообще он собрался делать в компании незнакомых ему людей, которые наверняка сочтут его зашуганным дурачком, не способным связать и двух слов? Ёсан осторожно достал из шкафчика любовно обернутый бумагой чехол — еще одна ниточка, еще один ноющий на сердце рубец, — и приник лбом к дверце, размышляя. Возвращаться домой не хотелось: вряд ли он встретится с Уёном, отец, должно быть, тоже еще на работе, но госпожа Кан наверняка будет там, готовая обрушить на него всю свою удушающую заботу и причитания о непутевом сыне. Просто слоняться по улицам было слишком холодно, да и велик был риск столкнуться с кем-то из школы — кем-то, кто захочет устроить ему очередную обнаженную фотосессию, например. Вытянув из кармана телефон, Ёсан открыл переписку с Хонджуном, перечитал свое сообщение, которое стирал и переписывал по меньшей мере десять раз. Ответа до сих пор не было. — Привет, — дернувшись от неожиданности, Ёсан резко обернулся. Перед ним стоял Чонхо, предупредительно вскинув руки; капли воды срывались с его влажных волос, стекая по широкой обнаженной груди и убегая под наброшенное на бедра полотенце. Ёсан проследил путь одной из капелек взглядом и почувствовал, как у него загорелись уши. — Извини. Не ожидал тебя здесь увидеть. — Я за скрипкой, — зачем-то пояснил Ёсан, пока внутри у него радость мешалась со смущением и растерянностью. — Хонджун, ну, который новенький, услышал однажды, как я играю, и пригласил к себе, он тоже музыкой занимается. — Ясно, — только и ответил Чонхо, распахнув дверцу своего шкафчика. С глухим шлепком полотенце упало на пол, и жар с ушей Ёсана спустился на шею. Да что с ним такое? Они давно не виделись, но это вовсе не повод вести себя, как чокнутый. — Хочешь пойти со мной? — предложил он без особой надежды. Чонхо покачал головой, не оборачиваясь. — Извини, устал на тренировке. В другой раз. В другой раз, которого не будет, мысленно закончил Ёсан, тоскливо наблюдая за одевавшимся другом. Все просто и очевидно, и ни к чему мучить себя ненужными разговорами и выяснениями — и все же… — У тебя все хорошо? — осторожно спросил Ёсан, опуская подбородок на дверцу шкафчика Чонхо. Почему-то ему казалось, что друг старался не сталкиваться с ним взглядом. — Если у тебя какие-то проблемы… любые проблемы… Ты же знаешь, что можешь мне все рассказать. — Не все, — снова качнул головой Чонхо. Взглянув все-таки на расстроенного Ёсана, он несколько смягчился. — В смысле, это ничего такого, о чем бы ты мог подумать, скорее… кое-что личное. — Личное, — обескураженно повторил Ёсан. За все годы их знакомства он ни разу не видел Чонхо с девушкой и с трудом мог представить того в отношениях. Слишком много было в жизни Чонхо того, что не оставляло ему ни сил, ни возможностей для встреч с кем-либо — но теперь, похоже, в этой жизни все же возникла та, ради кого он готов был поступиться тем, что представляло для него важность раньше. Их угасшая дружба, пропуски тренировок, стремление заработать деньги во что бы то ни было — кусочки пазла сошлись так легко, словно кто-то включил в голове Ёсана лампочку. На мгновение грудь прошило болью, но он заставил себя улыбнуться. — Тогда тем более. Я, конечно, ничего в отношениях не понимаю, но… это же здорово, я рад за тебя! Если ты расскажешь больше, возможно, я смогу что-то посоветовать, и… — Никаких отношений нет и не будет, — оборвал его на полуслове Чонхо. Захлопнув дверцу шкафчика, он подавил тяжелый вздох. — Не думаю, что этот человек вообще захочет иметь со мной дело кроме как из-за жалости… а если и захочет, то незачем. — Зачем ты так? — растерялся Ёсан еще больше. — Как вообще кто-то может хотеть быть с тобой из-за жалости? Ты же такой… Ну да, у тебя были проблемы, но ведь все поправимо… Это вообще не имеет значения, если речь идет о настоящих чувствах. — Не имеет значения, — Чонхо с горечью усмехнулся. — То, что я трус, который способен заработать деньги, только украв их из чужого кармана, тоже не имеет значения? То, что я не могу защитить даже самого себя, не говоря уже о тех, кто мне дорог, — тоже? Я просто нищий жулик без каких-либо перспектив в жизни, и ты это прекрасно знаешь. Покажи мне хоть одного человека, который захотел бы со мной каких угодно отношений. — Неважно это все, — настойчиво возразил Ёсан, едва не сказав, что именно такой человек стоял сейчас перед Чонхо. — Неважно, потому что я знаю, какой ты на самом деле замечательный, и потому что в сравнении с этим все остальное просто пустяк. Забыл, как тебя учителя и тренер хвалят постоянно? Я со всеми своими репетиторами и дополнительными занятиями в жизни не смогу стать хотя бы вполовину таким, как ты! Тебя даже наши придурошные одноклассники боятся, потому что уважают и знают, что ты не станешь молча терпеть и дашь отпор любому. А девчонки? У них у всех на прошлом матче челюсти поотваливались, когда ты на поле вышел, у раздевалок потом толпа стояла, пытались хотя бы имя твое узнать! — С каждым новым словом давящая боль в груди становилась все сильнее, но Ёсан продолжал говорить, тщетно пытаясь отыскать в глазах Чонхо что-то помимо усталой обреченности. — Кого вообще волнуют деньги? Да любая будет счастлива, если ты обратишь на нее внимание. Чонхо, слушай, — отчаявшись, Ёсан схватил его за запястье, и Чонхо вздрогнул, как если бы его ударило током, — я понимаю, что ты, наверное, не очень хочешь со мной общаться, но поверь хотя бы, что я говорю правду! Я действительно ценю тебя и нашу дружбу, я не знаю никого, кто был бы таким же невероятным, как ты, и я уверен, что все, что тебя сейчас беспокоит, решаемо. Пожалуйста, Чонхо, дай мне помочь, — голос Ёсана надломился. Несколько секунд Чонхо молчал, глядя на дрожащие пальцы Ёсана, сомкнувшиеся вокруг его запястья — прикосновение мучительное и вместе с тем потрясающее, достаточное для того, чтобы Ёсан едва не плакал от переполнявших его чувств. А затем Чонхо отстранился, мягко выпростал руку из чужой хватки — и сердце Ёсана рухнуло. — Прости меня, Ёсани. — Подхватив сумку с вещами, Чонхо закинул лямку на плечо. — Ты не сможешь помочь, как бы ни хотел… и ты прав в том, что нам не стоит общаться. Так будет лучше для всех. Не сказав больше ни слова, Чонхо направился к двери, и его удалявшийся силуэт все больше расплывался перед глазами Ёсана, пока не превратился в неясное от слез пятно. Боже, милый боже, пусть все окажется дурным сном, пусть он проснется сейчас во дворе младшей школы рядом с насупленным мальчиком с криво стриженой челкой. Плевать, насколько эгоистично это желание — он не сможет, не справится без Чонхо, не сумеет выжить, если рядом не останется никого, кому он мог доверять и на кого мог опереться. Пожалуйста, повторил Ёсан одними губами, не понимая, кого и о чем умоляет. Пожалуйста. Дверь раздевалки захлопнулась, и Ёсан остался в одиночестве. Он не знал, сколько просидел на скамейке у шкафчиков, баюкая скрипку и собственное разбитое сердце — зимой темнело рано, и за маленькими запотевшими окошками давно стояла непроглядная чернота. С трудом передвигая занемевшими конечностями, Ёсан поднялся и машинально умылся в единственной работавшей раковине. В зале за дверью было тихо. Отчасти Ёсан надеялся, что сторожа уже обошли здание, заперев все замки; тогда он мог бы провести здесь все выходные, ничком лежа на полу и испытывая восхитительное безразличие к оставшемуся снаружи миру. Погрузившийся во тьму спортзал, тем не менее, все еще был открыт. Все так же механически передвигая ногами, Ёсан дошел до велосипедной стоянки, открепил трос, понимая, что ехать ему некуда. Или все же было куда? Сбросив наконец-то с себя тупую отрешенность, Ёсан задумался. Странно, но идея поехать к Хонджуну, казавшаяся прежде дерзкой и неуместной, теперь представлялась ему вполне разумной, словно разговор с Чонхо наделил его решимостью — или, вернее сказать, равнодушием ко всему, что произойдет после. Сняв велосипед с тормоза, Ёсан опустил ногу на педаль. Сейчас ему был нужен кто угодно, кому был бы нужен он. До дома Хонджуна — небольшой, но уютной многоэтажки, — Ёсан добрался быстро, едва не угодив, правда, по дороге в несколько аварий и чудом избежав столкновения с парочкой столбов. Сверившись с забитым в телефон адресом, он поднялся на нужный этаж, позвонил, не давая себе времени передумать — хотя вряд ли он был способен сейчас на какое-либо умственное усилие. В любом случае, хуже ему уже не будет; даже если Хонджун не захочет принимать гостей в такой поздний час, Ёсану не привыкать быть выставленным за дверь. Спустя несколько мгновений в квартире послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и на порог выглянула девочка лет десяти. Смерив Ёсана оценивающим взглядом, она по-хозяйски махнула рукой куда-то вглубь квартиры и, ни о чем не спрашивая, удалилась восвояси. Растерявшийся Ёсан послушно прошел в прихожую. — Это ты? — Пока Ёсан в смятении переминался с ноги на ногу, соображая, что ему следовало делать дальше, из комнаты в конце коридора высунулся Хонджун, одарив его приветственной улыбкой. На голове у него творилось что-то сложно определимое и довольно резко пахнущее. — Разувайся и проходи. Я бы вышел, но… — Я тебя до утра ждать должна, или что? — сварливо крикнул кто-то из-за его спины. — Я бесплатным парикмахером не нанималась так-то, продолжишь херней страдать, и будешь ходить с пятнистой башкой. Тяжко вздохнув, Хонджун исчез в комнате. Испытывая нечто, похожее на проблеск интереса, Ёсан сбросил ботинки и заспешил следом. Комната Хонджуна являла собой воплощение того, каким Ёсан всегда представлял себе конец света — в беспорядочном нагромождении книг, одежды, проводов и упаковок из-под снеков с трудом можно было разглядеть что-либо, не пребывавшее в состоянии безудержного и безграничного хаоса. Пестрели на стенах плакаты с бахромчатыми уголками; латунно поблескивали в углу тарелки ударной установки, служившей, по-видимому, не только музыкальным инструментом, но и прикроватным столиком. Среди одеял и подушек, ворохом сваленных на кровати, Ёсан рассмотрел изогнутый бок излюбленной гитары Хонджуна. Сам Хонджун, страдальчески нахмурившись, сидел на низеньком стульчике, явно рассчитанном на кого-то не старше пяти лет; над ним возвышалась смутно знакомая Ёсану девушка с кистью в руках и свирепым выражением на лице. — Я не вовремя? — осторожно спросил он, споткнувшись о чьи-то гигантские кроссовки и ухватившись в последний момент за край погребенного под разнообразным хламом стола. — Я писал тебе, но… — Я же сам тебя пригласил уже сто лет как назад, — отмахнулся Хонджун. — Можешь приходить в любое время дня и ночи, если тебя, конечно, не смущает периодический небольшой беспорядок. — Ёсану пришлось сильно постараться, чтобы сдержать неожиданный кашель. — Тебе Сохи открыла? — Твоя сестра? — кивнул Ёсан. Лишенный возможности двигаться Хонджун скорчил гримасу. — Наглая малявка. Кажется, ее забыли предупредить, что она здесь младшая. Да ты не обращай внимания, — добавил он, заметив, как Ёсан разглядывает расставленные вокруг стульчика емкости с краской. — Мы как раз собрались репетировать, но Ынче и Чонджу приспичило сходить за бургерами, и теперь они уже полчаса шляются черт знает где, так что я решил совместить приятное с полезным. Как только они вернутся и я оторву им головы, мы, разумеется, продолжим. — Порадовался бы за людей, — заметила девушка, шлепая на затылок Хонджуна очередной лиловый сгусток краски. — Мать Ынче убьет ее, если узнает, что она с парнем встречается, а так они хоть во время репетиций могут пошляться черт знает где. — Я порадуюсь, как только закончится фестиваль, — буркнул Хонджун. — Декабрь на носу, а мы даже с репертуаром толком не определились. — Мы не можем с ним определиться, потому что вы хрень предлагаете всякую! Я вам нормальных вариантов накидала, давно бы уже заявки подали, так нет же, вам, как обычно, надо повы… — Это ты Linkin Park сейчас хренью назвала? — Кто вообще их слушает, кроме тебя? Ладно еще, хоть старье свое любимое протащить не пытаешься, как в тот раз. — Дэвид Боуи — это классика! Классика!!! — Так выберите каждый что-то одно, что нравится, и дело с концом, — предложил Ёсан, опасаясь, что может в ближайшее время стать свидетелем убийства. Смахнув с компьютерного кресла крошки чипсов, он аккуратно умостился на его краешке. — Вряд ли на фестивале будет аншлаг, так что времени хватит на все. — А что, хорошая идея, — приободрился Хонджун. — Слава богу, в этом доме появился адекватный человек. Да, кстати, я же вас не представил — Ёсан, это Ким Чию, Чию, это Кан Ёсан. — А я знаю, — улыбнулась девушка Ёсану, сменив гнев на милость. — Слышала про тебя от твоего брата. — Да, я про тебя тоже слышал, — ляпнул Ёсан и тут же пожалел — характер слухов о Ким Чию, гулявших среди его одноклассников, был хорошо известен каждому из присутствующих. — Не в том смысле, что… Обо мне тоже много разного говорят, но это не значит… — Все в порядке, — отозвалась Чию. — Некоторые парни готовы назвать шлюхой любую девушку, которая им отказала, но кого интересует то, что говорят всякие мудаки? — Клуб неудачников, — усмехнулся Хонджун. В коридоре хлопнула дверь, и сразу что-то разом загрохотало, зашуршало и зажурчало оживленными голосами и смехом; в какофонии звуков Ёсан разобрал звонкий детский голос, проклинавший «проходной двор» и «чокнутого братца» на чем свет стоял. Вскоре и без того тесная и загроможденная комната стала напоминать банку с огурцами: без умолку болтавшая энергичная девушка и шкафообразный парень с пакетами в руках заполнили, казалось, собой все помещение, и возмущения Хонджуна о долгом их отсутствии тонули в поднявшемся гомоне. Слегка ошеломленный подобным напором Ёсан вжался в спинку кресла, надеясь слиться с ее серой обивкой. — …вы корову для бургеров лично выращивали, или что? Мак в двух шагах отсюда, времени на все про все… — …а эта тетка в очереди говорит, что перед нами занимала, прикинь? Я думаю, ладно, пропущу болезную по доброте душевной, а у нее чек на два метра… — …Чию, умоляю, перестань лить краску на комбик, я только неделю назад его… — …а потом они сказали, что у них закончился сырный соус, а я ведь всегда ем картошку только с сырным соусом, так что… — …и тетка эта возвращается и опять начинает бухтеть, что просила не класть в бургеры котлеты, сыр, помидоры и салат, хотя это буквально то, из чего они… — Чию, мой комбик!.. — …и когда в магазине оказалось что угодно, кроме сырного соуса, мы решили… — …если тебя, Ким, что-то не устраивает, ты всегда можешь кое-куда сходить, и это «кое-куда» совсем не парикмахерская… Окончательно мимикрировавший под окружающую обстановку Ёсан начал медленно сползать с кресла, планируя незаметно переместиться в прихожую, но планы эти не увенчались успехом. Перебиравшая пакеты девушка по имени Ынче остановилась на мгновение, чтобы набрать воздуха для очередной эмоциональной тирады, мельком глянула на Ёсана — и тут же забыла про так и не купленный соус, устремившись к перепуганному юноше. — Так ты и есть наш скрипач? — с восторгом спросила она, хватая Ёсана за руки, пока тот тщетно пытался вспомнить, когда успел стать чьим-то. — Блин, это так круто! Я всегда мечтала научиться играть на скрипке, ну, вообще, я хочу научиться играть хоть на чем-нибудь, но скрипка — это прямо вау! С тобой у нас будет просто потрясное звучание, как раз есть время до фестиваля, чтобы все… — Я вообще не собирался, — проговорил Ёсан, заикаясь, но его никто не услышал. — Мне просто было интересно, но… Вы уже так давно играете вместе… А я никогда не был на сцене… — Я тоже никогда не была до этой осени, все бывает впервые, — ободрила его Чию. — Хонджун уговаривал меня с того самого момента, как мы впервые встретились в музыкалке, и я, как видишь, ни о чем не жалею. Он мертвого уболтает, так что выбора у тебя нет, извини. — Разве у вас уже не полный состав? — А толку-то, — вздохнул Хонджун. — У всех учеба, Чию еще и в радиокружок и на волейбол ходит, собраться получается раз в месяц. Ынче из дома вообще практически не выпускают, а когда выпускают, она не отлипает от Чонджу, и вместо того, чтобы репетировать, мы становимся зрителями бесплатной мелодрамы… — Эй, когда такое вообще было? — …и если без басиста жизнь станет только лучше и интересней, то отсутствие вокалистки может вызвать кое-какие проблемы. Ты, случайно, не поешь, кстати? — Только в ду́ше, — пробормотал Ёсан, обнаружив на своих коленях несколько помятую коробку с гамбургером и пакетик картошки. В животе предательски заурчало, и он решил отложить препирательства на потом. — Ну вот сейчас и выясним, — лучезарно улыбнулся Хонджун. — Все, уже можно смывать? — А ты разве не в блонд хотел? — поинтересовался набивший рот картошкой Чонджу, и встревожившийся Хонджун попытался рассмотреть свое отражение в поверхности ударной тарелки. — Я рыжий? Почему я рыжий?! — А что ты хотел, из черного осветляясь? — Чию подняла брови. — Скажи спасибо, что не зеленый. Тут осталось немного пудры, можно нанести еще разок, но на всю голову не хватит, да и два обесцвечивания за день… — Лысина украшает мужчину, — заметил Ёсан, чье настроение значительно улучшилось после половины гамбургера в пустовавшем желудке. — Мне все равно, сделай с этим что-нибудь! — Нормально прокрасить получится только половину… — О, у тебя волосы цвета сырного соуса! — Крась половину!!! Когда коробки с едой опустели, а несчастная голова Хонджуна была приведена в относительный порядок, компания наконец-то взялась за инструменты, не преминув еще раз поспорить о музыкальных вкусах и распределении партий. Несмотря на все события насыщенного дня, Ёсан неожиданно для себя заслушался не слишком стройной, но весьма пылкой мелодией; высокий голос Ынче, гитары Хонджуна и Чонджу, порхавшие в руках Чию барабанные палочки — каждый играл в своем особом настроении и манере, звуча при этом на удивление гармонично. Сам Ёсан продемонстрировать свои вокальные способности так и не решился, хоть и сыграл на скрипке несколько простеньких композиций, поддавшись уговорам Хонджуна — слова Чию об убедительности последнего полностью соответствовали действительности. Странно, но играя перед этими малознакомыми людьми, он не чувствовал никакого страха; лишь приятную взбудораженность и тонкий оттенок сожаления — ему недоставало еще одного, самого главного и важного зрителя. После того, как в окнах соседних домов погасли огни, в комнату заглянула мать Хонджуна, сказав, что Сохи уже легла спать, и попросив ребят убавить громкость. Тех это не расстроило: даже сложив инструменты, они не спешили расходиться, пользуясь любой возможностью побыть вместе. Так и должно быть, когда ты с тем, кто дорог, с грустью подумал Ёсан, наблюдая, как Чию гоняется за Чонджу с остатками краски. Оглядевшись, он заметил, что Хонджуна нет в комнате. Не желая никого отвлекать, Ёсан тихонько выскользнул в коридор и, дойдя до гостиной, увидел приоткрытую балконную дверь. Хонджун стоял, облокотившись на перила и задумчиво катая сигарету между пальцев; его высушенные зимним ветром волосы уже успели приобрести столь желанный им светлый оттенок с одной стороны, в то время как другая была выкрашена обратно в угольно-черный. Здесь было куда тише и свежее, чем в комнате, и Ёсан с облегчением оперся на перила рядом с Хонджуном, не боясь уже оказаться лишним и навязчивым. Снова шел снег, поблескивая в свете фонарей. — Они тебя совсем достали, да? — с улыбкой спросил Хонджун, и покачавший головой Ёсан улыбнулся в ответ. — Они шумные, но очень… хорошие, правда. Все вы. — Будешь? — Хонджун протянул ему пачку, но Ёсан снова отказался. — Скажи, если дым будет мешать — хотя как по мне, что угодно пахнет лучше, чем эта аммиачная дрянь. — Зато выглядит здорово. Несколько минут они молчали, каждый думая о своем. Затушив сигарету о пепельницу, Хонджун опустил голову на сложенные руки и внимательно взглянул на Ёсана из-под двухцветных прядок. — У тебя все в порядке? Ты сегодня тише, чем обычно. Не надо было, конечно, нам напирать на тебя так сразу… — Правда, Хонджун, все нормально. — Ёсан опустил глаза, колупая ногтем щербинку на перилах и вспоминая разговор с Чонхо в раздевалке. Глухая изматывающая боль никуда не исчезла, по-прежнему камнем придавливая грудь, — и все же ему стало немного легче, словно на его израненную душу пролился исцеляющий бальзам. — Это, скорее… личное. — Девушка? — Парень, — ответил Ёсан и покраснел, сообразив, как двусмысленно это прозвучало. — В смысле, мой друг — наверное, уже бывший. — Вы поссорились? Ёсан помедлил, не будучи уверенным, что хочет обнажить перед Хонджуном свои увечья. Хотя — какая разница? Хуже ему уже точно не будет, а отличавшийся чуткостью и рассудительностью Хонджун вполне мог что-то посоветовать. — Кажется, нет, но… — он вздохнул, усаживаясь на пол и спуская ноги между перил. — Мы просто почему-то перестали быть друзьями, вот и все. Он перестал. — Так бывает, — мягко сказал Хонджун и присел рядом с Ёсаном. — Даже у самых близких людей дороги могут разойтись. Иногда нужно просто отпустить. — А ты смог бы? Отпустить того, кто для тебя важнее всего в мире, к кому тебя тянет, даже если ты понимаешь, что он не хочет быть рядом? — Отказаться от того, к кому меня тянет, но кто не хочет быть со мной, — повторил Хонджун и слабо усмехнулся. — Хотел бы, но… Я понимаю. А твой друг знает, что так важен для тебя? — Наверное, — этот вопрос поставил Ёсана в тупик. — Мы никогда не говорили о чем-то подобном, но… — Тогда, возможно, стоит поговорить? Когда у людей недостаточно информации, они могут начать додумывать самостоятельно и прийти в итоге к совершенно неправильным выводам. Никогда не стоит замалчивать свои чувства, даже если тебе кажется, что другим они очевидны. Ёсан кивнул, признавая правоту Хонджуна. Будучи по природе своей сдержанным и немногословным, он никогда не считал нужным «разводить сырость», считая, что поступки говорят лучше любых напыщенных слов; только теперь он задумался о том, что, требуя от Чонхо искренности и внимания, никогда не был искренним и внимательным к нему сам. Вечно беспомощный, слишком правильный и занудный, без конца наседающий на Чонхо со своими проблемами и нытьем — как Чонхо должен был воспринимать их отношения? Видел ли он в Ёсане того, кто считал его другом, или же не без оснований полагал, что его просто используют? — Жаль, что ты не наш староста, — Ёсан прижался разгоряченным лбом к перилам. — Нашему классу не помешал бы такой, как ты, во главе. — Юнхо не так уж и плох, — Хонджун польщенно улыбнулся, и Ёсан скептически хмыкнул. — Его не заботит ничего, что не касается оценок и его будущей блестящей карьеры айдола. Боится, что конфликты повредят его характеристике, если увидит, что в коридоре или классе кто-то кого-то бьет или унижает, пройдет мимо, сделает вид, что не заметил. Ты бы так не поступил. — Ну, мне, в отличие от него, хуже в любом случае уже не будет, — пожал плечами Хонджун. — Когда у человека ничего нет, то и терять ему нечего. Ёсан опять кивнул, глядя на протянувшуюся по небу над горизонтом огненно-алую полосу. — Ты прав. Несмотря на все уговоры Хонджуна, оказавшиеся на сей раз бесплодными, проводить в его доме остаток ночи Ёсан отказался наотрез — с госпожи Кан сталось бы объявить его в розыск, подняв на уши всю Корею, включая Северную. Оставив скрипку на хранение в надежных руках Хонджуна, он попрощался с Чию и господином Кимом, что был, подобно сыну, убежденным полуночником; Ынче и Чонджу уже сопели в обнимку на кровати Хонджуна, заставив ее хозяина с недовольным бурчанием лезть в шкаф за спальником. Выехав со стоянки, вмиг продрогший Ёсан поспешил к частному сектору, над которым уже бледнела заря; боль, страх и волнение растворялись в мелькавших вслед огнях и стремительном свисте шин. Когда у человека ничего нет, то и терять ему нечего — его ситуация уже не может стать хуже, а значит, стоило рискнуть. Ёсан не позволит себе потерять Чонхо окончательно.