Дом сломанных кукол

В просторной гостиной — завеса дыма и полумрака, вязкая, густая, напитанная чужим дыханием, голосами и музыкой; в гостиной тесно и людно, не протолкнуться, не разглядеть скраденных темнотой очертаний, и оттого Сонхва кажется, что он попал в иное измерение, где все обыкновенное и привычное вдруг стало чуждым и ненормальным. Внутри у Сонхва — то же самое; внутри у Сонхва вязко и мутно, саднит в груди ощущением неправильности, путает мысли, превращая их в сгусток неясного дыма. Остановившись на миг в дверях, он окинул гостиную взглядом, высматривая знакомые макушки, коротко кивнул проскочившей мимо паре девушек, забыв нацепить улыбку. Он дома, он в своей стихии, он настоящий король вечера, окруженный всеобщим поклонением и восхищением — все, как и должно быть. Содрогаются от громких битов и смеха стены, звенит бутылочное стекло, растекается по углам разнузданное хмельное веселье — все так, как нужно, как и планировал он вот уже несколько недель, дожидаясь командировки родителей, и все-таки что-то не так. Что-то не так с самим Сонхва, что-то неправильное ворочается под сердцем, рисует перед глазами два смутных силуэта — и наглую победную улыбку на остроносом лице. Сонхва нахмурился и с силой потер переносицу. Неправильные мысли. Он — неправильный. Понравилось представление? Сонхва кажется, что он физически чувствует собственное сердце — заходящееся, задыхающееся, колотящееся об ребра в слепой ненависти и непонимании. Сонхва кажется, что он болен: щеки горят, будто от удара, не хватает воздуха, глаза щиплет от жаркого пара электронных сигарет — и недавнего унижения, нарывом ноющего в памяти. Это Хонджун нанес ему удар, это Хонджун отравляет теперь его мысли своим вкрадчивым ядом, своей омерзительной улыбочкой, своим голосом, что звучит в голове всякий раз, стоит только Сонхва остаться в тишине. Сонхва боится оставаться в тишине, боится встречаться лицом к лицу со своими мыслями, своей неправильностью. Тяжело жить, не будучи собой, верно? — Ты там в унитазе решил утопиться, что ли? — поинтересовался вместо приветствия Уён, обмахиваясь утащенным со столика рекламным флаером. Расстегнутый ворот рубашки с проблеском цепочки на смуглой шее, небрежно всклокоченные длинные волосы, ленивый прищур блестящих от выпивки глаз — Уён, по своему обыкновению, выглядел как человек, полностью и совершенно довольный жизнью, и Сонхва испытал прилив безотчетного раздражения. Хотелось бы и ему так — не терзаться больными, неправильными мыслями, не чувствовать себя загнанной в угол дичью, не быть чужаком на всеобщем празднике жизни. Не быть тем, кем был первые пятнадцать лет своей жизни. — Вышел на пять минут и пропал на час. Что будет, если эти друзья узнают, что в твоей жизни совсем не все так идеально? — Так, заболтался кое с кем, — сказал Сонхва, протискиваясь к дивану у окна. Уён сдвинулся на край, уступая ему место, но он, качнув головой, опустился на подоконник — от покрытого изморозью стекла тянуло прохладной свежестью ранней зимы, и Сонхва стало немного легче. — А где Минги? — Тоже свалил куда-то, сразу, как ты ушел, — отозвался Сан, сидевший по-турецки в кресле напротив — за весь вечер это была едва ли не первая фраза, произнесенная им. Сонхва перевел глаза на Уёна, что вдруг живо заинтересовался текстом на флаере, снова взглянул на Сана, угрюмо кусавшего ноготь большого пальца, и непонимающее раздражение вновь всплеснулось в груди. Какого черта? — Схожу еще попить принесу. Так и не успевший открыть рта Сонхва растерянно проводил его взглядом. Напряжение пронизывало воздух, покалывало влажные ладони, взбиралось по спине все усиливавшимся ощущением неправильного. Уён по-прежнему не казал носа из-за флаера — Сонхва видел его оцепеневшую неподвижную макушку, видел побелевшие костяшки пальцев, мнущих злосчастную листовку. Что, если я расскажу о твоем сегодняшнем маленьком приключении? Сонхва нервно облизнул губы, надеясь, что Уён не заметил его исказившегося лица. Хонджун обещал никому не говорить, да и едва ли кто-то ему бы поверил — но как быстро ты сам устанешь от притворства? Мог ли Сонхва выдать себя, сам того не поняв? Могли ли друзья догадываться о произошедшем, смеяться за спиной Сонхва, обмениваться презрительными шуточками? Сонхва слегка вытянул шею, оглядел гостиную, почти готовый увидеть устремленные на него взгляды, полные отвращения. Все здесь неправильно, неправильный он сам — потративший два года на то, чтобы избавиться от марающих его отголосков прошлого, но угодивший в них опять. Как быстро это почувствуют окружающие? Довольно, остановил себя Сонхва, это уже паранойя. Что с ним происходит? Ему приходилось отмываться и от худшего; достаточно лишь вести себя так же, как и обычно — и никто ни о чем не догадается. Да и о чем, в сущности, здесь догадываться? Не мог же он и в самом деле позволить словам Ким Хонджуна затронуть себя за живое? — Что с ним такое? — Все нормально, — пожал плечами Уён, отбрасывая, наконец, листовку и вольготно вытягиваясь на диване во весь рост. — Из-за декабрьского матча дергается, наверное. — Неудивительно, — хмыкнул Сонхва. — Половина команды, включая его самого, на тренировках появляется раз в полгода, а без Минги у них теперь вообще шансов нет. — У нас, — машинально поправил Уён. По его лицу пробежала тень — Сонхва знал, что друг так и не смирился со своим исключением из команды. — Ладно, доживем до нового года, и можно будет расслабиться. Сейчас же еще фестиваль этот, плюс промежуточные, естественно, все на нервах. — Было бы из-за чего переживать, — Сонхва зевнул и тоже устроился поудобнее, опираясь виском об оконную раму. За стеклом, выбеливая мерзлую землю, кружились мелкие поблескивающие снежинки. Что ж, по крайней мере, хотя бы здесь ему и в самом деле было не из-за чего волноваться: школьная жизнь со всеми ее мероприятиями и знаковыми событиями представлялась Сонхва совершенно не обязательной, но вместе с тем необходимой ступенью на пути к блестящему будущему, которое готовили ему родители. Конечно, он не считал себя совсем уж непроходимым тупицей подобно бедняге-Минги, неспособному получить балл выше среднего даже со всеми возможностями его семьи; когда-то давно и Сонхва питал искренний интерес к учебе, с легкостью схватывая материал и получая заслуженные похвалы от учителей — но довольно скоро понял, что ботаникам и заучкам в этом мире уготовано очень немногое. Так к чему тратить время на заботы о том, что и так достанется ему только лишь по праву рождения? — Фестиваль опять у нас проходить будет? — Ага, твой отец же как раз тоже этим занимается с остальными из комитета, — подтвердил Уён, и Сонхва слегка поморщился — пожалуй, иногда ему все же хотелось бы, чтобы его отец не был так уж сильно вовлечен в школьные дела сына. — Выступил бы вот с творческой самодеятельностью, порадовал бы папочку. — Спешу и падаю, — Сонхва закатил глаза. — Два часа сидеть смотреть на чьи-то эпилептические припадки и слушать фальшивые завывания, большое удовольствие. Надеюсь, хотя бы к середине можно будет свалить по-тихому, до конца я это точно не выдержу. — Что, даже не будешь дожидаться выступления Кима? — Уён ухмыльнулся. Сонхва дернулся; лоб прошило болью от врезавшейся в него оконной ручки, но он этого не почувствовал — спина вмиг покрылась ледяным потом, пропитавшим рубашку. — У него ж целый рок-бэнд, одним из первых записался. Какие желания подавляешь ты, Сонхва? Хонджун, чертов Хонджун, настырный, бесстыдный, неотвязно преследующий мысли и существование Сонхва Хонджун. Отрава, выжигающая нервы, ночной кошмар, оставляющий сладкое послевкусие ужаса, болезненная мания и пьянящая одержимость — овеществленная ненависть, смешанная с желанием. Можно отмыться от сплетен и насмешек, стереть все постыдные напоминания о прошлом позоре, но как выскрести из себя то, что вспыхивало внутри при каждом упоминании ненавистного имени? То, что обнаружил и обнажил в нем Хонджун, одним только словом сломивший все стены, что возводил вокруг себя Сонхва. — Разве что для того, чтобы затолкать его гитару ему же в задницу. — На лбу проступила испарина, и Сонхва обтер лицо рукавом, даже не пытаясь скрыть дрожь в руках. Его больше не волновало то, что Уён или кто-либо еще может заметить несвойственные ему странности; им управляла ярость — слепая, душащая, сотканная из стыда и страха. — Хотя такому больному уроду, как он, это только понравится. Что этот извращенец вообще может показать, свое хоум-видео? — Слушай, завязывай уже, — неожиданно попросил Уён, и Сонхва, моргнув, уставился на него. — Он же не виноват, что… ну… родился таким, в общем. Что ты до него докапываешься постоянно? — Он виноват в том, что родился конченым обмудком, — огрызнулся Сонхва, отойдя от удивления — и уколовшей обиды. Ему показалось, или Уён только что встал на сторону того, над кем еще недавно насмехался вместе с остальной компанией? — А ты типа защищать его решил? — Плевать я на него хотел с высокой колокольни, — Уён, обыкновенно во всем следовавший слову Сана и Сонхва, на этот раз, похоже, не собирался отступаться от своего. — Просто достало это выслушивать. Мне лично глубоко похрен, с кем он трахается, одного тебя это все еще волнует. Ты вообще только о нем только и треплешься, не замечал, нет? Надоело уже. Несколько секунд Сонхва не находил, что ответить, ошарашенно глядя на Уёна и пытаясь переварить услышанное. Потратив год на угрозы, лесть и швыряние деньгами, он полагал, что давно и прочно занял место лидера, чье слово служило законом остальным; Сонхва привык, что окружающие его люди смотрят ему в рот, подхватывают все, что он скажет, привык чувствовать себя искусным кукловодом, дергающим за ниточки жалких кукол вокруг — и вот одна из этих марионеток вдруг подняла тряпичную голову, осмелившись подать собственный голос. Шаткая опора авторитета под ногами Сонхва заходила ходуном, накренилась вбок, грозясь столкнуть его в пропасть, откуда он так долго и старательно выкарабкивался. Крупно сглотнув, он улыбнулся, вскинул подбородок, пытаясь вернуть самообладание и боясь показать охватившую его панику. Слова Уёна значили для него больше, чем предательство — это был плевок в лицо прошлому Сонхва, терпевшему насмешки нескладному чудаку, за которого никто и никогда не вступался. Почему они встали на его сторону, а не на мою? Почему — опять? — Ну надо же, какой рыцарь выискался, — насмешливо проговорил Сонхва, отчаянно цепляясь за остатки лучшего себя — уверенного, несгибаемого, волевого себя, способного внушить свою правоту любому. — Ты еще на парад выйди с раскрашенной рожей, будешь в одном ряду с этими кретинами. Что, тоже потянуло на сексуальные эксперименты? — Слушай, я ничего такого в виду не имел, — Уён примирительно вскинул руки, явно жалея, что вообще раскрыл рот; кончики его ушей покраснели. — Само собой, я не поддерживаю… подобное. Просто — зачем вообще уделять этому столько внимания? Он того не стоит. — Как по мне, тот, кто защищает пидоров, сам от них недалеко ушел, — бросил Сонхва, отворачиваясь. Сводившая конечности паника несколько отступила — похоже, Уён не ожидал встретить столь яростный отпор и теперь сидел, притихнув и опустив разгоревшееся лицо. Уперевшись невидящим взглядом в окно, за которым ветер взбивал в клубы мелкую снежную крошку, Сонхва глубоко вдохнул, разгладил обмякшими ладонями истерзанный подол рубашки. Пожалуй, ему не стоило быть настолько уж резким — кто знает, сумеет ли он удержать свое выстраданное место в школьной иерархии без компании Уёна и Сана? Да и не было ли его поведение чересчур подозрительным? Сонхва зажмурился на секунду, отгоняя тягостные мысли, что роились в голове большую часть вечера и встрепенулись теперь вновь. Уделять этому столько внимания — что именно хотел сказать Уён и говорил ли он об этом кому-то еще? Неужели опасения Сонхва могли иметь под собой реальную основу? Снова изгой, снова жалкий и всюду лишний, собачонкой мечущийся под ногами тех, кто презрительно смотрит свысока, называя его уродцем и ошибкой природы. Нет, ни за что, только не опять. — Вы чутка ошиблись дверью, похороны в соседнем здании, — явно успевший взбодриться парочкой стаканов Сан плюхнулся на диван рядом с хранившим неловкое молчание Уёном. Сонхва также молчал, рассматривая свое отражение в оконном стекле — лихорадочный блеск глаз, нервные пятна на щеках, — и Сан поднял брови. — Что случилось-то? У нас тут вечеринка вроде как, а не погребальная месса. — Сам весь вечер сидишь, как сыч, — буркнул Сонхва спустя минуту тишины, когда стало ясно, что Уён не собирается поддерживать беседу. — Уён у нас, понимаешь, решил стать активистом в пользу заднеприводных. Утверждает, что ничего такого в этом всем нет, что это совершенно нормально, и что он сам бы с удовольствием… — Я так не говорил, — огрызнулся Уён. Густая краска румянца сползла по его шее к груди и теперь горячечно багровела в просвете воротника. Сан коротко глянул на него исподлобья, нахмурился, тут же отвел глаза, будто обжегшись. — Меня такое не интересует. Но пока это не касается меня лично… — …ты будешь изображать борца за социальную справедливость и отстаивать права гомиков, — закончил Сонхва, забыв от раздражения о тревоге, что терзала его минуту назад. Он взглянул на Сана, надеясь отыскать в нем поддержку, но тот молчал, уставившись в пол. — Слушай, а может, ты и правда решил сыграть за другую команду? Понятно тогда, почему ты так к Киму проникся, да и Джихён, кстати, еще недавно говорила, что… — Да пошел бы ты! — выпалил вдруг Уён, вскакивая на ноги, и Сонхва, вздрогнув, машинально отпрянул — впервые он видел лицо друга искаженным таким неприкрытым отчаянным бешенством. — Это ты-то еще вякать будешь? При каждом удобном случае говоришь о том, какой Ким пидор и как тебе противно думать о его наклонностях, одержим им, как влюбленная малолетка, разве что портрет его под подушкой не хранишь — а может, он был прав тогда, а? Прав в том, что в действительности тебе вовсе не противно — просто ты лицемерное ссыкло, которое скрывает свой интерес к подобным вещам, потому что боится, что окружающие перестанут лизать ему задницу! — Заткнись! — Сонхва не сразу понял, что этот захлебывающийся надрывный крик исходил от него самого. Слова Уёна звенели в ушах — обжигающей оплеухой, смертным приговором, толкающим Сонхва на эшафот его прошлого. Они все слышат, все знают, все опять смеются над ним — нет, нет, нет. — Закрой рот, или… — Или что? — кажется, Уён подступил еще ближе — Сонхва не видел ни его, ни Сана, пытавшегося осадить друга; перед глазами плыло, пульсировало красным. — Что, Сонхва? За кем спрячешься на этот раз? За своими крутыми друзьями, которыми ты постоянно козыряешь, но которых никто никогда не видел? Или за папочкой и его деньгами? Что ты можешь, кроме как сыпать пустыми угрозами и оскорблять всех, кто не готов быть твоим подпевалой? — Уён шагнул к Сонхва вплотную, не обращая внимания на тянувшего его за руку Сана, и Сонхва физически ощутил исходившие от него волны злости. — Может, Ким и спит с парнями, вот только водиться с ним мне куда приятней, чем быть с тобой в одном помещении. Сонхва не помнил, в какой момент он окончательно утратил контроль над собой — каждое слово Уёна острием прошивало оцепеневший разум юноши, впивалось в ребра, не давая вздохнуть от боли и навалившейся тяжести. Топившая взгляд краснота становилась все гуще, стучала об виски, выжигала нутро, пока не полыхнула вдруг искрой, заливая комнату алым; Сонхва рванулся вперед, выбросил кулак — не ударить, но разбить, рассеять это жгучее марево, — а затем что-то сжало его локоть и дернуло прочь, возвращая в реальность. Все разом исчезло; давивший на перепонки шум оборвался и смолк, сменившись неподвижной настороженной тишиной. Пошатываясь на ватных ногах, Сонхва моргнул, восстанавливая четкость зрения, и затравленно осмотрелся по сторонам. Вспугнутые и одновременно заинтригованные развернувшейся в углу сценой гости смотрели на него с выжидательным любопытством, и Сонхва на миг ощутил себя обезьянкой за решеткой вольера; лицо Уёна бледной луной маячило над плечом Сана, все же успевшего втиснуться между ними, — ни толики страха, лишь презрение и отголоски стихающего гнева. Тишина становилась все плотней, и отрывистое пунктирное биение крови в голове Сонхва постепенно растворилось в этом непроницаемом молчании. Сведенные напряжением мышцы ныли, как от долгой изнурительной тренировки. — Вы какого хрена тут? — не слишком вразумительно спросил Минги, все еще удерживавший локоть Сонхва в надежной хватке. Сонхва досадливо тряхнул плечом — будто бы он и впрямь дикое животное на привязи! — и Минги разжал пальцы, поглядывая на него с явной опаской. Сан все так же не двигался с места, заслоняя Уёна собой, и от его пристального изучающего взгляда внутренности Сонхва почему-то сворачивались в узел. Что он устроил? Что они теперь о нем думают? Что они успели увидеть — и услышать? — Думаю, ребятки, вам пора по домам, — проговорил Сан, отводя глаза от безмолвствующего Сонхва, и застывшая толпа зашевелилась, зашелестела недоуменными перешептываниями и смешками. Сан развернулся к Уёну и осторожно тронул его за руку. — Пойдем? Уён медленно и натужно кивнул. Несколько секунд он стоял, раздувая крылья носа и беспокойно сжимая кулаки; дрожала тугая струна напряжения, натянувшаяся между ним и Сонхва, грозя в любой момент лопнуть. Наконец Уён отвернулся и зашагал к выходу из гостиной, едва не сшибая по пути расступавшихся гостей, и Сан заспешил следом, коротко отвечая что-то на брошенные ему в спину вопросы. Сонхва переступил с ноги на ногу, ощущая свое тело неприятно тряпичным и обмякшим, стер испарину со лба, не заботясь уже о том, как будет выглядеть в глазах других. Его мучил один вопрос: что они успели услышать? Чему успели поверить? — Ты налакался уже, что ли? — Минги мялся подле — растерянный, смущенный, не знающий, куда деть свои длинные ноги и бестолковые руки, — и Сонхва лишь чудовищным усилием воли сумел остановить вновь подступившее жжение: устраивать еще один скандал за вечер будет чересчур. — Тебя проводить до ванной? Освежишься там немного, умоешься… — Сонхва тяжело и угрюмо молчал, и Минги, так и не дождавшись ответа, вздохнул. — Ну я тоже, наверное, пойду тогда?.. — Пойди, — согласился Сонхва, с трудом разлепив губы. Не без облегчения кивнув, Минги стянул со спинки кресла олимпийку и в мгновение ока оказался у двери, смешавшись с редевшей толпой. Сонхва медленно опустился на диван и опустил лицо в ладони. Мысли, еще недавно грохотавшие набатом, теперь беспорядочно и бессвязно метались в голове, налетали, словно докучливая мошкара, не давая ухватить ни одну из них. Отец приезжает завтра, надо бы прибрать здесь все — только бы отдохнуть немного, совсем чуть-чуть, пока не пройдет это странное изнурение, сковавшее и придавившее тело. Уён просто школьный шут, никому нет дела до того, что он говорит — кроме разве что Сана и самого Сонхва, что отчего-то все никак не мог выбросить услышанное из памяти. Нет, Уён его друг, как и Сан, как и все те, кто развлекался сегодня под крышей его дома, все забудут о случившемся наутро — он заставит их забыть, заставит их играть по своим правилам, как делал это много раз прежде. Но они ведь слышали, они все слышали, они видели настоящего его — нет, все глупости, настоящий он здесь, а вовсе не в словах Уёна, настоящий он никогда не позволит своему прошлому хотя бы намеком всплыть наружу. И Хонджун — Хонджун тоже видел его настоящего… настоящего Сонхва, который не желал оставаться в прошлом. Тихо застонав, Сонхва рывком поднялся с дивана, замотал головой, безуспешно пытаясь отбросить наседавшие на него обрывки мыслей — хватит, не здесь, не сейчас! — и едва ли не бегом кинулся к выходу из гостиной. Коридор пустовал; из прихожей доносились отдаленные голоса, чье-то шаркание, возгласы, шорох курток и звон обувных ложечек. На цыпочках Сонхва дошел до поворота и, миновав входную арку, метнулся к лестнице. Они обсуждают его, говорят о нем, о том, что произошло — нет, нет, не сейчас. Он не станет думать об этом сегодня, когда слова Уёна все еще всплывают в измаянном сознании неизгладимым эхо, когда в так и не отпустившей его тишине все еще звучит смех Хонджуна — смех тех, кто когда-то смотрел на него так же, как смотрели на него сегодня. Обезьянка в вольере, цирковая собачонка, школьное посмешище. Лжец, решивший, будто сможет спрятать свое «я» за маской. Эй, Пак, подними-ка голову — пусть все увидят, какой ты уродец. Сонхва захлопнул дверь своей комнаты и кулем сполз вниз, чувствуя, как замедляется, наконец, исступленный ход сердца. Здесь он мог спрятаться ото всех, здесь он мог хотя бы ненадолго притвориться, что ничего не случилось — здесь, в графитово-сером полумраке, в мягких линиях пледа на кровати, в теплых бликах стеллажного стекла, за которым разноцветно толпились фигурки и сувениры из его любимых игр. Широкий глянцевитый монитор, неоновое мерцание колонок и системного блока, уютные крошечные полочки с ровными рядами цветочных вазочек; его прибежище, его вотчина, его островок спокойствия, куда не подступиться было штормовым волнам воспоминаний. Здесь было все, что Сонхва так любил когда-то и продолжал любить теперь, хоть и возвращался к своим сокровищам все реже, как возвращаются в родные, но полузабытые места из далекого детства: он знал, что его прежним увлечениям не было места в том мире, что выстроил он для себя за пределами этой комнаты. Поднявшись на ноги, Сонхва приблизился к стеллажу и слабо улыбнулся фигурке зверька из Animal Crossing, таращившего на него свои нарисованные глаза. Когда-то он потратил все карманные деньги, скопленные за несколько месяцев, чтобы приобрести экземпляр из лимитированной коллекции — а теперь открывает дверцу раз в месяц, чтобы только смахнуть с полок пыль и торопливо защелкнуть замочек, словно пряча за ним свидетельство преступления. В зеркальной стенке стеллажа за фигурками Сонхва снова увидел себя: вспухшие сосуды на мокром лбу, загнанный взгляд исподлобья, трещинки на пересохших губах. Это он — прошлый, он — настоящий, тот, кто остался запертым за стеклом, кого нельзя было выпустить наружу. Вот мы и встретились опять, столкнулись через годы, связанные общим страхом и постыдными, унизительными воспоминаниями. Ты спрятан, стерт, вымаран со старых школьных фотографий, где стоял всегда поодаль, опустив глаза и вжав голову в плечи — и все-таки ты здесь, продолжаешь жить в чужих словах и взглядах, напоминаешь о себе горечью давно выплаканных слез и отзвуками беспомощной ярости. Позади скрипнула дверь, и Сонхва подпрыгнул от неожиданности. — Сан? — слегка осипшим от недавнего крика голосом спросил он, поворачиваясь к вошедшему и заслоняя спиной сгрудившиеся на полках фигурки. — Ты не ушел разве? — Уже уходил, — коротко ответил Сан, проходя в комнату и останавливаясь прямо напротив юноши. Его лицо все так же хранило прежнее нечитаемое выражение, и Сонхва неосознанно попятился и подобрался. — Захотел пару слов сказать на прощание. — Насчет нашей ссоры с Уёном… — начал Сонхва, но Сан оборвал его взмахом руки. Вытянув из кармана телефон, он быстро забарабанил пальцами по экрану; так и не придумавший, что сказать дальше, Сонхва настороженно ждал, пытаясь разгадать намерения Сана. Он лучший друг Уёна, знаком с ним прорву лет, всегда и во всем принимает его сторону — но ведь смог же Сонхва заручиться его расположением год назад, а значит, сможет и теперь. — Я хотел кое-что показать тебе, — Сан протянул Сонхва телефон. — Хотя, думаю, ты уже видел. Сонхва поднес экран к глазам, обтер влажную ладонь о джинсы, нажал на иконку паузы — и понял еще до того, как динамик залился разноголосым смехом и криками. Конечно, он уже видел этот ролик много раз: видел в бесконечном множестве чатов и групп, в комментариях, едких и издевательских, видел в своих снах, мучительных и смятенных. Он видел все это в реальности, четыре года назад: сколы на плитке стен, вязь граффити на дверцах туалетных кабинок, направленные на него глазки телефонных камер. Он видел все это так же, как видел теперь себя — взлохмаченного, зареванного четырнадцатилетнего себя с расквашенной губой и мокрыми пятнами на протертых коленках. — Мало того, что он на пацанов западает, он еще и ноет, как телка, — голос, перемежавшийся взрывами хохота и одобрительных восклицаний, тоже был хорошо знаком Сонхва — имя его обладателя было выцарапано на парте мальчика в его старой школе; позже имя это было густо замазано чернильной пастой и сгинуло совсем под слоем других надписей и непристойных каракулей, оставленных чужими руками. — Может, снять с него штаны? Сто пудов, у него и члена нет. — Прочитай еще, что он тебе писал, — другой голос доносился из-за кадра, и Сонхва нынешний зажмурился, зная, что последует за этим. Он хотел бы зажать и уши, хотел бы отбросить телефон прочь, разбить его вдребезги — но одеревеневшее тело не слушалось. — Ща, найду свое любимое, — камера приблизилась к всхлипывающему мальчику, и тот попытался закрыться, но чей-то кулак пихнул его в подбородок, вынуждая смотреть прямо на снимавшего. Глаза затравленной крысы, покрасневшие, слезящиеся — вот мы и встретились опять. — Во, нашел: «Джунхён, когда я смотрю на тебя, мне кажется, я вижу в тебе свою душу». — Снова смех, безудержный и злорадный. — Пак, тебе самому-то блевать не хотелось, пока ты это строчил? Вот еще: «ты так красив, что я боюсь даже думать о том, чтобы коснуться тебя, словно я бродяга в пустыне, одержимый прекрасным, но недостижимым миражом». — Толпа ликующе взревела. — Не надо, — взмолился Сонхва на экране, и Сонхва реальный непроизвольно повторил за ним, беззвучно шевеля губами. — Ты эту херню из женских романов взял, или из своего больного мозга родил? — безжалостно продолжал снимавший. — Да не стесняйся ты, глядишь, еще и прославишься, как автор самых ублюдских подкатов. Эй, Пак, подними-ка голову — пусть все увидят, какой ты уродец. Ладонь реального Сонхва судорожно дернулась, и телефон упал на ковер с глухим стуком; еще несколько мгновений из него доносился чуть приглушенный, но все такой же явственный гвалт, а затем все, наконец, закончилось. Так и застыв с поднятой рукой, Сонхва молча смотрел на него, не решаясь поднять глаза на Сана. В голове было пусто. — Где ты это нашел? — голос Сонхва тоже звучал до странного пустым и безжизненным. — В какой-то группе с твоими бывшими одноклассниками, — ответил Сан, подбирая телефон и засовывая его обратно в карман. — Листал ленту, и стало интересно, почему всем в комментах так весело. Сонхва кивнул. Вероятно, ему тоже было бы весело, если бы он был одним из тех, кто толкался и галдел за кадром — вот только он был тем, кто стоял на коленях на грязном полу школьного туалета. — В общем-то мне максимально безразлично, что там у тебя с ними было, — продолжил Сан, не нуждаясь, по всей видимости, в репликах Сонхва. — Я бы и забыл об этом, вот только… — Он вздохнул и умолк, задумчиво пожевывая губу. — Знаешь, Сонхва, может, твои бывшие одноклассники и были дебилами, вот только я не дебил. Я прекрасно понимаю, как и почему ты захотел втереться ко мне в друзья, и прекрасно понимаю, что ты просто используешь меня, Уёна, Минги, и хер знает еще кого в своих целях. Но ведь и ты должен понимать тоже, правда? Ты должен понимать, что на самом деле ты — тот, кого мы только что видели в этом видео, и что однажды этот занятный сюжет может повториться снова. — Я извинюсь перед Уёном, — тихо сказал Сонхва. — Я не должен был… Я психанул просто, ляпнул, не подумав. Я извинюсь. — Можешь оставить свои извинения при себе, — отозвался Сан. — А его и меня оставь в покое. — Развернувшись, он направился к двери, и Сонхва безмолвно глядел ему вслед, даже не пытаясь осмыслить и обдумать произошедшее. На пороге Сан обернулся и покачал головой. — А гонору-то было! Актер из тебя, Сонхва, и правда отличный. Дверь хлопнула, и по паркету коридора застучали удаляющиеся шаги, постепенно стихая. Сонхва не двигался, прильнув спиной к двери стеллажа; эхо чужого смеха все еще отдавалось от стен комнаты, переставшей быть его убежищем. Остаток ночи Сонхва провел как во сне — или же как в очередном ролике, за которым он безучастно наблюдал со стороны, пока его тело в главной роли механически передвигало ногами по гостиной, смахивая в мусорный мешок стаканчики, крошки чипсов и прочие остатки недавнего веселья. Уборка, обычно помогавшая ему успокоиться, на сей раз не приносила облегчения: каждый взгляд, случайно брошенный в угол, возвращал его к разговору с Уёном — и последовавшему за ним разговору с Саном. Образы плыли перед его глазами, сменяя друг друга — яркие, живые, почти осязаемые, — и не имевший сил бороться с ними Сонхва смотрел, пока память увлекала его все дальше, уводя по спектаклю длиной в жизнь. Сан, который протягивает ему телефон, запечатлевший сцены его боли и позора. Уён, роняющий в тишину злые в своей правдивости слова. Хонджун, кривящий губы в насмешливой улыбке — понравилось представление? Дальше, еще дальше: сколотая плитка, грязный пол с плевками и бычками сигарет, марающий брюки, щелчки камер, смех и презрительный шепот — неизменный саундтрек его средней школы. Холодный взгляд отца, давящийся слезами мальчик, умоляющий перевести его в другое место. Разбитый в крошку диск с долгожданной игрой в его шкафчике. Старательно и жирно обведенная, будто заголовок школьной газеты, надпись «педик» на крышке парты. И переломным действием, трагической перипетией — Джунхён, его первый настоящий друг, его первая любовь, сценарист и постановщик его агонии. Разные декорации, разные действующие лица, но главный актер — все тот же: сменивший маску, но раз за разом возвращавшийся к прежнему амплуа. Когда Сонхва, промаявшись всю ночь в рыхлой разрозненной полудреме, выбрался из кокона взмокших простыней, промерзший воздух за окном уже звенел голосами птиц и отдаленной городской суматохи — юноша не стал включать будильник накануне, боясь взять телефон и увидеть в нем с полсотни новых уведомлений. Собственно говоря, торопиться ему было некуда: не могло быть и речи о том, чтобы заявиться сегодня в академию, как ни в чем не бывало, а значит, отцовский гнев настигнет его в любом случае. Вяло загребая ногами лужицы пены в душевой, Сонхва так же отстраненно и равнодушно размышлял о том, что будет делать дальше. Снова просить отца о переводе? Нет, точно нет, это и в первый-то раз было вынужденной мерой. Взять деньги и сбежать? Звучит эффектно, но на деле — слишком рискованно; и на что он, будучи несовершеннолетним, будет жить, когда эти деньги закончатся? Ладно, решил Сонхва, выжимая волосы, еще слишком рано делать какие-то выводы. Затаиться, переждать несколько дней, пока все не стихнет — а там и видно будет. Слишком уж долго он зарабатывал свою репутацию, чтобы столь бездарно потерять ее в один вечер; безусловно, Сан и Уён были ему весьма полезны раньше, но на них свет клином не сошелся, а значит, он сможет найти выход и сейчас. Сонхва умный. Сонхва обязательно что-нибудь придумает. — Ты почему не в школе? — успевший прокрутить в голове все возможные сценарии разговора с отцом Сонхва нацепил отрепетированную болезненную гримасу и кивнул на кружку с жаропонижающим порошком, заблаговременно припасенным в шкафчике ванной. — Заболел, учителям уже отзвонился, — севший вчера голос оказался весьма кстати, и господин Пак, смерив сына придирчивым взглядом, кивнул и вернулся к своему занятию — попыткам затолкать ключ в замочную скважину кабинетной двери. — Как съездили? — Ничего, — рассеянно ответил отец, беззвучно чертыхаясь под нос. — Ты, случайно, в мой кабинет не заходил? — Нет, зачем? — пожал плечами Сонхва, и в самом деле не испытывавший ни малейшего интереса к рабочей жизни отца. — Ты разве его не запираешь перед отъездами? — Да, вот только теперь открыть не могу, — еще раз раздраженно дернув ручку, господин Пак махнул рукой и направился к лестнице. — Схожу за запасным ключом, а ты пей свои лекарства и иди в комнату, сквозит. Проводив его взглядом, Сонхва потер лицо ладонью и изможденно привалился к стене коридора: ладно, одной проблемой уже меньше благодаря так удачно возникшей поломке. Опустив ладонь на ручку, он машинально провернул из стороны в сторону — та не поддавалась; неожиданно скрип ручки оборвал короткий скрежет, и Сонхва, нахмурившись, присел на корточки перед дверью. В замочной скважине металлически поблескивало что-то тонкое и острое. Еще слегка подналечь, еще несколько раз покрутить ручку, подталкивая неизвестный предмет наружу — и тот, лязгнув, упал на пол под ноги Сонхва. Осторожно поддев пальцами, Сонхва поднес к глазам обломок скрепки с крючком на конце — самодельную отмычку, какой не раз пользовался сам, вскрывая чужие шкафчики. *** Смяв опустошенную банку газировки, Минги затолкал ее в глубокую расщелину в стене галереи, изувеченной временем, непогодой и десятками учеников, и спрыгнул на землю. Бой часов, возвещавших начало урока, стих пять минут назад, а значит, путь был чист; школьные коридоры пустовали, как пустовал и задний двор, покрытый хрусткой наледью луж и мучной взвесью снега — лишь доносилось от лавочек у спортзала смазанное ветром бормотание таких же, как Минги, прогульщиков. Не слишком заботясь о скрытности, Минги толкнул дверь академии и, стряхнув с плеч снежинки, зашагал по направлению к компьютерному классу. Говоря по правде, он не пришел бы сегодня вовсе, как это сделали внезапно заболевшие Сонхва и Уён, однако к исполнению данного им слова Минги относился с не свойственной ему в остальном ответственностью, а потому уже спустя минуту он стоял, окруженный допотопными пузатыми мониторами и мерно гудевшими системными блоками. Сидевший на подоконнике Хонджун обернулся и приветственно махнул рукой. Академические успехи Минги, и без того оставлявшие желать лучшего, за минувший месяц достигли отрицательного значения — дни, когда он появлялся в школе, теперь можно было пересчитать по пальцам одной руки. К своей катастрофической неуспеваемости он, как и всегда прежде, относился с философским равнодушием: оконченное среднее образование не изменило бы в его жизни ровным счетом ничего, а значит, никакого резона стараться у него не было. Впрочем, желай даже Минги подтянуть оценки, сделать этого он бы не сумел, виной чему была не только его неспособность освоить материал. Весь этот месяц он провел, мечась между кафе с нескончаемыми придирками менеджера и больницей с нескончаемыми счетами за лечение; некоторое разнообразие вносил отец, чье бессознательное тело ему приходилось волочь домой из казино или кабака по меньшей мере раз в неделю. Минги был бы рад сбросить постылую ношу в ближайшую канаву, оставив отца просыхать в обществе бомжей и бродячих собак, но лишиться опекуна означало оставить бабулю на произвол судьбы, а самого себя — на попечение детского дома, и потому он, сцепив зубы, снова и снова возвращался на ненавистную, но так хорошо знакомую улочку, где и проводил досуг отец. Закончив скоблить унитазы и размазывать кофейные круги по столам, Минги наскоро менял одежду и, не заворачивая уже попусту домой, сразу шел к казино, откуда получасом позже вытаскивал отца с изрядно похудевшим бумажником; заперев его дома и запрятав подальше ключ-карту, бежал в больницу с пакетами наперевес — лекарства, гигиенические принадлежности, лекарства, сменная одежда и опять-таки лекарства, запах которых, казалось, пропитал Минги с головы до ног. Бабуле, несмотря на все его старания, лучше не становилось: теперь она все реже приходила в сознание, проводя большую часть времени в состоянии безразличного глухого забытья, и выслушивавший очередной монотонный врачебный отчет Минги чувствовал, как лежавшее на его плечах изнурение все больше набирает вес, становясь невыносимым. Теперь у него не было сил ни на злость на отца, ни на тоску по бабушке; бесконечная усталость захватила все его существование, стала его вторым «я», без которого он себя уже и не помнил, и единственным, что по-настоящему беспокоило Минги, остался вопрос денег. Крупиц, которые зарабатывал он в кафе, едва хватало на оплату еды и лекарств, заканчивавшихся раньше, чем он успевал купить новые, остатки же пропивал и проигрывал отец, без зазрения совести обчищавший карманы сына и непостижимым образом находивший все его заначки. Минги нуждался в деньгах остро, отчаянно, до беспомощного воя ночами в подушку — и в этой беспомощности не оставалось места ничему иному. Ничему, кроме мыслей о Юнхо. С того памятного вечера у осеннего пруда они сталкивались лишь несколько раз, и всякий раз — в школьных коридорах: занятия у Юнхо дома Минги так же пришлось отменить, лишившись таким образом последней своей отдушины. Конечно, как прежде уже бы не было так или иначе — слишком уж живыми были воспоминания о едва не случившемся поцелуе, — и все-таки Минги не мог не скучать, не мог не возвращаться день ото дня к воспоминаниям о теплой улыбке и негромком голосе, бархатом ласкающем слух. В этом был весь Юнхо: золотое тепло весеннего солнца, чуткая ласка ветра, перебирающего волосы — утешение, в котором так нуждался Минги, его личное лекарство, которое нельзя было купить ни за какие деньги. Он легко смирился с тем, что его чувства останутся безответными, безропотно принял тот факт, что Юнхо может быть для него только другом и ничего более; но как мог он теперь поддерживать дружбу с тем, кому и в глаза взглянуть боялся? Как мог делать вид, что ничего не произошло, тогда как в действительности все его существо плавилось на медленном огне стыда, смешанного с нисколько не угасшим влечением? Сам Юнхо, хоть и явно был встревожен состоянием Минги, попыток к сближению тоже не делал, ограничиваясь лишь приветственными кивками при встрече и редкими сообщениями, в которых справлялся о делах друга и о самочувствии его бабули; однажды, выходя из кафе, Минги приметил Юнхо на другой стороне улицы в обществе ребят из другой школы, но прежде, чем он успел его окликнуть, Юнхо торопливо увлек свою компанию в совсем другом направлении, не заметив — или же сделав вид, что не заметил — понимающе вздохнувшего Минги. Минги и впрямь понимал: был ли тот эпизод в парке, или же нет — не имело значения. С самого начала их с Юнхо дружба выглядела чьим-то неумелым каламбуром, курьезным стечением обстоятельств, столкнувшим двух совершенно разных мальчиков, и хорошо, что все закончилось сейчас, когда он еще не успел привязаться по-настоящему крепко. Привязанность эта, впрочем, оказалась все же крепче, чем надеялся Минги. Дав себе же обещание забыть о Юнхо, он вновь заходил на его странички в соцсетях, вновь расспрашивал общих знакомых обо всех новостях жизни друга, вновь забредал, сам того не сознавая, в его район, надеясь увидеть поодаль пшеничный блеск знакомой макушки — вновь и вновь пытался дотянуться до солнца, поймать хоть лучик, способный разогнать сгущавшиеся над ним тучи. Он знал, что Юнхо побывал на нескольких прослушиваниях в довольно популярные компании, знал, что его успехи в танцевальной студии отмечают и учителя, и другие ученики, и даже этой скудной информации и в самом деле хватало для того, чтобы на душе у Минги стало немного теплее. Он был искренне рад за Юнхо, он не желал ему ничего, кроме счастья — и поэтому, как бы ни старался, не мог перестать думать о том, что единственное еще способно было доставить ему радость. — Минги? Эй, Минги, ты здесь? Минги слегка тряхнул головой, сообразив, что уже с минуту неподвижно стоит и пялится на компьютер в углу, за которым еще недавно они с Юнхо сидели вдвоем, изучая новую игру и пытаясь попутно сочинить доклад. Не желая лишний раз травить душу, он отвернулся и стянул с плеча рюкзак, где отродясь не бывало ни одного учебника. — Принес? — Принес, — Минги протянул Хонджуну извлеченную из кармана рюкзака флешку, и тот немедленно полез под стол в поисках гнезда подключения. — Я посмотрел ночью мельком, но нихрена не понял, так что оставил все кучей, как есть. — Разберемся, — деловито ответил Хонджун, обзаведшийся шапкой из хлопьев подстольной пыли и паутины. — Ну, то есть, я разберусь, а ты постой тогда у двери на стреме, ага? — Будто я на что другое гожусь, — фыркнул Минги, подтаскивая к двери стул и с облегчением вытягивая ноги — за минувшее утро он уже успел отработать смену в кафе и заглянуть в больницу. Хонджун неопределенно что-то буркнул и, близоруко щурясь, прильнул к монитору. Покачиваясь на стуле, Минги разглядывал согнувшегося над столом Хонджуна и размышлял о разговоре, что состоялся у них рядом с казино месяц назад. За этот месяц Минги почти не вспоминал об их короткой и невразумительной беседе, и едва ли вспомнил бы и впредь, не попади он накануне в дом Сонхва — и не окажись у него в кармане отмычки, которую он брал порой на всякий случай. Не понимая в замыслах Хонджуна ровным счетом ничего, он согласился с ними лишь потому, что хотел хоть ненадолго отвлечься от бесконечной нервотрепки и повседневных забот; не самым последним в списке причин было и подспудное, но весьма сильное желание насолить Сонхва — тот всегда относился к Минги, будто к насекомому, и вчерашняя его перепалка с Уёном окончательно утвердила Минги в неприязни к заносчивому мажору. Остальное же было делом техники, и пусть он, торопясь, и сломал отмычку, оставив в замке неоспоримое доказательство проникновения, его это волновало мало. Не волновало его и то, что станет делать Хонджун с выкраденными документами, хотя сейчас, пожалуй, Минги ощутил проблеск интереса. Понравится ли господину Паку то, что его личная информация попала в чужие руки, и сколько он готов будет заплатить за то, чтобы она не пошла дальше? — Ты так и не рассказал, — напомнил Минги спустя несколько минут молчания и клацания мышкой. Хонджун вопросительно промычал в ответ, полностью поглощенный содержимым монитора. — Почему ты думаешь, что отец Сонхва связан с этим казино, и какое тебе до этого дело? — Ну, — Хонджун откинулся на спинку стула и покопался в кармане, доставая пачку сигарет, — ты же знаешь о том, почему меня выкинули из прошлой школы, верно? — Минги кивнул, принимая протянутую сигарету. — Ситуация уже сама по себе дерьмовая, как ни крути, но мне не давал покоя вопрос: кому и зачем понадобилось сливать информацию о моих отношениях с учителем в сеть? — Ты же в курсе, что отношения учителя с пятнадцатилеткой — подсудное дело, правда? — Ну давай ты еще начнешь морализаторствовать на тему нарушений закона, — Хонджун закатил глаза. — Тот, кто это сделал, не искал для меня справедливости и помощи, иначе бы передал эти данные полиции. Нет, все это было слито в соцсети: десятки фотографий и видео, во множестве чатов и групп — все возможное, чтобы полностью испортить мою репутацию и сломать мне жизнь. Я ведь правда старался, Минги; пахал, как проклятый, чтобы накопить на гитару, в музыкалке разве что не ночевал, а туда не так-то просто было попасть… — Хонджун оборвал себя и глубоко вздохнул. — В общем, мне хотелось знать, кому я обязан тем, что меня вышвырнули отовсюду, откуда только можно. Минги понимающе хмыкнул, испытывая к Хонджуну долю сочувствия — ему было хорошо известно, что значило враз лишиться всех своих надежд и планов на будущее. Придя получасом ранее в академию, он, не справившись с соблазном, заглянул в спортзал, надеясь отчасти, что встреча с бывшими товарищами по команде сможет поднять ему настроение. Он ошибался — ему стало хуже. — История, конечно, печальная, но к чему это все? — Ближе к делу, — согласился Хонджун. — После того, как моего учителя упекли в СИЗО, мне разрешили встретиться и поговорить с ним, и во время этого разговора я узнал некоторые любопытные вещи. Во-первых, до того, как фото были слиты в сеть, его этими фото шантажировали, притом довольно долго: что-то около трех месяцев, за которые он успел отправить этим ребяткам приличную сумму денег в обмен на их молчание. Во-вторых, сразу же после того, как объявились шантажисты, он совершенно внезапно обзавелся в баре неким приятелем, который очень рекомендовал ему «легкий и абсолютно безопасный способ поднять денег за пару дней» — то самое казино, где он успешно и оставил за эти три месяца все свои деньги. Как только стало ясно, что поиметь с него больше нечего, вся информация была опубликована, он отправился за решетку, ну а я — я отправился сюда. — Давай мы сразу перейдем к последней серии этого увлекательного детектива, — попросил Минги, несколько потерявшись в пространном повествовании Хонджуна. Тот засмеялся. — Погоди, я еще не дошел до неожиданного поворота, — он подмигнул. — Конечно, я не мог не заинтересоваться таким удивительным совпадением обстоятельств и поэтому постарался раздобыть контакты этого доброжелателя. Связаться с ним оказалось не так уж и сложно — а позже выяснилось, что я и с сыном его знаком. Повезло так повезло, а? — Ты говоришь о?.. — Минги почесал в замешательстве подбородок, и внезапно его осенило. — Стой, ты про моего отца? Старый алкаш посоветовал твоему учителю пойти в казино? На кой черт? — Быстро схватываешь, — похвалил Хонджун. — Я немного поболтал с ним, пока он обмывал удачу — ну или неудачу, тут уж не в курсе, — в том самом баре напротив казино. Пьяные люди вообще очень общительны, знаешь? Короче, он мне все и выложил: про развод, про сволочь-бывшую и сына-идиота, — Минги порозовел, — про бабушку твою — сочувствую, кстати, — про банкротство, про то, как пошел в казино, и про долги свои тоже. Ну а после трех бутылок он рассказал, что все это херня, что у него все на мази, и вообще он уже обо всем с главным в казино договорился — отец твой ему клиентов подгоняет, а тот прощает ему часть долга. Такой, понимаешь, хороший мужик этот самый главный: и отсрочки дает, и на уступки идет, и вообще весь из себя бескорыстный и отзывчивый — как-никак, у него сын с тобой в одном классе учится. — Сонхва, — утвердительно пробормотал Минги, и Хонджун кивнул. — И ты сделал вывод, что его отец — тот, кто причастен к шантажу и сливу твоих фото? Эти события могут быть вообще не связаны. — Могут, — снова кивнул Хонджун, — но слишком уж многое совпало, чтобы мой учитель в итоге стал клиентом этого казино. Даже если мистер Пак не участвовал непосредственно во всей этой истории с шантажом, он сделал все, чтобы обернуть ее себе на пользу и, вероятно, знаком с теми, кто за ней стоит. Начнем раскручивать одну ниточку — распутаем все остальные; так или иначе, как ты уже мог догадаться, особой симпатии к их семейке я не испытываю. — И что именно ты пытаешься найти сейчас? — Минги приблизился к Хонджуну и заглянул ему через плечо — экран рябил мелкими строчками и столбиками замысловатых таблиц. Хонджун задумчиво покрутил сигарету. — Любые доказательства, которые не дадут ему выйти сухим из воды. Кое-что я уже нашел, — открыв одну из многочисленных вкладок, он указал на документ, понятный Минги примерно в той же степени, что и древнекитайский манускрипт. — Это договор на его имя об аренде помещения, где находится казино, и несколько документов, подтверждающих, что он внес оплату за аренду на следующий квартал. Еще есть документы о каких-то денежных транзакциях, как на небольшие суммы, так и на очень приличные, причем все они поступили в разное время и с разных счетов — довольно подозрительно, не считаешь? Еще тут, кажется, товарные накладные на некоторое оборудование, которое не особо похоже на то, что можно купить в мебельном магазине, инвентаризационные акты и прочая нецензурщина, в которую я даже лезть не хочу, ну и куча всяких разных списков с контактными данными — со всеми своими знакомствами этот парень определенно мог бы закатить крутейшую вечеринку. Меня заинтересовал один из них, взгляни. — Хонджун покликал мышкой, и Минги склонился к монитору, всматриваясь в почему-то очень знакомые имена. — Это же всё родители учеников академии, — растерянно сказал он минуту спустя. В одном из столбиков промелькнуло имя отца Юнхо, и у Минги легонько кольнуло под ребрами. — Почему они здесь? — Не знаю, — откликнулся Хонджун. — И документы о денежных переводах с их имен тоже имеются. Может, конечно, это и не связано с казино. Может, это какие-то его дела со школой, он же в родительском комитете состоит — хотя непонятно, что этот список делает здесь. Не могут же они все быть причастны к его бизнесу? В любом случае, — он одобрительно похлопал Минги по плечу, — улов очень неплохой, благодаря тебе, разумеется. Я тогда возьму флешку на денек, ладно? Сделаю несколько копий, может, отправлю еще кому, кто в этом разбирается. Хонджун потянулся к разъему позади компьютера, но Минги его опередил. Присев на корточки, он проворно выдернул флешку из гнезда и зажал ее в ладони, размышляя. Ничего не смысля в финансовой документации и нюансах ведения бизнеса, он, тем не менее, сумел вынести из объяснений Хонджуна то, что речь шла о чем-то, по-видимому, не слишком законном — и при этом очень, очень прибыльном. Сочетание было весьма многообещающим. — Что ты будешь делать со всем этим потом? — спросил он, все так же не торопясь отдать флешку Хонджуну. Тот несколько хищно облизнулся. — То же, что и они сделали со мной. Обнародую эти документы везде, где только можно, свяжусь с полицией, журналистами, да хоть с президентом, плевать, — так, чтобы об этом узнали все. Так, чтобы у всех, кто с этим связан, не было возможности отвертеться. Минги помолчал. В том, что план Хонджуна увенчается успехом, он не сомневался — слишком уж громким было имя господина Пака, чтобы подобные новости не произвели фурора. Сколько он готов будет заплатить, чтобы этого не произошло? — Минги? — Думаю, ему светит нехилый срок за то, что мы сейчас прочитали, — сказал Минги, поднимаясь на ноги. — Думаю, он это тоже понимает. — Что ты имеешь в виду? — настороженно уточнил Хонджун. Минги сделал шаг назад. — Скорее всего, он заплатит большие деньги за то, чтобы об этом никто не узнал — как с твоим учителем, верно? — Ты спятил? — Хонджун тоже вскочил, глядя на Минги с изумлением и негодованием. — Ты о шантаже сейчас говоришь? Минги, я даже не буду говорить о том, насколько это для тебя рискованно, и о том, что у тебя ничего не выйдет, потому что ты — всего лишь подросток, от которого избавятся в два счета; но ты вообще понимаешь, чем именно занимаются эти ублюдки? Понимаешь, сколько людей пострадало от их рук? Да ведь даже твой отец — он же все свои деньги в этом чертовом казино проиграл, оставил тебя же без средств к существованию! — Вот именно, — согласился Минги, крепко сжимая флешку. — Именно, Хонджун — у нас нихрена не осталось. Нам нечего жрать, негде жить, не на что лечить бабушку или даже хотя бы просто оплатить расходы на ее содержание в больнице — знаешь, каково это? Что ты потерял от этой ситуации? Будущую карьеру рок-звезды, уважение одноклассников, которые узнали, что ты трахаешься с женатым мужиком, теплое местечко в престижной школе? У тебя есть обеспеченные родители, которые не накидываются в сопли каждый день и не спускают в унитаз последние деньги, которые ты заработал своим трудом, есть мозги, есть возможность свалить в другой город и начать все с чистого листа — а у меня этого нет, и вообще ничего нет и никогда не будет. Хорошо топить за добро и справедливость, будучи богатеньким отличником, вот только я себе такого позволить не могу. — Но так же нельзя, — тихо сказал Хонджун. Минги качнул головой. — Что мне терять? С тем, что есть у меня сейчас, я в любом случае закончу либо на нарах, либо в соседней с папашей канаве. Не выгорит — и для меня ничего не изменится, выгорит — и я получу шанс, папаша Пака получит по заслугам, ну а ты, когда все закончится, получишь свой компромат и моральное удовлетворение. — Закинув лямку рюкзака на плечо, Минги двинулся к двери, за которой уже нарастал гомон выходивших в коридоры учеников. — В конце концов, Пак и сам получил эти деньги нечестным путем, так что вполне может и поделиться чуток. Выйдя в коридор, он задвинул створку двери, и обескураженный Хонджун остался один в опустевшем классе. Впервые за долгое время к усталой обреченности Минги примешивалось что-то еще — смутная и давно позабытая надежда.