Галчонок

      Пятифанов никогда не врал самому себе и точно был уверен, что Воронок не могла ему нравится ни в каком смысле. Он, бывало, видел эту странную девчонку в коридорах или пересекался с ней в столовой на большой перемене. Ненамеренно, просто по той причине, что их кабинеты располагались на одном этаже, а обеденный перерыв начинался в одно и то же время. Смотрел искоса, не понимая, чем она вообще могла привлечь чей-либо взгляд своей заурядной внешностью и унылым, истинно достойным «правильной» девочки поведением.       То ли дело Морозова — красивая, талантливая, с непростым нравом, а главное готовая ввязаться в какую-нибудь авантюру. Ровная девчонка, если бы не ломалась так сильно, мечтательно хлопая густыми ресницами исключительно в сторону Петрова. Его первая подростковая любовь, такая поразительно трепетная не смотря на всю общеизвестную колючесть и хамоватость его характера. Слишком быстро канувшая в лету после имевшего честь быть неудачного знакомства с выскочкой из А-класса.       Последнее время он слишком уж часто зло щурился и ругался, не понимая, каким образом его мыслями могла завладеть Воронок. Абсолютно неинтересная, чересчур надменная для того, кто ничего из себя не представляет. Или это было только его видение такой нервирующей покладистости и нежелания участвовать, скажем, в травле местных неудачников? Словно для неё, городской девчонки, это было слишком чуждо, по настоящему мерзко. Вплоть до того, что, угрожая своей не такой уж высокой репутации, она добровольно якшалась с ними, как с приятелями. От косых взглядов защищало общество Королёвой, как дочери не то мента, не то прокурора. Кажется, нашедшей в ней настоящую подружку. По крайней мере это действительно так выглядело со стороны.       Галина не разносила сплетен по всей школе, как та же Смирнова, не говорила гадостей ни у кого за спиной и вообще была бы эталоном нравственности, если бы Ромка в такое верил. Скорее она являлась тёмной лошадкой, скрывавшей все язвы где-то глубоко внутри, и прицепиться к ней пока было практически не за что. Кроме все той же мало-мальской помощи фраерам и ботаникам, о которой её уже предупреждали как свои, так и чужие. Результата это в любом случае не дало, разве только делать что-то подобное она стала чуть более скрытно.       Забавно, что именно в благородстве скрывалось некоторое лицемерие. Ведь помогала она исключительно после случившегося, не смея вмешиваться в самый разгар разборок. Увидела на примере старших, что за подобное некоторые могут даже попортить шкурку в назидание. Не парни, нет, потому что не по понятиям бить слабый пол. Но вот их нескромные пассии, давно крутящиеся в таких сомнительных кругах, вполне способны выдрать клок волос и прилюдно унизить.       Поэтому-то девочка больше не давала никаких конкретных поводов, чтобы с ней конфликтовать. Не делала идиотских, никому не сдавшихся замечаний, не читала нотаций. Лишь поджимала тонкие губы, едва они где-нибудь пересекались, и стремилась скорее убраться с глаз подальше. А если откровенно понаблюдать за её поведением, то старалась избегать не только его самого, но и всю его компанию. Однако почему-то всё равно продолжала нервировать.       Иронично, что также ненамеренно, как пересекался с ней, Ромка сам стал искать её компании. Нет, не чтобы поговорить — необходимость прислушиваться к нудной едва слышимой речи отбивала всякое желание напрочь, вызывая глухое раздражение. Он просто находился где-то неподалёку, толкуя о насущных вопросах с Бяшей и Антоном, которого по неясным причинам перестал унижать из-за взаимных с Морозовой тёплых чувств. Не особо пытаясь разглядеть небрежно собранный чёрный хвостик в толпе школьников и всё равно в конечном итоге фокусируя внимание на вышедшей из своего класса Воронок.       Она почувствовала его взгляд, обернулась на мгновение, прежде чем уйти в другую сторону в сопровождении четырёхглазой подружки. Он тоже отвернулся, убирая руки в карманы и сжимая пальцами мятую коробку из-под сигарет.       — Не научится базар фильтровать — я ему голосовые связки вырву, — фыркнул Ромка, возвращаясь к разговору и лениво облокачиваясь на стенку.       — Без зубов это сделать проще, — щёлкая ногтем по клыку с особым намёком, гоготнул Бяша.       Пятифанов усмехнулся, подмечая, как неприязненно поморщился на их подход Петров, и ощутимо хлопнул его по плечу. Худощавый приятель даже невольно шатнулся от приложенной силы удара. Вот уж не хотелось бы ему когда-нибудь драться с Ромкой всерьёз, а то там и до морга не далеко…       — Не нервничай так, Тоха. Мы бьём больно, но аккуратно. Уйдут живые.       Так себе утешение для мальчишки, не особо разделявшего их тягу к насилию. Однако возражать он не стал и с хулиганами разошёлся на мирной ноте, сам направившись в сторону спортзала на урок физкультуры. Его незадачливые товарищи пошли к запасному выходу во внутренний двор, чтобы выкурить последнюю оставшуюся у Ромки сигарету. По обыкновению, одну на двоих.       Прислонившись к ржавым перилам, вытряхнув на огрубевшую от многочисленных мозолей ладонь бумажную скрутку, не глядя сунул в рот. Бяша без вопросов чиркнул перед его носом тяжелой раритетной зажигалкой и друг сделал первую затяжку, ощущая на языке горький привкус дешёвого никотина. Потом передал тлеющую сигарету в руки бурята и неторопливо выдохнул дым в воздух, всматриваясь в такое же неприятное по цвету серое небо. Не смотря на тягостные мысли о прошлом, как само собой разумеющееся оформившиеся в голове, он не выглядел уязвимым. Расслабленным — да, но ровно до тех пор, пока дверь позади не скрипнула, нарушая прежнюю атмосферу и заставляя подобраться, словно зверьё перед атакой. Не зря, впрочем.       Пятифанов скосил взгляд в сторону вышедших на крыльцо учеников, хмуря брови. В расширившихся зрачках отразился летящий ему в лицо кулак. Он едва не слетел со ступеней, с секундной заминкой успев поставить блок предплечьем. И, не размениваясь на слова, вернул удар даже не смотря на прострелившую до плечевого сустава боль. Разбивая скулу соперника ценой собственный стёртых костяшек. Растянувшийся по лицу кривой оскал оказался достаточно красноречивым, чтобы передать Ромкин настрой.       — Что, сука, не зассал всё-таки? А я думал тебя как крысу вылавливать придётся! — рявкнул с издёвкой, подначивая на сильные размашистые удары, не достигающие цели из-за застелившей глаза ярости. Однако жалкая неспособность нападающего хоть раз врезать Пятифанову оказалась заблуждением.       Мальчишке почудился хруст, или это действительно был его нос? По губам быстро потекло что-то тёплое, скатываясь к подбородку, срываясь вниз и оставляя алые росчерки на снегу. Ромка хмыкнул, утирая окровавленное лицо рукавом, и спрыгнул с лестницы вниз. Немногим позже — уже катался в снегу, сцепившись с одним из этих парней и остервенело обмениваясь ударами. С него давно слетела шапка, расстёгнутую куртку тоже кое-как скинул, чтобы не мешалась. И, с трудом вырвав руки из захвата, целенаправленно попал ребром ладони сопернику прямо в кадык.       Только сбив ему дыхание, сумел сесть сверху, несколько раз от души въехав в нижнюю челюсть. Парень замычал, скидывая его с себя и хватаясь за лицо руками, видимо, сильно прикусив язык. Однако от дальнейших действий Пятифанова предупредил свист со стороны — к ним неспеша приближалась пара старшеклассников. Своего рода своих, поощряющих решение проблем на кулаках, одобрительно усмехающихся.       — Красивые какие, ты только глянь, Витька. Что не поделили на этот раз? — доставая из кармана школьных брюк пачку сигарет, интересуется один из них.       — Да так. Зачем вмешались-то? Мы ещё не пришли… к единому мнению, — натянуто процедил Ромка, с прищуром смотря за поднимающимся соперником. Хотелось ещё пару раз въехать тому под рёбра или отпинать ногами, заставить признать поражение, сорвать на нём злость. Однако отвлекся, когда его толкнул в плечо ругающийся Бяша, прикладывающий снежный комок к будущему фингалу. Да, действительно, не пришли… И если так посмотреть, навряд ли всё-таки пришли бы, пока не выбил бы ему все зубы. Чтобы не зарывался, будучи старше всего на год, и следил за языком.       Парень прикурил от сигареты своего товарища, затянулся и выдохнул дым, в качестве немого ответа кивая в сторону крыльца. Пятифанов почему-то ни разу не удивился, когда увидел там белую, словно мел, Воронок. В наспех накинутом пальто, без шарфа и шапки, взъерошенную, похожую чем-то на воробья. Или нет? Скорее на маленькую чёрную галку, с такими же выразительными большими глазами. Ну и имечко же ей выбрали под стать…       Ромка не сдержал себя от желания отсалютовать, после чего лениво поднял со снега теперь уже сырые вещи и обернулся к старшим. Те о чём-то негромко переговаривались, забыв об их перепалке, что было к лучшему. Мальчишка прошёл мимо них обратно к крыльцу, недвусмысленно провел большим пальцем по горлу, встретившись напоследок взглядом со своим соперником. Потом закашлялся, сплюнул в сторону сгусток крови и сел на ступени, чтобы немного прийти в себя. Сбитое дыхание постепенно начало возвращаться в норму.       — Не сиди здесь, заболеешь, — с укором заметила девочка у него за спиной.       — Отвали, а? Без тебя разберусь, — буркнул Пятифанов, чувствуя, как начинает болеть голова. И отчего-то подумал, что зря её сейчас обидел. Воронок ведь молодец, хватило ума не звать учителей. Старшие, конечно, тоже здесь были не нужны, сами разобрались бы, но винить её за попытку помочь было слишком по-скотски.       Он обернулся, рассчитывая, что расстроенная девочка просто ушла, но она все равно осталась стоять на месте. Не ясно, почему, ведь большие зелёные глаза явно были на мокром месте, а нижняя губа слегка дрогнула и поджалась. Вот-вот расплачется ведь… Однако ни одна слеза не скатилась по её щекам, и Галина лишь сухо поинтересовалась:       — Может, тогда хотя бы спасибо скажешь? Или у вас это не в чести?       Было какое-то определенное чувство дежавю в этих словах, не так уж и давно звучавших от Пятифанова в похожей ситуации. Когда сам точно также встрял в чужие разборки, но разница-то была ощутимая. Он пацан, ему свойственно решать проблемы таким образом и не ей вмешиваться в давно заведённый порядок. Ромка поднялся с места как-то слишком резко, отчего она невольно отступила на шаг назад. Он медленно сравнялся с ней и слегка согнул спину, чтобы смотреть четко в глаза. Улыбнулся немного теплее, чем обычно, и медленно произнёс в свойственной ему манере:       — Спасибо. Но давай я повторю ещё раз? Не лезь, куда не просят, и будет тебе счастье.       Ветер трепал её волосы, норовил распахнуть полы пальто, придерживаемые сжатыми до побеления пальцами. Воронок не ответила, только ещё пару мгновений продержала зрительный контакт, будто в самом деле собиралась услышать что-нибудь ещё. Но не услышала, оборвала, развернулась и быстрым шагом ушла обратно в школу, не хлопая при этом дверьми, как любили делать девочки на эмоциях.       Пятифанов разогнулся, сунул руки в карманы и нашёл взглядом Бяшу, который что-то объяснял старшим. Вот ведь трепло, не способное держать язык за зубами. Он поморщился, дождался, пока этот дятел соизволит вспомнить, что его, в общем-то, ждут. Потом дёрнул подбородком в сторону двери и тоже зашёл внутрь, чувствуя, что если не сделает этого, то просто заболеет. Олимпийка неприятно липла к спине, штаны выглядели ничуть не лучше, да и лицо у него, должно быть… Действительно, очень красивое, как и сказал Серый — старший, оставшийся курить со своим одноклассником на улице.       Физкультура, как показывали старые, тикающие часы в коридоре, у их класса уже закончилась. Прозвенел звонок на последний оставшийся урок, географию, кажется. Настолько неприятный дотошный предмет, насколько была неприятна и дотошна учительница — низкая, дородная женщина с маленькими глазами, скрытыми за стёклами очков. Смотревшая пристально, не скрывая своего недовольства, и часто вызывавшая к доске по самым тупым вопросам. Мальчишку внутренне передёрнуло от неприятных воспоминаний двухнедельной давности. Пристала же со своей градусной сеткой… Найди то, найди это, а он даже учебник не открывал. И вообще нахер ему сдались параллели и меридианы, придуманные чёрт знает кем.       Однако учительница не оценила такого отношения, всплеснула полными руками и схватилась за сердце, восклицая — «Эратосфеном они придуманы, недоразумение ты этакое!». В качестве результата Пятифанова ждала очередная двойка в дневник и жалоба классному руководителю. По крайней мере, в этот раз без требования вызвать мать в школу для профилактической беседы. Неужели поняли, что это решительно ничего не меняло, а скорее ухудшало ситуацию? Ромка фыркнул в недовольной манере, обернулся, услышав хлопок двери за спиной.       Зашедший следом друг стряхнул с куртки налипший снег и присвистнул, подавшись вперёд. Выгнул брови, до комичного глупо таращась, будто в первый раз увидел. Решил подтвердить очевидное, будто он сам не знал:       — Ну и физиономия у тебя, Ромыч…       Мальчишка по обыкновению хотел нагрубить, но передумал, раздражённо закатив глаза. Махнул рукой, молча пошёл в сторону мужского туалета, чтобы увидеть масштаб проблемы и прикинуть вероятность, выгонят ли его с урока в таком виде. В прочем, ему не то что бы очень хотелось идти, а разбитый нос и рассечённая бровь только стали предлогом. Поэтому он все сорок минут простоял с Бяшей возле батареи в раздевалке. А после, более менее согревшись, накинул отцовскую куртку на плечи и пошёл домой. В этот раз без кента, оставшегося дожидаться Антона по каким-то одному ему ведомым причинам.       Хмуро рассматривая снег под ногами, вслушиваясь в его неприятный хруст, думал о будущей реакции матери. Не смотря на смытую кровь, она вряд ли могла не заметить всё остальное даже в полутьме прихожей. И слишком уж хорошо его знала, чтобы догадаться, если он всё же успеет проскочить мимо кухни, не отхватив по шее полотенцем.       В какой-то мере Роме было жаль мать, не способную больше его контролировать, и оттого страдавшую. Уставшую после работы и тихо рыдавшую вечерами, уверенную, что он не слышит. По многим причинам, вроде той извечной нехватки денег, неудачного брака и сына, идущего по стопам своего отца-уголовника. Однако он слышал, видел, сочувствовал, пытался даже в чём-то помогать и всё равно не менялся. Об этом говорили пусть не регулярные, но имеющие место быть приводы в милицию и учёт в подразделении по делам несовершеннолетних. Будто разлада с учёбой было мало, вот и накинул с лихвой так, что до сих пор разгрести не могли.       Должно быть, замылил Тихонову глаза настолько, что мент только при одном взгляде на него морщился и устало потирал переносицу. Заранее «предвкушал» волокиту с бумагами, растеряв уже всякое желание нянчиться с проблемным подростком. Ромка на это только хмыкал, думая, насколько же на самом деле великого его терпение. Ведь не смотря на все доставляемые неприятности его ни разу не закрывали суток так на пятнадцать, дабы проучить наглядно. Хотя что зря загадывать, всё ещё было впереди.       Услышав шорох шин и ворчание старого двигателя, Пятифанов поднял голову, лениво проводил взглядом проехавшую мимо вишнёвую семёрку. И как-то разом напрягся, стоило раздаться сигналу, а машине — остановиться рядом с идущей немногим впереди девочкой. В ней он без особых проблем признал Воронок, в этот раз полностью одетую, со школьной сумкой в руке. Зачем-то притормозившую напротив водительской двери, стекло которой частично опустилось. Очевидно, что неизвестный что-то ей сказал и, судя по тому, как она переложила свою ношу в другую руку, потянувшись к ручке, это было предложение подвезти.       Ускоривший шаг мальчишка сорвался с места, рявкнув едва ли не на всю улицу «Стой, дура!», чем в самом деле заставил Галину замереть. Она недоумённо приподняла тонкие брови и посмотрела в его сторону, так и не опустив вытянутую вперед ладонь. Однако переглядки длились недолго, потому что когда он подбежал, то практически снёс её с места. Больно ухватил за плечи даже сквозь плотную ткань пальто и дёрнул в сторону так, что она от неожиданности выронила сумку. Закрыл своей спиной и враждебно глянул на водителя исподлобья, стискивая лежавший в кармане нож-бабочку.       Он на полном серьёзе собирался пустить его в дело, если совсем прижмёт. Всё-таки пропажи детей не были редкостью и его действия вполне могли списать на самооборону. Даже дотошный Тихонов не стал бы в этом сомневаться. Тем более, что в машине сидел крепкий рослый мужик с каким-то очень уж подозрительным выражением лица. В стиле тех самых маньяков, способных на страшные убийства, лишённых каких-либо человеческих чувств.       — Тебя не учили не садиться в салон к незнакомцам?! — прошипел сквозь зубы, не отводя взгляда от неизвестного и сжимая девичье запястье. Такое тонкое по сравнению с его, едва тёплое.       — Ром, это мой отец… Я никогда не села бы в машину к незнакомцу, — прошептала Воронок в ответ, осторожно выкрутив руку из ставшей не такой жёсткой хватки.       Повисла слишком красноречивая пауза длиною в несколько секунд. С удивлением взирающий на всю эту комедию мужчина за рулём не смог подавить хриплый смешок, пряча улыбку в густых усах. Подпёр кулаком висок, вероятно, ожидая логического продолжения, но сам не спешил нарушать тишину.       Мальчишка в этот момент как-то разом растерял всю воинственность, а его лицо отчаянно покраснело, неравномерно покрываясь яркими пятнами. Девочка выглядела не лучше, неловко ковырнула снег носком сапога, наклоняясь, чтобы поднять выроненную сумку. Потом осторожно коснулась пальцами Ромкиного плеча, чем вернула его в реальность. Пятифанов отвёл взгляд в сторону, на миг прикрыл глаза, а потом вполне серьёзно посмотрел на её отца.       — Извините, — бросил коротко и, получив в ответ кивок, посчитал нужным добавить, обращаясь уже к Воронок младшей. — Рад, что ты знаешь простые правила.       Распрощался фирменной усмешкой, буркнул вполне приемлемое для его компании «Ещё увидимся» и направился вперёд по дороге, не оглядываясь. Она озадаченно моргнула и склонила голову набок, смотря ему вслед, не видя какого-то смысла в высказанной напоследок фразе. С чего бы им видеться? Если только по обыкновению пересечься в школьном коридоре или столовой на большой перемене, но и то ненароком. В конце концов, Галина никогда намеренно не искала с ним встреч, поэтому ожидать другого было глупо. Даже её вмешательство в драку хулиганов оказалось не более чем стечением обстоятельств, потому что вовремя или нет, тут уж как посмотреть, увидела в окне и испугалась, что поубивают друг друга.       Вздохнув, девочка не стала больше заставлять отца ждать, поэтому молча потянула ручку двери на себя и забралась внутрь. Положила на сидение возле себя набитую учебниками сумку, медленно стянула с головы тёплую шапку, взъерошивая недлинные чёрные волосы. Бросила короткий взгляд в окно, видя, как фигура хулигана скрывается за поворотом на другую улицу.       — Как прошёл твой день? — поинтересовался Константин, не отвлекаясь от ухабистой заснеженной дороги, но все же проявляя участие к её школьной жизни.       — Ничего существенного. Тихий спокойный день. Если бы ещё не эта физкультура… Чувствую себя мишенью для мячей, — поделилась, замолчав лишь одну маленькую деталь. Рассказ о косвенном вмешательстве в драку не был хорошей идей, отец точно не оценил бы. Ведь хрупкая маленькая девочка могла пострадать, не её это дело — лезть в чужие разборки.       — Нагрузки нужны для общего развития, ничего не поделаешь. Попробуй быть повнимательнее, следи за движением мяча. Успеешь выставить руки вовремя — избежишь удара, — дал простой совет мужчина и с натуженным скрипом подвески остановил машину аккурат под окнами дома. Заглушил двигатель, опустил ручник и надавил пальцами на прикрытые веки, думая, как скоро на работу придётся ходить пешком. Полноценно ремонтировать семёрку было негде и не на что, а самостоятельные попытки вдохнуть в изношенные детали вторую жизнь лишь отсрочивали неизбежное. Из негативных мыслей вытащила шевельнувшаяся на заднем сидении дочка, что вытянула ладонь и щёлкнула внутренней дверной ручкой.       Воронок, привыкшая за несколько минут к теплу салона, вышла на улицу, выдыхая облачко пара. Поёжилась от пронизывающего до костей ветра и устремилась к массивной входной двери, быстро пробежала немногочисленные ступеньки. Пальцы руки, необременённой ношей, сноровисто нырнули за ворот пальто и вытащили ключ на веревочке, позволяя попасть наконец в ещё тёплую прихожую. Не смотря на то, что топившаяся с утра печь уже успела остыть, дом ещё не выстудился настолько, чтобы сравниться с температурой за порогом.       Отец зашёл следом, поставив на пол старую брезентовую сумку, которую тут же подхватила уже снявшая верхнюю одежду дочь. Помимо крох пищи, оставшихся от обеда, в ней нашлась тара с молоком, десяток яиц и банка квашеной капусты. Галина ничуть не удивилась такому набору, споро расставила продукты по нужным местам, заранее раздумывая, что можно будет сделать. На вечер ещё оставалось две порции пюре и консерва с сардинами, а вот завтра обязательно пришлось бы что-то готовить. Возможно, тушёные овощи? У них как раз оставалась пара луковиц, морковь, перец и половина кабачка.       Отвлёкшись, девочка не сразу заметила подошедшего мужчину и неловко качнулась на месте. Она слегка улыбнулась, кивая в сторону старенького кряхтящего холодильника и спросила, дабы разбавить тишину:       — Тётя Таня передала?       — Да. Ей нужна была помощь. В благодарность дала немного провизии, — подтвердил тот, приглаживая усы. Ободряюще похлопал Галину по плечу, оставив ужин целиком на неё, а сам прихватил ящик с инструментами и вышел на улицу. Очевидно, снова чинить машину, за неимением других вариантов.       Воронок младшая же терпеливо разобралась с делами по дому и ушла в комнату делать уроки. За прошедшее время отец успел сколотить более менее пригодный стол и она могла учиться спокойно, не занимая учебниками кухонный.       Константин застал её проговаривающей выученные предложения на немецком и не решился отвлекать, тихо прикрыв дверь. Вместо этого занялся печью, чтобы наутро они проснулись в тепле. Всё-таки дочке ни в коем случае нельзя было заболеть с её-то слабым здоровьем. Проверил проходимость дымохода, подбросил в топку дров, зажёг, вслушиваясь в мерный треск разгорающегося пламени. В бесцветных глазах отражались яркие всполохи, пока он, сидя на корточках, неспешно поворачивал деревяшки чугунной кочергой.       — Деревня завалена снегом, дома из сугробов торчат… — тихо напела вышедшая из комнаты девочка, прислонившись плечом к дверному косяку.       — Морозы лютуют, а в печке отрадно поленья трещат, — продолжил отец незатейливую старую песенку. Потом похлопал по скамейке сбоку от себя, предлагая сесть рядом, и протянул немного помятую конфету. Являвшуюся грозой детских зубов ириску в яркой красной обёртке с изображением выгнувшей спину кошки.       Галина с благодарностью улыбнулась, приняла гостинец, но садиться не стала. Осталась стоять рядом, расслабленно наблюдая за его работой. Всё-таки правду говорили, что бесконечно можно смотреть на три вещи: бегущую воду, полыхающий огонь и на работающего человека. Однако озвучивать вслух не решилась, потому что помнила, какую ассоциацию вызывали эти слова у взрослых. Преимущественно все думали о негативе в любом его проявлении, здесь же — конкретно о пожаре. Возможно и правильно, но будучи наивным романтиком, скрывшим ото всех очередную свою слабость, девочка считала иначе.       Кажется, спустя лишний десяток минут она всё же села на скамью, вслушиваясь в мерное потрескивание дров и низкий голос отца, продолжавшего что-то напевать. Прикрыла глаза на несколько мгновений и как-то не заметила, что задремала, убаюканная уютными домашними звуками. Лёжа щекой на неудобной деревянной поверхности, свернувшись компактно, насколько это было возможно, тихо сопя.       Во сне в первый раз после похорон пришла мама, села в свое любимое кресло, оставшееся в старой городской квартире. И приняла её — потерянного плачущего ребёнка — в такие родные объятия. Заботливо погладила по голове, как раньше мягко перебирая пряди волос, шепча неразборчиво что-то утешительное. Галине так давно этого не хватало, она очень скучала, не сумев свыкнуться с потерей близкого человека, хотя прошло уже достаточно лет, чтобы отпустить её. Время не лечит, кто бы что не говорил, даже спустя определённый срок кровоточащая рана не зарастает. Она остается, ноет, напоминая о себе и о таком далёком счастливом прошлом.       О том, что им стоило раньше обратить внимание на пошатнувшееся здоровье женщины, а не когда всё стало совсем плохо. В больнице ничем помочь не смогли, разводя руками, говоря о безвозвратно упущенном времени. Мария Воронок угасла слишком быстро, как и прогнозировали врачи, оставив на этом свете убитого горем мужа с маленькой, на тот момент не до конца осознающей масштаб трагедии, дочерью.       И сейчас девочка наконец видела близкие сердцу черты, улыбку, убранные в пучок смоляные волосы, чувствовала нежные прикосновения маминых рук. Плакала, когда улыбка женщины приобрела грустный оттенок, а сама она поднялась с кресла и передала её в руки кому-то позади. Туда, откуда лился яркий свет, туда, куда ей следовало вернуться.       Проснулась она на руках поднявшего её со скамьи отца, безудержно всхлипывая и вытирая слёзы рукавом домашней водолазки. Доверчиво призналась в причине своих рыданий, видя, как мужчина вздыхает и ставит её на пол. Гладит по голове на манер того, как делала это его жена, обнимает и в скорости ставит греться чайник. Вечер вновь проходит за распитием горячего чая под пустые разговоры ни о чем, за исключением, разве что, предложения завтра сходить в гости к Татьяне. Одинокая женщина неоднократно приглашала их к себе и в этот выходной Воронок решили не отказываться. Разбавить рутину, может помочь чем-то и закономерно получить помощь в ответ. В конце концов, все в этой жизни строилось на взаимной выгоде, иначе никак…       Следующий день взаправду выдался хорошим, насыщенным событиями и совсем немного утомительным. Быстрый завтрак, немногочисленные дела по дому, только потом — поход в гости. Хозяйка приняла их очень радушно, впуская во двор дома и слегка улыбаясь. Большая матёрая собака, выбравшаяся из будки чуть поодаль, не оценила её гостеприимства и бросилась с яростным лаем, натянув железную цепь. Однако одного возмущённого оклика Татьяны оказалось достаточно, чтобы усмирить агрессивно настроенное животное. Она провела гостей внутрь дома, пригласив их в просторный зал.       Для жительницы глухого поселения Татьяна жила довольно безбедно. Пусть не новая, но довольно качественная мебель: громоздкий сервант с сервизом и какой-то мелочью вроде статуэток, фотографий, красный раскладной диван с двумя такими же креслами. На тумбе в углу устроился пузатый телевизор, с другой стороны стоял столик со швейной машинкой, а на полу — яркий узорчатый ковёр с грубым ворсом.       Рассмотрев убранство, девочка бросила короткий выжидающий взгляд в сторону женщины, ненадолго отлучившейся на кухню. Когда она вернулась, то вручила Галине свежеиспеченный пирожок и предложила посмотреть какую-нибудь программу по ТВ, пока она с её отцом занялась бы делами насущными. Вроде той же рубки дров, расчистки дорожки от снега, перевозки бидонов с водой от колонки и прочего, с трудом дающегося женским рукам. Девочке пришлось согласиться, хотя закрались подозрения, что дело здесь было не только в помощи. Могла ли давняя знакомая её отца преследовать какие-то иные цели? Судя по тому, как она на него смотрела, как теплились в глазах не угасшие чувства прошлого, то вполне. Была в этом уверена, потому что мама когда-то смотрела точно также.       Воронок чувствовала себя эгоисткой, когда со стыдом признала, что не хотела бы сближения Константина с Татьяной ни под каким предлогом. В память о своей жене до конца жизни одинок и несчастен? Было бы это правильно? С одной стороны, да, но с другой… Возможно, он нашёл бы в ней отдушину? Не замену прошлой любви — лишь утешение и необходимую любому человеку компанию.       И Галина не могла препятствовать, не имела никакого права, должна была просто принять любое его решение, каким бы оно ни было. Именно это и сделала, когда через несколько месяцев они с отцом перебрались жить в дом женщины. Внезапно, не очень охотно, но условия жизни и впрямь стали лучше, чего девочка отрицать не могла. По крайней мере, с продуктами проблема точно решилась, а Татьяна наконец нашла «золотые руки», которых так не хватало после смерти её мужа.       Галина с трудом приняла нового человека в их семью, всё ещё в какой-то мере злясь на отца и избегая первое время Татьяну, чем обижала её. Однако женщина оказалась достаточно терпеливой, чтобы переждать подростковые заскоки, а только потом постепенно налаживать отношения. Она понимала её состояние, принимала нежелание идти на контакт, поэтому дала свыкнуться с новой обстановкой. Когда девочка более менее освоилась, смогла расположить к себе и построить доверительные отношения. В конце концов, на роль матери она не рассчитывала, но вот близким другом стала без особых проблем. В этом сыграл на руку возраст Воронок, нуждающейся сейчас не только в отце, но и в помощи взрослой мудрой женщины. Способной успокоить по поводу физиологических изменений, выслушать нестройный поток переживаний и оказать моральную поддержку.       Не меньшую роль сыграло наличие у Татьяны живности — тихой дочери Константина общение с ней шло на пользу. Ей нравилось помогать заботиться о той же бурёнке, домашней птице, а вечерами сидеть у себя в комнате с Муркой. Эта кошка с чёрной лоснящейся шерстью стала ей другом не хуже Королёвой в школе. И так приятно мурлыкала, раскинувшись на коленях, когда она делала уроки. В такие моменты Галина признавала, что не зря они переехали к женщине, но оставляла эти мысли неозвученными. Слишком неловко было признаться, что сначала она недолюбливала просторный большой дом с его доброй радушной хозяйкой, а после вскорости поменяла мнение. Поэтому свою благодарность показывала работой с поразительной самоотдачей. По прежнему готовила, пусть и в качестве помощницы Татьяны, кормила живность за исключением собаки, помогала во время стирки и прочее по мелочи.       Отцу тоже пошли на пользу такие изменения, он даже посветлел как-то и стал казаться менее утомлённым. Не смотря на работу на лесозаготовочной станции, увеличившееся количество домашних дел, всё же выглядел лучше. Хотя отношения у них с Татьяной остались своеобразными. Они не были похожи на влюблённых людей, скорее уважающих друг друга и относящихся тепло, как к друзья детства, не смотря на то, что спали в одной комнате. Возможно Галина чего-то не замечала, ведь виделись они не только дома, но и на работе, потому что женщина трудилась там же. Однако это не имело особого значения, её устраивало то, что она видела. По крайней мере, это не оскорбляло воспоминаний о матери и, может, она даже была рада видеть их с неба здоровыми и счастливыми, справившимися со всеми навалившимися трудностями.       Девочке так хотелось верить в это, сидя вечерами в зале вместе со взрослыми, смотревшими новостные программы по телевизору. Тогда как она сама гладила лежавшую рядом кошку и время от времени поглядывала в окно, на темное небо с россыпью редких звёзд.