О табаке

Он рано начал курить. Ему было, кажется, пять или шесть лет, он не помнит точно; у него были родители, которые были слишком молоды, чтобы иметь ребёнка, и бабушка с тяжёлой рукой, что научила его готовить. Он был активным ребёнком, слишком активным, чтобы его бабушка могла уследить за ним, пока не учила его премудрости кухни в один момент и не била его по рукам за ошибки в другой. В конце концов, его бабушка, его родители, да и почти все взрослые, которых он знал, курили — вполне логично, что в какой-то момент ему могут предложить подобное. Он не помнит, чтобы давился слишком сильно, как это часто описывали его одноклассники или одногруппники с историями о том, как они совершали такие же глупости, а после получали нагоняй. Правда в том, что он никогда не получал ни от кого наказаний конкретно за это. И правда в том, что ему, в целом, понравился процесс. Как он прочтёт позже, через десятилетия, имея такое чудо технологического прогресса, как интернет, сразу за развалом крупного коммунистического государства, их собственного местного кризиса и открытия мирового рынка, всё и ничего сразу, это какой-то способ в правильном дыхание. Он — ребёнок быстротекучего времени, который мало кому был нужен и предоставлен сам себе большую часть времени. Иногда он вообще удивлён, что пережил своё детство. Он вырастает из мальчишки в тощего невысокого подростка, которому требуется выкуренная пачка в день, но он может позволить себе не больше двух или трёх сигарет, самых дешёвых, самых поганых, самых доступных, потому что у него нет своих денег, и его ловили на краже трижды. Опять же, никому нет дела. Из подростка он становится нескладным студентом, нервным и неуверенным, крайне болезненный в том, как между приёмом пищи и сигаретами — он выберет последнее, потому что предоставлен сам себе на обеспечение, и вообще удивительно, как он смог поступить в столь престижный университет. Он экономит, он пытается бросить, он срывается, он истерит, он снова курит. Бесконечный круг, у которого никогда не было ни края ни конца. Он крайней тревожный человек, и сигареты — единственное, что он может себе позволить; то, что работает; то, что имеет над ним незримую и неощутимую власть, потому что он не задумывается об этом дважды. Потому что табак — это часть его жизни. Как и у многих людей вокруг него; это почти национальная проблема, которая достигает своего апогея с новыми законами через декаду от нового тысячелетия, но он не обращает на это внимание, когда занят тем, что пишет самый дерьмовый роман в китайской литературе, чтобы не умереть с голоду на улице. В итоге, его губят не сигареты, как он подозревал половину своей жизни, а его неуклюжесть; тем не менее, второй претендент. Шан Цинхуа застрял в своём романе, как второстепенный злодей, с его же именем, и смерть — то, что помогло ему бросить курить. Шан Цинхуа находит в этом иронию, достойную баллады или поучительной притчи. Шан Цинхуа живёт жизнью, которую не желает терять, но которая очень сложная, очень тяжёлая, очень напрягающая. Быть Шан Цинхуа, быть в этом мире — сложно. Это нервно, истерично и смущающе. У него так много нервной энергии, что он не может усидеть на месте две минуты подряд; ему надо что-то делать, где-то быть, чем-то заниматься. Это, определённо, то, что помогает ему на Ань Дине, но это необязательно здорово, как через двадцать лет скажет ему Му-шиди, обеспокоенный его скучающей дёрганостью. Он знает об этом, слова его бабушки ясны ровно, как в тот самый первый день, и его горло пересыхает от жажды дыма. Он этого не делает. Ни в дни, когда у него так много дел, уже будучи лордом пика, что он вырисовывает в своей голове воспоминания о том, как завязывается петля висельника; ни в дни, когда его король бывал особенно жесток, и Шан Цинхуа даже не понимал почему; ни в дни, когда он едва не умирал в десяти разных случаях, но… Однажды он увидел растение в Царстве Демонов, когда его король взял его куда-то, что могло или не могло закончиться его смертью, если он не будет осмотрителен. Потому что: где ещё оно могло расти? В мире людей растёт только плодородный мак, как обычный, так и его особый местный подвид, созданный только для его мира. И он не хочет того дня, когда он засмотрится в сторону опиума. Шан Цинхуа должен был пройти мимо и забыть, даже не посмотреть в ту сторону, забыть запал, спустя сорок семь лет, но… он срывает листья, пряча их в пространственный мешочек, чтобы его король не увидел. Будто он делает нечто постыдное, будто здесь есть хоть один человек, который бы знал. Шан Цинхуа ни курил ни разу в своей второй жизни, но он сушит знакомые табачные листья на солнце в своём доме, он разламывает их, неуклюже и неправильно, измельчает, медленно и методично, снова и снова, и пересыпает всё на бумагу, сворачивая её в небольшой конверт, убирая в шкатулку, на полку на дальней стене, которая будет спрятана за стопками его бумаг. На виду и вне глаз. Он знает, что это там. И это не могло закончиться хорошо. В конце концов, это не что-то конкретное, ни какое-то событие, которое заставляет его срываться — это совокупность нескольких лет спустя, сочетая всё, что было до этого, когда он не может справиться даже сам с собой, усталость проникла в его тело, в его кости, в саму его душу, но при этом он всё ещё нуждается в движении. Если бы у него были силы, он бы захныкал от этого ощущения, когда его разум не может совладать с тем, что его тело больше не может, и… Шан Цинхуа закрывает окна и двери, в одиночестве ночи беря тёмную шкатулку, сдувая с неё пыль, прихватывая с другого шкафа простую, но изящную, курительную трубку; он никогда не пользовался ничем подобным, но процесс кажется неприлично знакомым. Он садится обратно за стол в окружении нескольких свеч, перед работой, которая должна была быть выполнена вчера, поджигая лёгким всплеском ци сушенные табачные листья, обхватывая губами трубку и затягиваясь. Это также ественно, как дышать. Шан Цинхуа закрывает глаза, держа дым так долго, как может, что его грудь начинает болеть, он выдыхает, и ему кажется, что его разум, впервые за всю его вторую жизнь, замедляется. — Мне не хватало этого… — шепчет он правду в тишину, чувствуя, как расслабляется, и его губы могут только растянуться в иронично усмешке. Конечно, этим всё и должно было закончиться.