Завет

      Для одних больница — преддверие смерти, для Сакуры — бегство от нее. В калейдоскопе больничных будней, где мелькали лица пациентов и множились задания, она находила успокоение. Суета и занятость заполняли пустоту внутри, дарили ощущение нужности. Шесть лет больницы были ее крепостью, ее убежищем от тягот реального мира. Здесь она чувствовала себя в безопасности, здесь она могла спрятаться от своих страхов и переживаний.       Но сегодня что-то сломалось. Она вошла в больницу измученная и голодная, с мыслями, спутанными в клубок. Привычные стены не принесли облегчения. Все вокруг было чужим и неправильным: незнакомый регистратор, искаженные коридоры, отталкивающий запах. Больница, всегда бывшая для нее домом, превратилась в место, полное тревоги и отчуждения. Даже в комнате отдыха она не могла расслабиться, страх преследовал ее повсюду. Случай в кафетерии и наваждение с Цунаде стали последней каплей. Она бежала из больницы, как от огня. И вдруг ее осенило: дело не в больнице. Дело в ней самой. Эта мысль преследовала куноичи уже давно, но она старалась гнать ее прочь. Война оставила в душе неизлечимые раны. Она чувствовала себя разбитой на осколки, но боялась в этом признаться даже самой себе. После войны Сакура пыталась склеить других, забывая о себе. Она пряталась от своей боли за работой, за чужими страданиями. Но сегодня завеса лжи и самообмана пала. Она увидела правду: она сломана, и ей нужно исцелить себя. Вместо того чтобы исцелиться, девушка предпочла игнорировать все свои трещины — и назвала это прогрессом. По сравнению с тем, что было раньше, это действительно казалось прогрессом. По крайней мере, большую часть времени. Все слишком острое и тяжелое она отбрасывала назад, запирала в коробки и убирала на дальние полки, где о них легко забывалось под монотонными ежедневными делами и бесцельностью. Она достаточно раз это проглотила, что привыкла к комку в горле и тяжести в животе. И когда пришло затишье, принеся свою собственную боль, Сакура выжила так. Не потому, что этого требовала какая-то высшая цель. Не потому, что Каге мог призвать ее для другой битвы, или армия нуждалась в том, чтобы она оставалась непоколебимой и готовой. Без войны ей не нужно было больше сдерживать боль. Ничто не мешало ей позволить боли полностью поглотить себя. И все же, каким-то образом, она этого не сделала. Даже после того, как был воздвигнут Мемориал. Даже после того, как ее шишоу была высечена на Скале Хокаге. После письма Сая и потери Ино — Сакура всегда умудрялась возвращаться к работе. Даже когда ей больше не нужно было этого делать.       Но дело было не только в работе. Каким-то образом, после всего, она все еще умудрялась смеяться с Наруто. Есть с Какаши. Болтать с Хинатой. Она приняла миссию с Саске, которая увлекла ее далеко от дома, и ни разу не увидела, как ее погибшие друзья неожиданно возникают в тенях леса. Ей не нужны были тонизирующие средства, чтобы прожить день. Она не смотрела на нож и не видела в нем легкий выход. Она могла плакать, не теряя рассудок, и иногда улыбаться, не чувствуя вины. Каким-то образом. Да, с ней все еще было что-то не так. Но она думала, что это прогресс. Она думала, что ей становится лучше. Она думала — Сакура думала, что в конце концов все, черт возьми, станет лучше. Склонив голову на руки, опустившись на слишком жесткий стул за слишком большим столом, Сакура издала обреченный вздох. Прогресс? Какой прогресс? Кого она обманывает? Она не дальше от края, чем четыре месяца назад в субботу. Или год назад, во время финальной битвы в стране Земли. Что бы она ни делала, сколько бы ни игнорировала, куда бы ни шла — падение всегда было всего лишь в одном воспоминании. Тот факт, что она считала свои вдохи и повторяла рецепт солдатских пилюль в этом тусклом больничном кабинете в летний день, на другом континенте от Конохи, доказывал это. Все потому, что она вспомнила пятнадцать минут пяти с половиной летнего конфликта. Она ненавидела себя за это. Презирала то, как легко одна вещь могла ее сбить с толку. Прошел целый год. Год — и она застряла. …Будет ли это ее жизнью вечно? Это ли ее судьба? Бороться с паническими атаками при едином ярком упоминании о войне. Терять все чувства, когда воспоминание вспыхивает слишком ярко. Она чуть не убила чунина раньше, ради Бога. Неужели она никогда больше не сможет спокойно съесть данго? Неужели дождь навсегда останется для неё триггером, вызывающим бурю воспоминаний? И теперь это преследует её даже в больнице. В больнице! В том единственном месте, где куноичи чувствовала себя в безопасности последние шесть лет. Что ей делать, если даже убежище заставляет её вздрагивать от каждого шороха?       Сакура никогда не думала, что покинет поле боя, но она не предполагала, что война будет так громко напоминать о себе даже в мирное время. Она вообще не ожидала, что доживет до этого мира. Разумом она понимала, что ничего не изменилось. Логически, осознавала, что всплывшее в памяти воспоминание было полуторагодичной давности. Оно не могло причинить ей вреда. Никто не собирался её преследовать. Но тело отказывалось слушать доводы разума. Её пальцы дрожали у виска. Что-то тяжёлое застряло в легких. Без тёплой и спокойной чакры Саске, её собственная чакра чувствовалась чужой и леденящей. Она была не в порядке. Снятие печати только ухудшило состояние. Болела не пустота от потери её, и не гнетущая тишина настоящего одиночества. Это было сокрушительное, удушающее бремя, которое высвободило её отсутствие. Она спасла Наруто. В тот момент это было всё, о чём она заботилась. Сакура сохранила его в безопасности, и он выжил, и этого должно было быть достаточно. Но восемь месяцев. Спасая Наруто, она подвергла себя восьми месяцам пыток. Не Мадара. Не Саске. Она сделала это сама. И Мадара никогда бы не удерживал Ино, если бы она не попала в плен. Ино, возможно, умерла бы на том поле битвы, но Ино всё равно умерла. По крайней мере, там это было бы быстро. Ино не подверглась бы порке, сожжению, утоплению. Сакура зажмурилась, отказываясь думать об этом. Если бы она не была его пленницей, Мадара никогда бы публично не казнил других пленников. Они не стали бы невольными мучениками. Если бы её не поймали, её шишоу не была бы убита перед целым морем их армии. Ей не пришлось бы смотреть на свою ученицу в последние моменты своей жизни, верящую, что Сакура её ненавидит. И Саске не был бы обязан это сделать. Убить Хокаге прямо перед ней. Сыграть роль, которую он никогда не хотел. Он убил бесчисленное количество союзников и своего наставника. Он терпел избиения. Что он однажды ей сказал? Ты не единственная внутри этой клетки, в которую ты сама себя заперла.       Эхо его голоса в мыслях было подобно рухнувшей волне. Он намекал на её глупость с самого начала. Саске пытался ей сказать. Она была слишком слепа, чтобы увидеть это, слишком упряма, чтобы понять. Он заслуживал её гнева, даже более сильного, чем мог выразить. И Учиха был прав в своей злости. Ведь она действительно была виновата в том, что произошло. Своим требованием спасти Наруто, она обрекла на страдания не только Саске, но и Ино, Цунаде и множество других людей. Её эгоистичное желание остаться в стороне привело к трагедии. Конечно, куноичи была рада, что Наруто выжил, ведь он был так нужен. Но вина была слишком тяжела, чтобы её забыть. Осознание своей ответственности за случившееся разрывало её изнутри. Слёзы, которые должны были стать выходом для чувств, так и не пришли. Сакура чувствовала себя опустошённой и сломленной. Ей хотелось исчезнуть, раствориться в страданиях других людей. Мысли о побеге в лабораторию за успокоительным или же о разрушении всего вокруг, чтобы дать волю своим эмоциям, преследовали её. Но она понимала, что находится в Кири, где ей неоткуда ждать помощи и защиты. Здесь она не могла позволить себе быть слабой. Ей нужно было собраться с мыслями и сосредоточиться на деле: измельчить рис, высушить и растолочь цветы, разбить семена, смешать всё с водой и чакрой, и упаковать в оболочку. — Соберись, Сакура… — прошептала она себе под нос. Почти три часа ушло на то, чтобы усилием воли, прерываемым бессмысленным перечислением ингредиентов, отогнать болезненное воспоминание достаточно далеко, чтобы наконец-то сосредоточиться на том, что произошло утром. Как она, не в силах справиться с правдой, обрушила свою боль на Саске. Разве не так всё и было? Харуно попыталась убежать от гнетущего чувства вины, зациклившись на Саске, превратив его недостатки в оружие, лишь бы не видеть, как собственная душа даёт трещину за трещиной. Она была сломлена. И сейчас, и год назад, и тогда, под градом молний, когда её запоздалое появление обернулось трагедией. …И в этом не было вины Саске. Возможно, её можно понять. Возможно, внезапно нахлынувшее осознание собственной вины оказалось слишком тяжёлым грузом. Возможно, шок от столь яркого, почти физического возвращения в ужасы войны заставил её действовать иррационально. Возможно, вид безжизного тела Наруто разбередил старые раны, вернув её в то мучительное время, когда поступки Саске казались ей бессмысленной жестокостью. Когда её терзали сомнения: помогал ли он на самом деле, или же его сердце было полно ненависти к союзникам, к их печати, к её самой? И вот, всего полдня понадобилось на то, чтобы чуть не убить ни в чём не повинного стажёра, забиться в тёмный кабинет и, с трудом подавив рвущуюся наружу ярость, признать: возможно, она не так уж и не права, раз за столь короткое время смогла достичь хоть какого-то подобия душевного равновесия… Откинувшись на спинку стула, Сакура невидящим взглядом уставилась в потолок и шумно выдохнула. Это было всего лишь воспоминание. Оно осталось в прошлом. Оно не могло причинить ей боль. Она не могла ничего изменить. Отбросив тягостные мысли, девушка попыталась сосредоточиться на хорошем. Наруто жив. Какаши жив. Саске жив. Они в безопасности. Этого должно быть достаточно. Даже если её сердце сжимает мучительная пустота, онадолжнасмириться с этим. Иначе она никогда не сможет покинуть эту комнату. Ей нужно было двигаться дальше. Прямо сейчас, сию минуту. Ейхотелосьдвигаться дальше. Она устала от ненависти к самой себе. Она не хотела, чтобы внутренняя боль поглотила её окончательно. И здесь, в Кири, Сакура не могла себе этого позволить. Ладно. Теперь, когда разум немного прояснился, она могла признать: У неё не былоникакихпричин срываться на Саске. Он не сделал ничего, что могло бы оправдать её грубость. Он больше не умел читать её мысли — было просто абсурдно ожидать, что он интуитивно поймёт, чего она хочет. В конце концов, медик никогда не встречала человека, менее склонного к проявлению эмоциональной чуткости, чем Саске Учиха. Ей не следовало вымещать на нём свою растерянность и отвращение. Особенно когда он несколько раз спрашивал, почему она так себя ведёт. Саске скрыл от неё правду о том, что всё случившееся после засады под молниями было её виной. Было ли это так уж ужасно? Теперь она знает. И что она может с этим поделать? Абсолютно ничего, кроме как позволить этому грызть себя изнутри. Пленные, погибшие из-за её молчания, остались мертвы. Цунаде по-прежнему смотрит на мир с горы. Ино по-прежнему покоится под тёмно-серым камнем и плюшевой зелёной юбкой. Знание правды ничего не меняет. Разве не было милостью никогда не знать этого? Разве он не дал ей полтора года, чтобы освоиться и справиться с этим? И что, если он продолжил скрывать своё признание? Саске был прав; он всегда был прав. Теперь, когда ему больше ничего не угрожает, она может это признать: если бы его казнили, было бы лучше, если бы она никогда не слышала этих слов из его уст. Было бы легче убедить себя в последующие годы после его смерти, что все эти тихие, необычные проявления нежности были лишь плодом её воображения, порождённого её печатью. …Это был опасный путь, но… Неужели он действительно должен был повторять это снова? Учиха защитил её, в конце концов. Он вытащил её из беды. Он вернулся к ней в Коноху, как и обещал, даже не надеясь выжить. Он был рядом, когда она нуждалась в нём, позволил ей увидеть свой смех и показал ей, где когда-то жила его семья. Она сотни раз обдумывала эту теорию за последние два года. Он почти столько же раз заставлял её усомниться в этом. Но если она действительно задумается об этом… Когда Саске в последний раз был жесток к ней просто так? Если печать была единственным объяснением его поцелуев, шуток, его заботы — то он делал это из рук вон плохо. Она чувствовала это даже сквозь все свои душевные раны, хотя каждый раз объясняла его внимательное поведение историей их отношений, опасаясь вызвать его прежнюю безжалостность. Саске всё равно больше не мог прятаться за печатью. Ей следовало остаться в лагере. Следовало ответить на его вопросы. Следовало спросить, имел ли он в виду то отчаянное зимнее признание. Он был готов говорить. На мгновение показалось, что он хочет этого. Ей не следовало убегать от него в гневе и прятаться в больнице, как трусиха. Она не могла так больше. Война окончена. В какой-то момент она тоже должна была это пережить. Если не пережить, то хотя бы научиться жить с этим лучше. Последние две с половиной недели, проведённые за пределами деревни, показали, что это возможно. Вдали от постоянных напоминаний обо всех потерях и ожиданий своих обязанностей, Сакура почти забыла, насколько сломленной была впервые за шесть лет.

***

      Почти. Сейчас «почти» было достаточно. Оно ощущалось лучше, чем та раздробленная личность, с которой она покинула Коноху. Это было в разы лучше, чем паника от едва не случившейся гипервентиляции в незнакомой больнице. Сакура не могла провести остаток жизни, разрушая свою квартиру от любого напоминания, забившись в постель после каждой потери, или срываясь на тех, кто не умел читать её мысли. Она бы не выжила так. И даже если ей больше не нужно выживать… Она не прошла через всё это, чтобы сдаться. Столько людей поплатились за этот мир. Слишком многие из близких пожертвовали собой ради мира, в котором она скиталась, словно призрак. Они отдали всё не для того, чтобы она сидела здесь год спустя, ничуть не лучше. Только сейчас куноичи была готова подумать о том, чтобы отойти от края пропасти. Схватив заметки со встречи, она положила их в сумку и повесила на плечо. Сегодняшний день пропал. Прежде чем её охватит страх, нужно успокоиться и поговорить с Саске. Если она не сможет открыться ему, единственному, кто видел её настоящую, то кому она вообще сможет довериться? Невозможно двигаться вперёд, избегая всего душераздирающего, что всплывает в памяти. Возможно, первый шаг — встретиться лицом к лицу со своим прошлым. Возможно, если она сможет говорить об этом, будущей версии её не понадобится больница, чтобы сбежать от реальности.

***

Выйдя в вестибюль, она услышала тихое: — …Харуно? Остановившись, Сакура оглядела переполненную комнату и увидела куноичи, поднимающуюся с кресла у входа. Молодая женщина в одежде джонина Кири с длинными вьющимися волосами. Её полупрозрачные глаза отражали свет потолочных ламп. Дрожь пробежала по спине Сакуры. Она замерла, стараясь не вздрогнуть, когда женщина приблизилась. Гул голосов стих, когда женщина остановилась совсем близко. Тихо, склонив голову, она начала: — Наверное, ты не хочешь меня видеть, но я слышала, что ты здесь, и я… — Что тебе нужно? — резко прервала её Сакура. Саске говорил, что отправил бывших последователей Мадары обратно в Кири, но она не ожидала встретиться с одним из них лицом к лицу. Да ещё и с тем, кто был так тесно связан с её кошмаром. Сакура не хотела этого. Не сейчас. Одного напоминания о тех ужасных временах было достаточно. Она только что потратила несколько часов, вытаскивая себя из тьмы, убеждая себя сделать шаг вперёд. И вот, снова этот человек, угрожая отбросить её назад. Её решимость двигаться дальше распространялась только на разговор с Саске. Она была слишком уязвима, чтобы выдержать что-то ещё. Не замечая её состояния, Кахё склонила голову ещё ниже. — У меня есть кое-что, что я должна тебе сказать, если ты готова выслушать. — Что ты вообще можешь мне сказать? Кахё замялась, её взгляд скользнул по свободной скамейке, затем остановился на Сакуре. — Может, пройдём в пустую комнату? — Говори здесь, — резко ответила Сакура, громче, чем хотела. Любопытные взгляды тут же устремились к ним. — Ладно. Тогда здесь. — Кахё выпрямилась, кивнула и посмотрела Сакуре прямо в глаза. — Мне жаль, Харуно. Может, для тебя это ничего не значит, и я не могу исправить прошлое. Не жду прощения. Но я бы пожалела, если бы не сказала сейчас, пока есть возможность. Мне правда очень жаль. Напряжение в теле Сакуры спало. Что?.. Слова Кахё застали её врасплох, а её искренность — ещё больше. Конечно, Сакура предпочла бы никогда больше не видеть эту женщину. Вид Кахё пробуждал неприятные воспоминания. Сакура могла бы прожить всю жизнь, не встречаясь с ней, и всё было бы в порядке. И всё же, Кахё искала встречи с ней. И Сакура никак не могла понять, зачем она извиняется. Они почти не разговаривали. Кахё не причинила ей вреда. По крайней мере, напрямую. Бессмысленное путешествие через континент в составе отряда едва ли было поводом для извинений. Всё больше шиноби оборачивались, чтобы посмотреть, шёпот вокруг них усиливался. Сакура проклинала свою гордость за то, что не согласилась поговорить в уединении. Она наклонилась ближе. — За что именно ты извиняешься? — За свое участие в том, что с тобой случилось. За то, что я ничего не сделала, чтобы это предотвратить. Да, это были приказы Мадары, но… При упоминании его имени Сакура резко подняла руку, заставляя Кахё замолчать. Это явно не для чужих ушей. — Погоди. Секунду, — отрывисто сказала Сакура. Развернувшись, она направилась к стойке регистрации, игнорируя шепот за спиной. Парень за стойкой поднял голову, его глаза расширились. — Здравствуйте. Есть ли свободная комната поблизости? — К-конечно, Харуно-сама. Сто двенадцатая свободна. — Спасибо. Я ненадолго. Сакура жестом позвала Кахё за собой и повела её по коридору. Комната для осмотра была маленькой и тихой. Сакура включила свет, Кахё вошла и встала рядом с кушеткой, покрытой простынёй. Сакура опустилась на стул врача, развернув его лицом к Кахё. Её пальцы слегка постукивали по бедру. Ирония ситуации не ускользнула от неё. Если бы кто-то подошёл к ней с извинениями месяц назад в Конохе, она бы просто отмахнулась, лишь бы поскорее закончить разговор. Её бы не интересовало, почему и за что извиняются. Месяц назад её не волновали болезненные воспоминания. Всё равно это не изменило бы прошлого, а разговоры об этом лишь причиняли новую боль. Хотя, всего месяц назад она была уверена, что никто не говорит о войне. Была уверена, что все стараются даже не думать об этом. Но, может быть, она ошибалась. Может быть, дело не в том, что никто не говорил об этом. Может быть… просто никто не говорил об этом с ней. Избавление от печати открыло ей глаза на многое. Её мозг, словно одержимый, начал складывать пазлы, о существовании которых медик даже не подозревала. Если она задумается… Разве она не видела слёзы на глазах Хинаты, когда Наруто успокаивал её? Разве она не проходила мимо людей у Мемориала, делящихся воспоминаниями о павших товарищах? Разве Какаши не кивал в знак сочувствия, когда она заходила к нему в кабинет? Пытаясь спрятать боль глубоко внутри, Сакура отмахивалась от этих воспоминаний. Но, возможно, она просто отказывалась видеть правду. Вот женщина, о которой она почти забыла, рискуя быть отвергнутой, склоняется перед ней — куноичи из Конохи — чтобы поговорить о войне. Это не поступок человека, который не размышлял о прошлом. Она бы так не поступила. Сакура осознала это, и появление Кахё было как нельзя кстати. Прежде чем встретиться лицом к лицу с Саске, ей нужно было выговориться с Кахё. Хотя она редко это делала, Сакура знала, что говорить о прошлом не так уж и сложно, как ей казалось. Самое трудное — начать. И сегодня она решила, что пора начать этот разговор. Закрыв глаза, Сакура глубоко вздохнула. — Прости, что была резкой. Ты меня застала врасплох. — Всё в порядке, Харуно. Я пришла извиниться. Ты имеешь полное право на грубость. — Не думаю. Мне трудно всё вспомнить, но я не помню, чтобы ты сделала что-то, за что нужно извиняться. Я знаю, что многие присоединились к Мадаре против своей воли. В конце концов, ты вернулась на сторону Альянса. И… — Она сжала кулаки, заставляя себя вспомнить. — Ты однажды спасла мне жизнь. Так что, за что бы ты ни извинялась, мы квиты. Кахё напряглась, а затем её лицо осветила мягкая, благодарная улыбка. — …Я боялась, что ты будешь злиться и из-за этого тоже. — Когда-то злилась, — призналась Сакура, слегка улыбаясь в ответ. — Так что лучше извинись перед теми, кому ты действительно причинила боль. — Не волнуйся, я уже давно занимаюсь этим. Удивительно, но с тобой было легче всего. — Неужели? — Да, но я не виню их. Тебе тоже не стоит меня так легко прощать. Я сама решила вернуться, и я благодарна Мизукаге за этот шанс… Но меня никто не заставлял идти к Мадаре. Здесь многие это знают. Я просто потеряла сына. Его дзюцу обещало вернуть его, поэтому я…- Кахё запнулась, не в силах продолжать. Сакура почувствовала себя неуютно на стуле. Слова Кахё шли вразрез с её ожиданиями, и это признание тяжёлым грузом легло ей на сердце. — Видишь ли, мои собственные мотивы здесь совершенно ни при чём, и я не хочу утомлять тебя долгими историями, которые прозвучат лишь как жалкие оправдания, — наконец произнесла Кахё. — Главное, что я искренне раскаиваюсь. За всё, что сделала, и за то, чего не сделала, а ещё за тот разговор, что у нас состоялся, когда я была твоей охраной. С тех пор меня не покидает чувство вины. — О каком разговоре идёт речь? — В самом начале нашего пути, на первой же базе Мадары, здесь, в Стране Воды. Тогда я спросила, можешь ли ты вернуть погибших к жизни. Сакура почувствовала, как её желудок скручивается от неприятных воспоминаний, и ей стоило больших усилий сдержать гримасу отвращения. — Ах, вот оно что… — В тот момент я была настолько ослеплена этими глупыми слухами, что совершенно не подумала о последствиях своих слов. Лишь позже я осознала, насколько безрассудно и жестоко было даже предполагать подобное. — Оставь это, — отмахнулась Сакура. Ей сейчас как никогда хотелось говорить, но одна мысль об этом вызывала у неё приступ тошноты. — Меня уже сотни раз спрашивали об этом. Это не имеет никакого значения. — Нет, имеет. Я не должна была так поступать. Я прекрасно понимаю, что значит потерять близкого человека. Зная тогда, сколько горя ты уже пережила, и всё ещё надеясь на чудо… Мне очень жаль. Слышать эти слова от кого-то другого было странно и больно. Это было то же самое чувство, которое терзало её всякий раз, когда случайные люди пытались осторожно обойти стороной ту страшную историю, что родилась в огне войны. Если Сакура могла, то почему она потеряла стольких дорогих ей людей? Если такое чудо действительно возможно, то почему её друзья до сих пор мертвы? И, возможно, это был первый раз, когда кто-то другой открыто и прямо указал на ту глубокую рану, что этот вопрос причинял ей. По идее, это должно было принести ей хоть какое-то облегчение или утешение. Но этого не произошло. И тогда Сакура, пытаясь сменить тему разговора, спросила: — Твой сын погиб на войне?.. — вопрос прозвучал слишком резко и неестественно. Кахё тут же почувствовала себя неловко и заёрзала на месте. — Нет, не на войне. Хотя, наверное, можно сказать, что именно война его и убила… Мы жили в Стране Волн, и я до последнего надеялась, что нам удастся избежать всего этого ужаса. Но однажды, спустя три месяца после начала войны, он попал в самое пекло… В тот момент в городе не осталось ни одного врача — все они были призваны в союзную армию… И я была бессильна перед болезнью. Сакура попыталась восстановить в памяти хоть какие-то обрывки информации. А разве в самом начале войны не было объявлено о призыве на военную службу? Это было так давно, что она уже и не помнила. Как она и сказала Кахё — порой даже самые важные моменты прошлого стираются из памяти. Даже если такой приказ и был, он бы её никак не коснулся. Она бы просто не обратила на него внимания. Голова, глубоко зарытая в песок собственной боли, она часто упускала из виду, как другие страдают от своих собственных демонов. Хотя это, опять же, не было новым осознанием. Сакура понимала, что каждый раз, когда осознавала это, она была эгоистична — как другие рушились под той же войной, которая, как она постоянно верила, сломила только её. Её кратковременные проблески проницательности не означали, что она достаточно стабильна, чтобы что-то сделать с травмами других. И девушка не была достаточно цельной, чтобы снова не поддаться эгоцентризму, как только этот момент проходил.       Тем не менее, было хорошо, что она размышляла об этом, не отбрасывая эти мысли сразу. Прогресс, подумала куноичи. То, что она могла распознать что-то незначительное для себя — далёкое от собственного опыта — что навсегда изменило жизнь Кахё, и почти проникнуться этим. Что она могла сделать это без раздражения или защитной реакции. Маленькая победа, возможно. Но всё же победа. Человек, которым она была месяц назад, не смог бы этого сделать. — Ты злилась на Альянс? — спросила она тихо, но пытливо. Это причина, по которой ты присоединилась к Мадаре? — Когда-то злилась. — Поймав взгляд Сакуры, Кахё печально улыбнулась. — Но со временем я поняла, что это не их вина. И я пришла к выводу, что его уход тогда был своего рода милостью. Силы Мадары пришли в нашу маленькую деревню не прошло и трёх недель. Мой сын — унаследовал мою родословную. Его бы призвали вместе со мной. Я никогда не хотела для него жизни шиноби, поэтому он не обучался. Не думаю, что я смогла бы защитить его от той участи, которая могла бы его постигнуть, если бы он попытался сражаться в войне, к которой он не был готов. Сакура подумала о том, чтобы извиниться перед ней, как она обычно извинялась перед теми, кто потерял кого-то. Эта привычка заставила слова повиснуть на кончике её языка. Но она сдержала их. Потеряв стольких близких, Сакура прекрасно знала, что пустое сочувствие звучит как бессмысленная жалость. Кахё выглядела немного смущённой ещё секунду, затем потёрла висок и отмахнулась от этого жеста. — В любом случае. Хватит об этом. Я и так отняла у тебя слишком много времени. Я слышала, ты помогаешь нашему госпиталю. Мне пора тебя отпустить. Хотя разговор и не превратился в того монстра, к которому она готовилась в начале, не было причин затягивать его. Несмотря на то, что они провели вместе несколько месяцев, Кахё всё ещё была незнакомкой. Между ними было не о чем вспоминать, и то, что было, Сакура не хотела трогать. Поэтому Сакура кивнула, встала и направилась к двери. — Я, конечно, помогаю, но мой рабочий день уже закончился. У этой больницы главная проблема — острая нехватка персонала. И тут я, увы, бессильна, — произнесла Сакура, останавливаясь и открывая дверь. — Кстати, раз уж речь зашла об этом… Я помню, что ты неплохо разбираешься в техниках исцеления. Может, тебе стоит серьёзно задуматься о том, чтобы пройти обучение и стать полноценным медиком? Кири сейчас отчаянно нуждается в хороших врачах. — Я уже давным-давно поставила крест на жизни шиноби, — с лёгкой грустью ответила Кахё, выходя вслед за ней в коридор. Сакура иронично вскинула бровь, глядя на её жилет джонина. — Неужели? Кахё усмехнулась. — Ну, или почти поставила. У Мизукаге есть одно условие для всех, кто захотел вернуться в город: пять лет обязательной службы. Как только этот срок истечёт, я буду свободна от всего этого. — Какая досада, — искренне вздохнула Сакура. — С твоими способностями и родословной ты могла бы стать просто замечательным врачом. — То, что у тебя что-то хорошо получается, вовсе не означает, что ты обязана этим заниматься всю оставшуюся жизнь, Харуно. Иногда нужно и отдохнуть немного, это тоже важно. Мы все заслужили право на перерыв после всего того, что нам пришлось пережить. — Хм… — задумчиво протянула Сакура, следуя за Кахё по направлению к выходу из больницы и размышляя над простыми, но такими важными словами. Сначала Какаши, а теперь и эта женщина… Неужели они всерьёз задумываются о том, чтобы просто отдохнуть и ничем не заниматься? А что тогда делать ей самой, если у неё не будет ни больницы, ни каких-либо обязанностей? — Возможно, ты и права. У самого выхода из больницы Кахё вдруг остановилась и повернулась к ней. — Спасибо тебе большое, что выслушала меня. Сакура, не зная, что и ответить, ограничилась ничего не значащим: — Да… Не за что. По её мнению, как и в ситуации с извинениями, здесь не было никаких поводов для благодарности. Скорее, этот разговор стал для неё полезной подготовкой к тому, гораздо более важному разговору, который ей ещё только предстояло провести. Но Кахё, разумеется, об этом не догадывалась. — Передай от меня большой привет Саске, ладно? Я бы и сама ему всё высказала, но боюсь, что он и слушать меня не станет, — с лёгкой улыбкой предположила Кахё. — Когда всё закончилось, и он нашёл меня на базе Мадары, я попыталась поблагодарить его за то, что он всё-таки позволил мне вернуться домой, вместо того, чтобы просто убить на месте, но он меня полностью проигнорировал. Какой же он всё-таки невыносимый, правда? — Конечно, — небрежно ответила Сакура, в мыслях возвращаясь к его имени. Её нисколько не удивило, что Кахё знает о возвращении Саске и о том, что его не казнили. В конце концов, к этому моменту, наверное, уже весь мир был в курсе. Другое дело, что он, по идее, должен был находиться под наблюдением и не покидать пределов Страны Огня. — Я обязательно передам ему твой привет, как только вернусь в Коноху. — Да ты можешь и прямо сейчас ему всё передать, я не против. Не думаю, что он бросится меня искать из-за этого. Неужели это настолько важно? Сакура сильно сомневалась в том, что Саске вообще хоть как-то отреагирует на её слова. — Ладно, в таком случае, я могу просто отправить ему письмо, если хочешь, — предложила она, продолжая разыгрывать эту маленькую сценку. — Зачем ему писать письмо? Разве он сейчас не здесь, в Кири, вместе с тобой? Сакура слегка приподняла бровь, глядя на неё с лёгким недоумением. — Нет, его здесь нет. — А, это, значит, секрет? Не волнуйся, я всё равно никому ничего не скажу. Можешь быть спокойна. Яркое солнце, что было довольно необычно для Страны Воды, на мгновение ослепило Сакуру, когда они вышли из здания. Она прикрыла глаза рукой и с некоторым опасением посмотрела на Кахё. То, что он вернулся и был помилован — это одно, но никто не должен был знать о его приезде сюда. Разве что, может быть, сам Мизукаге — хотя она никак не могла себе представить, что Мизукаге станет рассказывать бывшему нукенину о присутствии Саске в их деревне. И раз Кахё просит её передать ему привет, значит, он и сам с ней никак не связывался.       Неужели Суйгецу проболтался? Или, может быть, кто-то всё-таки видел Саске в их лагере, за городской чертой? Неужели Орочимару уже плетёт интриги, спустя всего несколько дней после своего воскрешения? Как бы там ни было, сейчас важнее решить эту проблему, а потом уже думать обо всём остальном. — Нет, его здесь и правда нет. Разве ты ничего не слышала? Он сейчас под наблюдением в Конохе, — твёрдо ответила она. Кахё скептически скрестила руки на груди. — Харуно, я наблюдала за вами двоими целые месяцы. Даже если бы я его сейчас не увидела, я бы всё равно знала, что он найдёт способ последовать за тобой, стоило мне только услышать, что ты направляешься в Кири. Этот мальчишка просто не мог и дня прожить, не зная, где ты и что с тобой. С этими словами она кивнула в сторону тропинки, что тянулась позади Сакуры. Обернувшись, Сакура увидела то, что заставило её глаза широко раскрыться от изумления, а дыхание — замереть в груди. Мир вокруг неё, казалось, на мгновение застыл на месте. Где-то вдалеке щебетала маленькая птичка, и лишь тогда Сакура моргнула, словно очнувшись от наваждения, и вспомнила, где она сейчас находится — посреди незнакомого города, рядом с женщиной, которая ещё совсем недавно была её врагом. Как же ей сейчас поступить? Признать очевидное? Отмахнуться от этого, сделав вид, что ничего не заметила? Или же попытаться выкрутиться, придумав какое-нибудь правдоподобное объяснение? Не зная, как правильно отреагировать в присутствии Кахё, несмотря на её явные поддразнивания, Сакура постаралась сохранить невозмутимое выражение лица и медленно перевела взгляд обратно на собеседницу. Впрочем, сейчас и не нужно было никак реагировать. Скорее всего, ей просто показалось. Он никогда не приходил к ней вот так, по собственной воле. И не придёт сейчас. Особенно после того, как она накричала на него и ушла, хлопнув дверью. — Всё-таки я уже достаточно стара, чтобы отличить потерявшегося щенка от обычного прохожего, — закончила свою мысль Кахё, хитро улыбнувшись. Затем она протянула ей руку, явно намекая на прощание. -В следующий раз, когда будешь в Кири, если, конечно, захочешь, я буду рада, если мы сможем спокойно посидеть и немного поболтать обо всём на свете. Береги себя, Харуно. Сакура, всё ещё находясь в каком-то оцепенении, машинально пожала ей руку и проводила взглядом, пока её силуэт окончательно не растаял вдали. Ей было почти страшно сейчас обернуться — страшно от того, что разум, после стольких долгих минут, когда она заставляла себя двигаться вперёд, мог сыграть с ней злую шутку и создать новое, пугающее её видение в качестве своеобразного наказания за слабость. В конце концов, надежда всегда приносила с собой лишь самые горькие разочарования. Потому что там, позади неё, всего в каких-то двадцати ярдах от неё, на простой, выветренной от времени скамейке, Сакура, как ей показалось, только что увидела шиноби, одетого в стандартное снаряжение АНБУ Конохи. Сова-маска полностью скрывала его лицо от её глаз. Он сидел, слегка сгорбившись и опустив локти на колени, а его руки были сложены перед самым ртом в хорошо знакомом ей, задумчивом жесте. Поза, которая была настолько характерной для Саске Учихи, что любой человек, который провёл с ним хотя бы крохотную часть своей жизни, узнал бы её без малейшего сомнения. Сегодня утром, находясь в состоянии сильного потрясения и не имея возможности до конца осознать и принять то, что принесло с собой снятие проклятой печати, она твёрдо стояла на своём — на этот раз он сам придёт к ней. На этот раз именно он будет тем, кто сократит это мучительное расстояние между ними. И всё же сегодня днём, после долгих и мучительных размышлений и самоанализа, куноичи наконец-то признала, что на самом деле не имеет никакого значения, кто именно сделает первый шаг. Гораздо важнее было то, чтобы этот разговор, наконец, состоялся. Конечно, это внезапное изменение её точки зрения, возможно, было отчасти связано с тем, что она, в глубине души, искренне не верила в то, что Саске вообще способен прийти к ней первым. И вот, прямо сейчас, она снова поймала себя на мысли, что готова уступить и пойти к нему навстречу. Из чувства ли прогресса, или же по старой, въевшейся в кровь привычке, или же из-за той слабости, от которой она никак не могла избавиться. Какой бы ни была причина, именно туда она и направлялась, пока её неожиданно не остановила Кахё в больничном вестибюле. Чтобы узнать, наконец, правду, которая скрывается за теми стенами, что он воздвиг вокруг себя, как она всегда это делала. Но позади неё, на скамейке — если это не игра воображения — Сакура не хотела надеяться. Опыт научил её бояться надежды, но — Если Саске сидел там — …Это выглядело как ожидание, не так ли? Это выглядело так, будто он пришёл к ней.