Завет

Сакура, словно в трансе, подошла к скамейке. Только когда она остановилась перед ним, слабая искра надежды вспыхнула ярче. Она смотрела на совиную маску, скрывавшую его лицо. На широкие плечи, на силуэт тела, на пыльные сандалии. В её памяти всплывали детали его внешности: шрам над коленом, след от раны на рёбрах, родинка за ухом. Она даже могла представить его неизменное пустое выражение, увидеть кольца Риннегана в его глазах. Его чакра не окутывала её, как прежде, его мысли не переплетались с её собственными. Но, как всегда, в его присутствии мир вокруг становился ярче, дышать было легче. Он вернулся, он был в безопасности. Но что-то было не так. Это был Саске, он действительно был здесь. Это было реально. Он ждал её, как она и хотела. Но почему она не чувствовала того, что ожидала? Где было то волнение, то оцепенение, та болезненная любовь, которая всегда её преследовала? Она чувствовала лишь смутное облегчение, но… Что-то было не так. Не было никакой явной проблемы, которую она могла бы назвать. Первоначальный шок от его появления прошёл, и осталась лишь пустота. Пустота, которая казалась странной и неестественной. Раньше его присутствие вызывало в ней гораздо более сильные чувства. Сейчас он казался… другим. Но он не изменился внешне. — Сакура… Нам нужно поговорить. Слова матери, сказанные много лет назад, всплыли в её памяти. Мужчины, получив власть, любят играть в богов, — говорила она. Это было вскоре после того, как Сакура поступила в Академию. Она не помнила, что вызвало этот странный разговор. Никогда не доверяй мужчине, который воображает себя богом. Тогда эти слова не имели для неё смысла. Боги были богами, а мужчины — мужчинами. Саске, видя её молчание, повторил: — Мы можем поговорить? — и медленно протянул руку к её руке. С годами, накопив опыт, Сакура признала, что слова матери не были лишены смысла. Власть действительно порой развращала мужчин, но не всех. Некоторые использовали её во благо, другие же стремились к полному освобождению от бремени власти. Каждый человек реагировал на власть по-своему, и нельзя было судить всех по одному шаблону. Возникал вопрос: кто же тогда играл в бога? И что боги сделали для неё? Мир был повержен человеком, и человек же пытался его восстановить. Боги же отвернулись, оставив смертных на произвол судьбы. Кто виноват больше: человек, чей пепел засыпал континенты, или боги, равнодушно наблюдавшие за гибелью своего творения? Кто же кого имитировал? Глядя на Саске, скрытого за маской, Сакура начала понимать своё странное равнодушие. Ещё недавно она видела в нём нечто божественное, хотя и не могла объяснить, почему. Но большую часть времени он был для неё источником мучений. Его рука была тёплой, как и её собственная. Он был смертен, как и она, способный на боль, слёзы и ошибки. Он напоминал ей незнакомца из прошлого, человека в маске кошки, молчаливо наблюдавшего за Орочимару. То сияние, которое она когда-то видела, исчезло. Она не чувствовала прежнего желания угодить ему, добиться его внимания. Всё казалось чужим. Она не понимала, когда и как возвела его на такой пьедестал. И почему сейчас он казался обычным человеком. Может быть, он всегда был таким для всех, кроме неё. Может, бога никогда и не было. — Да, — сказала она. — Давай поговорим. Они сидели на ветке дерева, скрытые от посторонних глаз, наблюдая за городом. Влажный воздух Страны Воды обволакивал их. Сакура сняла медицинский халат и ждала. Она могла задать сотню вопросов, но молчала, ожидая, что Саске начнёт разговор. Несколько минут спустя Саске нарушил тишину. — Слушай, я… — он запнулся. — Ты же знаешь, я не силён в этом. Помоги мне. — Ты хотел поговорить, — напомнила Сакура. — Да, но я не знаю, с чего начать. На что ты обижена больше всего? Сакура вздохнула. Он действительно не умел вести такие разговоры. Они могли бы просидеть здесь весь день. — Ты готов говорить? — спросила она. Саске кивнул. — Угу. — Ты не сбежишь снова? — спросила Сакура. — Это ты сбежала, — напомнил ей Саске. Она отмахнулась от его колкости, хотя в его голосе промелькнула насмешка. — И ты не будешь язвить? — Нет, Сакура. Я буду говорить серьезно. Сакура вздохнула, решив дать ему последний шанс. Ей нужно было это, да и гордость уже была укрощена. — Сними маску, — попросила она. — Я хочу видеть твое лицо. Он задумался на мгновение дольше, чем она ожидала. — Здесь слишком открыто, возле ворот. — Мы можем осмотреться, — предложила Сакура. — Если хочешь, чтобы я снял маску, вернемся в лагерь. Я не хочу рисковать. Но в лагере их ждали Орочимару и Суйгецу. Саске не оставил бы Саннина без охраны. Они слишком часто видели их вместе, слышали их разговоры. Между этой четверкой почти не осталось секретов. Но Сакуре нужно было уединение. Это был слишком личный разговор. — Тогда хотя бы скажи, что ты чувствуешь, — попросила она. — Я не вижу твоего лица. Она понимала, что и с лицом он мог бы скрыть эмоции, но это было проверкой. Готов ли он говорить откровенно? Попросить его описать чувства было самым простым способом это выяснить. Ему это давалось с трудом, и он мог легко уклониться, предложив вернуться в лагерь. Она приготовилась к отказу. Но Саске неожиданно взял её руку, положил на колени и провел пальцем по её шраму на месте мизинца. Прикосновение было нежным и странным. — Я нервничаю, — признался он. — Почему? — удивилась Сакура. — Ты ведь помнишь, что произошло в Стране Молний? — спросил Саске, прижав её руку к бедру. — Я могу об этом говорить, значит, и ты должна. — Начни с этого. Почему ты мне не рассказал? Я понимаю, что ты не мог, когда мы были с Мадарой, но в Конохе ты мог сказать правду. Я не должна была узнавать об этом так поздно. — Я пытался. Много раз. Даже когда охранял тебя. Дзюцу, которым я запечатал твои воспоминания… — Саске вздохнул. — Когда появился Орочимару, мы его немного изменили. Он сказал, что так оно будет держаться лучше. Я не знаю, что пошло не так, но после этого никто не мог рассказать тебе, что произошло. Я спешил… Может, я накосячил. Или это была уловка Орочимару. Это звучало правдоподобно, но… — Тогда как Шикамару узнал? Очевидно, что он знал. Иначе Какаши не доверил бы ему быть твоим контактом. — Наверное, Какаши рассказал. Мы могли говорить об этом с другими, но не с тобой напрямую. Как будто слова застревали в горле. Когда Сакура вырвала руку, он добавил: — Я говорю правду. Спроси Какаши или Суйгецу. — Ты мог снять это дзюцу раньше, — заметила Сакура. — Я тоже пытался. Мы встроили его в печать Орочимару. Она не могла быть снята сама по себе. Это слишком удобно, — мелькнуло у Сакуры в голове. Но вслух она ничего не сказала, не желая вступать в спор. К тому же, слова Саске звучали правдоподобно. У него не было причин лгать. Шикамару же, как правило, не скрывал информацию. Он бы рассказал, если бы мог. Однако, спустя мгновение, Сакура осознала, что это не так. После войны Шикамару многое скрывал от неё. Да и во время войны, возможно, тоже. Они давно перестали быть теми наивными детьми, которые делились друг с другом абсолютно всем. Каждый раз это открытие ранило её, словно удар. Но, как и всегда, она отодвинула боль на задний план. Сейчас были более важные вопросы. Не время было размышлять о том, как сильно изменились её друзья. Если не Шикамару, то у кого она могла проверить слова Саске? У Какаши? Он всегда был скрытным. И после того, как он позволил ей уйти, она сомневалась, что он захочет делиться информацией. — Наруто знает, что произошло…? — В Стране Молний? — Саске пожал плечами. — Если бы знал, то сказал бы. Значит, Наруто, скорее всего, не знал. Сакура понимала, почему Какаши не рассказал ему. Шикамару, зная об оптимизме Наруто, мог посчитать, что эта информация лишь добавит ему ненужное бремя. Но Курама, наверняка, почувствовал, как истощилась её чакра. Он должен был знать, что Саске вытащил её. Почему Девятихвостый молчал, оставалось загадкой. Сакура понимала, что должна возмутиться от имени своего лучшего друга. Они снова скрыли от него правду, от будущего Хокаге, от того, за кого Коноха так упорно боролась. Он не знал, кто его спас и как его товарищ оказался в плену. Наруто ненавидел, когда от него что-то скрывали. Но вместо возмущения Сакура почувствовала облегчение. Как бы эгоистично это ни было, для неё было лучше, чтобы Наруто не знал. Он бы лишь чувствовал себя виноватым, зная, что она сделала для него. Она устала видеть эту жалость в его глазах. Итак, не Наруто. Не Какаши и не Шикамару. Кто же тогда? Сакура задумалась. …Суйгецу. Да, Суйгецу рассказал бы ей. Он не умел хранить секреты. Она посмотрела на бледный горизонт. Осознание того, что бывший враг, который знал её лишь в самые тяжёлые моменты, был единственным, кому она могла доверять, вызвало у неё странное чувство. Сакура поняла, что Саске снова заговорил, лишь когда он произнёс половину фразы. — …Орочимару был мёртв. Если бы я не мог снять печать, я решил, что лучше тебе не знать. Я думал, ты возненавидишь меня, если вспомнишь. Или, что ещё хуже, ты будешь винить себя. Поэтому… я планировал умереть с этой тайной. Чтобы ты жила без этого бремени. — Опять это? — фыркнула Сакура, но без злости. — Ты думал, это сделает меня счастливой? — Я был готов взять вину на себя. — Это не ответ. Печати могли сломаться, когда ты умрёшь. Я бы всё равно вспомнила. — Возможно, — согласился Саске. — Я бы не пережила твою смерть. — Со временем ты бы смирилась. Сколько раз они повторяли этот разговор? Три? Пятьдесят? С ним всё всегда сводилось к этому. Они ходили по кругу, надеясь, что молния не ударит в то же дерево. Она уже столько раз это слышала, что могла бы повторить этот диалог во сне. Но она пошла за ним не для этого. Сакура понимала, что Саске должен был ей всё рассказать, хотя, возможно, и не мог. И его глупая идея пожертвовать собой ради деревни, который его ненавидел, и ради неё, не знавшей причин, казалась абсурдной. Но разве она сама поступала лучше? — Делай, что хочешь, — пробормотала она, скорее себе, чем ему. — Сейчас это не имеет значения. Он был жив, и это было главное. Зачем ворошить прошлое, когда между ними стояла другая, более насущная проблема? — Но ты говорил это всерьез? — спросила она, не желая откладывать разговор. — Да. Я знал, что меня обвиняют. Я вернулся, зная, что меня казнят. Сакура пристально посмотрела на него. — Нет, Саске. Ты прекрасно понимаешь, о чём я. — Сакура дала ему время собраться с мыслями. — Ты говорил всерьёз, когда сказал… в Стране Молний? В том воспоминании? — Она понизила голос, словно делясь секретом, чтобы он не смог увильнуть. — Ты сказал, что любишь меня. Она не видела его лица, но чувствовала, что Саске смотрит на неё. — А тебе как кажется? — спросил он. — Почему ты уходишь от ответа? Несколько минут назад ты был таким разговорчивым, — огрызнулась Сакура. — Я же сказал, — его голос стал тише. — Я не силён в этом. Сакура закатила глаза. Зачем он это повторял? Пытался вызвать жалость? Раньше это могло бы сработать. Обычно её раздражала его неуклюжесть, но сейчас, когда они не спорили, когда он пытался быть откровенным, она вспоминала его непростую жизнь. Ни семьи, ни друзей, только извращённый наставник, манипулировавший им. Саске вырос в одиночестве, скрывая свои чувства. Это напоминало Сакуре детей из клиники, которую она строила в Конохе. Но у Саске не было клиники в детстве. Он вырос, не изменившись, и, возможно, именно это помогло ему выжить. Она смотрела на него не как на бога, а как на обычного человека, который долгое время пытался им казаться. Вместо раздражения она почувствовала жалость. — Тебе не нужно быть красноречивым. Просто ответь на один вопрос. Ты говорил это всерьёз? Да или нет? — Да. — Это правда? — Да, Сакура. — Это не печать? — Это три вопроса. Сакура нахмурилась. — Ты обещал говорить. Сейчас не время для шуток. Я не в настроении. — Хорошо, что Учиха не шутят. — Когда она попыталась встать, он мягко схватил её за руку. — Ладно, не уходи. Дело не только в печати. — Не только в печати? — этот полуотказ прозвучал как пощечина. — Значит, часть всё же была…? — Я хотел сказать, что не… можешь перестать пытаться встать? Пожалуйста. Я изо всех сил стараюсь. — Сакура не заметила, как снова начала двигаться. — Что ещё ты хочешь услышать? Нет, печать не изменила моих чувств. Она лишь усложнила игнорирование того, что я годами успешно игнорировал. Но сказал бы я тебе без печати? Действовал бы? Не могу сказать, Сакура. Он начал неплохо, но это только ухудшалось. Разве это должно было всё исправить? — Ладно. Понятно, — монотонно произнесла она. — Мы бы, наверное, никогда не встретились, если бы не печать, — добавил он, словно это всё объясняло. — Верно. — Ты снова расстроена? — Нет. — Да, хотя он уже не мог этого слышать. Лгать ему стало так легко. И когда всё, что он говорил, было правдой, что ещё ей оставалось, кроме как лгать? У неё не было контраргументов. Они, вероятно, не встретились бы. Саске точно бы не признался. Он не собирался возвращаться домой, так как планировал умереть. И, честно говоря, она тоже не ожидала выжить. Словно читая её мысли, он добавил: — Если ты не скажешь, я не узнаю. — Если ты не знаешь, — огрызнулась она, — не утруждайся. Это был несправедливый ответ, и она это понимала. Харуно знала, что не имела права обижаться на правду. Она готовилась к этому разговору весь день, зная, что он будет неприятным. И понимала, что сама его усложняет. Но всё равно не могла избавиться от комка в животе. Он так плохо справлялся, что это и её делало хуже. Или, по крайней мере, ей хотелось в это верить, вместо того чтобы признать, что она и сама никогда не была хороша в этом. Старые привычки умирают медленно, горько подумала она. — Сакура… Ну же. — Его усталый тон заставил её почувствовать себя ребёнком. Тем более, когда она ответила лишь: — Что? — …Если бы ты не была контактом, я бы следовал первоначальному плану, — медленно объяснил он. — Союзники, возможно, всё равно бы победили. А если бы я выжил, меня бы казнили. Прошло бы больше десяти лет с тех пор, как я покинул Коноху. Не было бы причин говорить тебе о чувствах, которые я сам отверг. — Ты бы умер, позволив мне думать, что ты меня ненавидишь? — Разве это не лучше, чем говорить тебе что-то бессмысленное, когда уже слишком поздно? Я уже принял свою судьбу. Уставившись на чужие ворота, Сакура сжала челюсти от раздражения. — Это так жестоко, Саске. — Да. Я изо всех сил старался быть жестоким и держать дистанцию. Сначала. Когда мог. Ведь я не собирался выжить, даже с тобой в качестве контакта. Но… это было трудно. — А если бы не было печати? — спросила она. — Если бы я была контактом, но мы не заключали договор? — Я говорил искренне. Я чувствовал это уже давно. Печать, возможно, ускорила события, но работая так близко с тобой так долго… Это было бы трудно и без неё. Её мысли зацепились за прошедшее время — за «чувствовал». — И что ты чувствуешь ко мне сейчас? — Разве это не очевидно…? Как ты думаешь, почему изменились все мои планы? Почему я здесь и говорю об этом? Почему Саске всегда отвечал на её вопросы вопросами? Для того, кто жаловался, как много она требует от него разговоров, у него был талант без необходимости затягивать беседы. — Если ты мне не скажешь, я не узнаю, — передразнила она, бросая его слова обратно, как кунай. Затем, почти сразу же, она поморщилась. Для того, кто жаловался, как мало он говорит, у неё был талант без необходимости провоцировать его. Особенно сейчас, когда он открывался и был откровенно сговорчивым по стандартам Саске Учиха. С отработанным усилием куноичи проглотила рефлекторную защиту, которую он, казалось, всегда вызывал. — Извини. Я имею в виду, тебя трудно понять, Саске. Очень трудно, и я больше не хочу ничего предполагать. Просто скажи мне прямо. Думаю, я заслуживаю этого от тебя, разве нет? — …Заслуживаешь. — Саске провёл рукой по волосам. Подождав, она увидела, как он наклонился вбок и опёрся рукой на ветку. Через мгновение его маска скользнула в сторону от неё. — Ты помнишь, когда мы посещали поместье? Он уходит от ответа, подумала она. — Я заслуживаю этого, но ты не скажешь мне? — Скажу, — ответил он твёрдым голосом. Что-то в этом тоне заставило её замолчать, её взгляд быстро скользнул по его позе. Всё в нём ожесточилось, как броня, которую надевают перед боем. Словно они были на войне, и он был готов сражаться. Настолько, что её собственное тело отреагировало, напрягшись инстинктивно. — В поместье я говорил тебе, верно? Я всегда думал, что проклят, — продолжил он. — Все, кого я когда-либо любил, расплачивались за это. И в тот момент, когда я признался в своих чувствах, ты тоже расплатилась. Каждый день, который ты провела с Мадарой, я думал только об этом. Как это было моей виной. Каждая мышца в её теле напряглась. Слишком сильно натянулась между прошлым и тем, чем становился этот момент. Это было в устойчивости его слов, в неподвижности воздуха вокруг них, в её растущем желании сбежать, несмотря на отчаянное желание услышать… Он собирался столкнуть их с очередного обрыва. Потому что Саске никогда не говорил так о ней. О своей семье, да. Иногда, в мимолётных мыслях или смутных снах, она слышала этот быстрый ритм и тонкую убеждённость. Но никогда о ней. — Поэтому я был готов отпустить тебя. Я хотел, чтобы это освободило тебя от… чего бы это ни было. Я бы умер, чтобы ты нашла более лёгкую, счастливую жизнь, потому что я не уверен, что это со мной. Если это не любовь, Сакура… Я не знаю, что это. Это не было похоже на сказку, которую разыгрывали дети на площадке Академии, с пафосными жестами и блеском, с клятвами, произнесенными шепотом под сплетенными из одуванчиков венками. Маленькие девочки не мечтали бы о таком, не рассказывали бы мамам о своих романтических фантазиях. Это было признание, пропитанное виной и самопожертвованием, омраченное проклятиями и близостью смерти, лишенное обещаний вечной любви. Это было что-то более мрачное, запутанное и реальное. — Любовь Учиха — проклятие, — прошептал Саске, его голос дрожал, словно он говорил о чем-то опасном. — Я сам не понимаю, как позволил себе так далеко зайти. В его голосе звучала боль, хотя Сакура не пыталась ничего из него вытянуть. Она просто хотела знать, остались ли его чувства прежними, даже без печати. Ему достаточно было сказать: Да, я люблю тебя. Или, зная Сакуру, она бы удовлетворилась простым: Мои чувства не изменились. Но вместо этого он говорил слишком много, и это причиняло боль. — Саске, не нужно… — Послушай, — перебил он. — Меня тошнит от мысли о том, через что ты прошла. И всё из-за того, что я позволил себе проявить к тебе симпатию перед Орочимару. И ты, несмотря на опасность, которую я представляю, несмотря на боль, которую я причиняю, — он горько усмехнулся, — ты продолжала возвращаться. Ты всегда появлялась передо мной, как бы я тебя ни отталкивал. Что мне оставалось делать? Нет, это не было сказкой. И, возможно, никогда не будет. Он даже ругался на неё. Но что ей оставалось делать? Под слоем напряжения и боли, под грузом воспоминаний, после всего, через что они прошли, даже перед лицом этого сурового признания… Она видела его детство. Вот Саске, пятилетний мальчик, ест рисовый шарик, сидя на перилах. Вот восьмилетний Саске, спорящий с Наруто и побеждающий его в дуэли перед всем классом. Вот радость, когда их имена называют вместе при формировании команд. Вот надежда, когда двенадцатилетний Саске говорит ей, что она самая умная в отряде. Вот верность, когда она умоляет тринадцатилетнего Саске позволить ей предать Коноху вместе с ним. Вот принятие, когда ее кунай замирает за его спиной, и она не может нанести удар. Вот желание, когда двадцатиоднолетний Саске моется рядом с ней в реке. Вот сожаление, когда она просит прощения за рану, которую нанесла себе сама. И, прежде всего, любовь. Такая сильная любовь, от которой она никогда не сможет избавиться. Что ей оставалось делать? Это было признание Саске, сырое, сложное, такое, как он сам. — Ты всегда ставила меня в тупик. Рядом с тобой я жалею, что ношу имя Учиха, — признался он. — Я бессилен перед этим проклятием, оно тянет меня на дно снова и снова. Я проиграл тебе столько раз, что сбился со счёта. Я не тот, кого ты заслуживаешь. Я всегда говорю не то, что нужно. Я не умею вести себя, как ты хочешь. Сакура удивилась, услышав такие слова. Казалось, он признавался в любви, хотя в его голосе слышалась скорее горечь. Его чувства всегда были острыми, словно лезвия, и полными сожаления. В них не было и капли тепла. Но почему-то от этих слов её бросило в жар, а напряжение в мышцах сменилось чем-то совершенно иным. Сакура чувствовала, что с ней что-то не так. Саске наконец повернул к ней голову, и Сакура пожалела, что он не снял маску. Какое выражение было на его лице, когда он изливал душу? Не над её окровавленным телом на поле боя, не в чужой палатке, где они прятались. А здесь, в тихом лесу, под тёплым солнцем, в мирное время. Без приказов и обязательств. Без печати. — Если я теряю волю, лишь увидев, как ты дрожишь, как это назвать иначе, чем любовью? — спросил он. — Дом для меня — это больше не Коноха. И когда я думаю о Конохе, я думаю не о семье. Коноха — это там, где ты, Сакура. Там, где ты, я чувствую себя дома. Сакура сглотнула. — Сними маску, — прошептала она, прежде чем он успел её прервать. — Нет. Если меня поймают, у тебя будут проблемы. В этом-то и дело — любовь Учиха не приносит ничего хорошего. — Он опустил локти на колени и словно сжался. — Тебя даже не должны видеть со мной так далеко от Страны Огня. Я не знаю, что мне делать. — Сними, чёрт возьми, маску, Саске. На секунду Сакуре показалось, что он снова откажет. Но потом Учиха медленно, словно нехотя, снял маску и держал её в нескольких сантиметрах от лица, будто решая, бросить её с ветки или приклеить обратно. — Посмотри на меня, — приказала куноичи. Он закрыл глаза, опустил плечи, и маска упала ему на колени. Он словно собирался сбежать. Но когда он наконец посмотрел на неё, один его глаз был холодным и настороженным, фиолетовым, а другой — горящим, алым. Сердце Сакуры бешено заколотилось. Она хотела сказать ему, что он не виноват. Что то, что произошло в Стране Молний, не его вина. Она хотела обсудить всё, что произошло, и поставить точку. Но при виде его шарингана и напряжённой складки между бровей, она не смогла произнести ни слова. Сакура шесть с половиной лет мечтала о другой жизни. О другом времени, о другом месте. Где ей не придётся ничем жертвовать, где никто не пострадает, где все будут счастливы. Несбыточная мечта. Долгие годы, гораздо дольше шести с половиной, Сакура считала, что Саске — часть этого невозможного мира. Жизнь с ним казалась сном, прекрасным и ярким, но недостижимым, как боль после пробуждения. Он становился ближе во время поцелуев и отдалялся во время ссор. Он был недосягаем, что бы она ни делала. Предназначался лишь для той версии их самих, что не знала войны, горя и любви, несущей слишком много последствий. Он был запретным плодом, недоступным в этом мире. С этим фактом она смирялась бесчисленное количество раз. Но сейчас его пронзительный взгляд не казался недостижимым. Его болезненное, торопливое признание не казалось несбыточным. Что, если…? Мантры, которыми она успокаивала себя, пронеслись в её голове, словно предостережение. Она не должна надеяться. Не должна раздувать из мухи слона. Не должна искать смысл в пустых словах. Но это не была муха, верно? Его слова не казались пустыми. Чёрт возьми, как ей было не надеяться? Она — его дом? Он снова и снова возвращался к ней? Зачем он говорил ей это, если не хотел, чтобы она надеялась? Она не могла остановить надежду, расцветающую в её сердце. Горло сдавливало, глаза горели. Она была больна надеждой и больше всего надеялась… Что, если она ошибалась? Что, если Саске — это то, что она могла иметь? Разве она не заплатила достаточно за это? Почему он мог принадлежать ей только в другой жизни? Почему она не могла получить хоть что-то в этом проклятом мире? — Ты говоришь, что любишь меня, верно? — старые привычки умирали медленно. Она не могла не попросить ещё одно подтверждение этой головокружительной надежды. Саске вздрогнул и нахмурился. — Разве я только что… Ты не слышала, что я сказал? Это было неуместно. Не было ничего смешного. Саске хмурился. Он был на виду у Кири, он не должен был покидать Коноху, он не ответил простым «да», и это было совсем не то, чего хотела бы юная Сакура, но… Сакура откинула голову назад и засмеялась. Слёзы радости текли по её щекам. — Саске, это всё, что мне было нужно от тебя! Тебе не нужно было делать ничего другого! Она наклонилась и поцеловала его. Он едва успел удержать их от падения с дерева. Её руки коснулись его лица, и она спрятала смех в его волосах. Он пришёл. Он был здесь. Он любил её. Наконец-то он сказал это, просто потому что она попросила. Впервые с тех пор, как он покинул их родину, Сакура почувствовала, как мир вокруг неё пришёл в движение. После того, как она нашла его на той тёмной мощёной дороге 11 лет назад, она могла с уверенностью сказать: Саске вернулся домой.